Шелковый синдикат

— Почему вы так уверены, что я откажусь?

— Я не уверена. — Агнес убрала руку и посмотрела на меня прямо, без сочувствия и без вражды, как смотрят на ткань, которую собираются проверить на разрыв. — Но прежние хозяева говорили «посмотрим» каждую неделю, пока станки не вставали. Вы можете сказать «посмотрим», только учтите, что в пятницу это будет слышно во всём корпусе.

Я посмотрела на листок. Потом на станок номер семь, который стоял в дальнем ряду с открытой крышкой и опущенным челноком, словно ждал, что его кто-нибудь наконец доделает.

— К пятнице, — сказала я. — Решение будет.

Агнес кивнула один раз и вернулась в контору, не закрывая за собой дверь. Из цеха донёсся гул привода, медленно набирающий обороты, и я поняла, что дневная смена уже пришла, а я всё ещё стою на сквозняке с листком в руке, и мне нужно спешить.

* * *

Склад красителей находился в торце корпуса, за красильным отделением. Туда вела либо дверь из красильни, где меня уже видели, либо наружная железная лестница со стороны Зелёного канала. Я выбрала лестницу. Меньше глаз, меньше вопросов о том, зачем хозяйка лезет туда, где пахнет серной кислотой и мокрым камнем.

Ступени обледенели за ночь. Я держалась за поручень, который был ледяным даже через перчатку, и думала о том, что дед, наверное, поднимался здесь каждое утро, в любую погоду, с папиросой в зубах и с ключом в кармане жилета. Он никогда не брал меня с собой. Говорил, что на складе ничего интересного для девочки нет, кроме запаха, а запах у красителей такой, что потом неделю не отмоешься от волос.

Ключ я нашла в конверте, в котором Джулиан оставил письмо. Не сразу. Сначала я решила, что это ключ от его шкафа, и весь вечер перебирала связку от дома, пока не сообразила, что зубцы у ключа другие, мельче и резче, с тем самым заусенцем, который делают только в одной мастерской на Кузнечной улице. Дед ходил туда двадцать лет. Мастер там тоже, наверное, давно умер, но ключ работал.

Дверь подалась с сухим скрипом. Внутри пахло так, как я и ожидала: пыль, железо, а поверх всего — сладковатая горечь протравы и что-то едкое, похожее на сырой уголь. Я зажгла фонарь. Стеллажи вдоль стен были пусты, только на нижней полке стояли жестяные банки без этикеток, покрытые слоем серой пыли. На одной из них кто-то вывел мелом цифру «3», и эта цифра выглядела свежей. Я отметила это и тут же отогнала мысль. Склад закрыт, ключ один, и даже Агнес не стала бы писать на банках мелом, она предпочитала чернила и аккуратность.

Дальняя стена была обшита дубовыми панелями. Они потемнели от времени и от масла, которое всё равно просачивалось сквозь поры, сколько бы ни мыли. Я провела ладонью по дереву, ища то, что искала. Третья панель справа от окна чуть отходила от стены, если нажать у самого края. Я нажала. Щёлкнуло глухо, как сломанная пружина в часах.

За панелью был не тайник в привычном смысле, а узкая ниша, глубиной в локоть, обитая листовым железом. Внутри лежала тряпичная папка, перевязанная бечёвкой, и поверх неё — тетрадь в чёрном коленкоре, с потёртыми углами. На обложке ничего не было написано. Только кляксой отпечатался след от пальца, и в этом отпечатке было что-то от деда: он всегда писал правой рукой и держал перо слишком крепко.

Я села на бочку прямо в пальто и открыла тетрадь.

Первые страницы были расчётами. Мелкий почерк деда, с сокращениями, которые я помнила по старым счетам: «осн.» — основа, «ут.» — уток, «пл.» — плотность. Потом шли таблицы: температуры, проценты, веса. Дед вёл учёт по дням, как ведут журнал смен, и каждая запись начиналась с числа и часа. Я перелистывала медленно, потому что не верила глазам. Потом начала верить, и руки у меня стали неловкими, как после долгой работы на холоде.

Формула была записана на отдельном листе, в самом конце, и озаглавлена одним словом, подчёркнутым дважды: «Живой». Ниже стояло полное название, которое дед, видимо, не решился произнести вслух: «Шёлк с переменной плотностью, отзывчивый к теплу». Состав волокна шёл сразу, без предисловий. Основой служил обычный тутовый шёлк, но в прядь вводилась добавка, которую дед называл «крошкой». Он не объяснял, что это такое. Только указывал пропорции и температуру, при которой нить начинала «дышать». Так и было написано: «дышит при 34 градусах, сжимается при 20, светлеет при 40». И приписка на полях, другими чернилами, более нервным почерком: «Не сушить на солнце. Не хранить рядом с углём».

Я закрыла тетрадь и положила ладонь на обложку. Коленкор был тёплым. Наверное, от моей руки, потому что склад совсем не отапливался.

Поначалу мне просто хотелось смеяться. Я представила, как рассказываю об этом в банке. Пристав Корвин, который описывал нашу люстру и не смог назвать цену фарфора «Сен-Клу» без подсказки секретаря, слушает меня с вежливым видом и спрашивает, сколько стоит ткань, которая меняет цвет. Смеяться не получалось. Я подсчитывала.

Если формула работает хотя бы наполовину, то шёлк, который греется от тела, можно продавать дороже любого бархата. Дамы на Закатном проспекте платят за переливчатые ткани по сорок талеров за локоть, а за ткань, которая меняется от прикосновения, заплатят вдвое, и не из тщеславия, а из страха отстать. Кристаллическое топливо подорожало в этом году на треть, и каждая смена на фабрике теперь стоит на треть дороже, чем в прошлом. Ткань, которой не нужен уголь на отопление цеха, — это не просто товар. Это воздух, которым можно дышать в убыток конкурентам.

Потом я подумала о другом. О том, что вся моя семья держалась на этом складе, на этой фабрике и на одной тетради, о которой никто не знал. Отец не знал. Джулиан, судя по письму, знал слишком мало и слишком поздно. Дед знал всё, и его больше нет.

И тогда я поняла, что это тетрадь стоит больше, чем всё, что осталось у меня после описи: больше фабрики, больше станков, больше векселей, которые я ещё не успела прочитать. Она стоила ровно столько, сколько стоит вещь, за которой кто-то охотится. А охотиться за ней могли многие. Кто-то, кто знал про ключ. Кто-то, кто знал про панель. Кто-то, кто писал мелом на банках.

Он не ждал, что я сюда дойду. Но он знал, что здесь что-то есть.

Я сама удивилась этой мысли. Мне было не до мистики, и я не собиралась строить догадки на цифре, написанной мелом. Но ощущение, что за мной кто-то наблюдает из-за соседней стены, никуда не делось.

Я встала, отряхнула юбку и сунула тетрадь за пазуху, под пальто, туда, где обычно держала образцы. Коленкор жёстко упёрся в рёбра. Вторую руку я положила на грудь, словно проверяла, не выпирает ли что-то. Не выпирало. Тетрадь лежала тихо, как хорошо сделанная вещь, которой не нужно быть заметной.

Папку с бечёвкой я оставила в нише. Пока не разберусь, что в ней, пусть остаётся там, где её прятали. Панель я вернула на место, и она встала с тем же глухим щелчком, и снова стала просто частью стены.

Выходя, я погасила фонарь, но не сразу. Постояла в темноте, слушая, как где-то за стеной ровно работает паровой привод, и как Агнес выкрикивает что-то в проход, и как капает вода с трубы. Потом вышла на лестницу, заперла дверь на два оборота и проверила ручку, хотя знала, что дверь заперта. Ключ лёг в карман к перчаткам.

Я не скажу никому. Ни Агнес, которая и так не верит мне ни на грош. Ни Пэйну, который знает станки лучше меня и наверняка захочет узнать и про тетрадь. Ни нотариусу, пока не прочитаю всё сама. Тетрадь будет ждать у меня под пальто, тёплая от моего тела, и это, как ни странно, было самым правильным, что я сделала за весь день.

Агнес ждала меня на площадке у лестницы. Она стояла, прислонившись плечом к стене, и держала под мышкой раскрытый журнал смен. Перчаток на ней не было, пальцы в чернильных пятнах, а на левом запястье желтел старый ожог, похожий на след от раскалённой планки.

— Вы ходили на склад, — сказала она. Это был не вопрос.

— Проверяла состояние помещения, — ответила я. — Сырость там, как я и думала.

— Сырость там всегда. Дед ваш держал склад сухим, но протравой пахнет даже в сухости. — Она перелистнула страницу, не глядя в неё. — Станок номер семь. Вы обещали решить до конца недели.

— Я помню.

— Вы помните. — Агнес посмотрела на мой карман, потом на пальто, и я поняла, что она смотрит не на ключ, а на то, как я держу руку. Я держала её слишком плотно, прижав к груди, будто там было что-то живое. — Механик из Нижнего квартала просит за ремонт четыреста талеров и гарантирует, что через месяц сломается снова. Я могу сделать дешевле. Мне нужно разрешение и человек, который не будет смотреть на меня так, будто я краду у него из кармана.

— Я не смотрю.

— Смотрите. Все смотрят. Просто некоторые умеют делать вид, что это не так.

Я хотела ответить, что у меня нет времени на дешёвый ремонт и дорогие разрешения, что у меня вообще ничего нет, кроме банковской описи и долгов, которых я не понимаю. Но вместо этого спросила, сколько дней станок стоит без дела и сколько он стоил бы, если бы никогда не ломался. Агнес моргнула. Видимо, такого вопроса от хозяйки она не ждала.

— Двенадцать дней, — сказала она. — И примерно пятьсот талеров в неделю, если считать простой и брак. Вы умеете считать. Это хорошо.

— Это единственное, что я умею.

— Тогда считайте до пятницы.

Она повернулась и пошла вниз по лестнице, стуча каблуками по металлу. Журнал остался у неё под мышкой. Я подумала, что она, наверное, всегда так уходит: не прощаясь и не оборачиваясь, будто разговор был не окончен, а просто отложен до того момента, когда ей понадобится ещё одна бумага.

В коридоре пахло маслом и горячим железом. Где-то в ткацком зале прошёл сбой, и станки на секунду замолчали, а потом снова взялись за работу, ровно и без жалости. Я остановилась у окна. Стекло было холодным, и я приложила к нему ладонь без перчатки, просто чтобы проверить. За стеклом лежал двор, засыпанный серым снегом, и по каналу тянулась баржа с углём, низкая, тяжёлая, как всё, что тянется по воде в этом городе.

Тетрадь под пальто грела рёбра. Я ощущала её ровно, как пульс, и это было странно, потому что ещё утром я бы не поверила, что вещь из бумаги и коленкора может казаться живой. Оливия Гарроу, технолог-ткачиха, двадцать пять лет, знающая цену каждой нити, стояла у окна и боялась обыкновенной тетради. Смешно. Я улыбнулась сама себе, и отражение в стекле улыбнулось в ответ, кривовато и без особого веселья.

Я знала, что будет дальше, и знала это так же точно, как знала, что основа без натяжения пойдёт волнами. Тетрадь нужно было где-то хранить. Не в банке, потому что банк уже описал всё, что у нас было. Не в доме на Кленовой улице, потому что там теперь ходили приставы и секретари с вежливыми лицами. И не на фабрике, где, судя по мелу на банках, у стен были уши.

Значит, оставалось одно: носить её с собой и ни с кем не делиться. Я сама себе это уже пообещала, и обещание было честным, только цену за него я пока не понимала. Агнес не стала бы копаться в моём пальто. Пэйн, скорее всего, не стал бы спрашивать. Но кто-то другой, кто знал про ключ, про панель и про мел, уже, возможно, считал, сколько времени у меня займёт дойти от склада до крыльца.

Я отошла от окна и пошла к выходу. На лестнице никого не было. Внизу, в проходной, сторож читал газету и не поднял головы. Я толкнула тяжёлую дверь, и холодный воздух ударил в лицо, резкий, с запахом угля и снега. Пальто распахнулось, и тетрадь, пригретая моим телом, чуть сдвинулась под рубашкой. Я застегнула пуговицы до самого горла и пошла через двор, не оглядываясь, с ключом в кармане и тайной под одеждой.

Глава 3

Первый образец

Утром в ткацком зале было холоднее, чем на улице. Так всегда бывает там, где греют паром, а не воздух: котлы гонят жар по трубам, трубы тянутся под потолком, и тепло уходит вверх, к стропилам, оставляя внизу тех, кто стоит у станков. Я пришла, когда первая смена ещё не запустила приводы, и зал стоял тихий, как церковь, если бы в церкви пахло машинным маслом, мокрой шерстью и угольной пылью.

Станок номер четыре стоял у дальнего окна. Не самый быстрый, зато самый покладистый. Дед выбрал его сам, когда ставил в зал новые ремизы, и любил говорить, что четвёртый не врёт: если он идёт ровно, значит, основа ровная, а если рвётся, виноват тот, кто натянул. Я в это верила ещё ребёнком, когда пряталась под станинами и считала шатуны.

Тетрадь лежала на верстаке, раскрытая на нужной странице. Я перечитывала формулу дважды за ночь и один раз ещё в трамвае, хотя трамваев в нашем районе ходило мало, и ехала я в основном на нервах. Дедовский почерк мелкий, с завитками на заглавных буквах, и писал он так, будто каждое слово стоило ему отдельного талера. «Основа — сырец, двойной кручёный, без замасливания. Уток — с крошкой, одна часть на десять. Температура сушки не выше тридцати шести. Не спешить. Ткань слушает руку».

Последнюю фразу я перечла три раза. Потом решила, что дед, как все старики с фабриками, просто любил красивые слова. Но формулу я проверю по букве, потому что по-другому не умею.

Я натянула основу сама. Агнес обычно не давала хозяйке прикасаться к бёрдам, но её в зале пока не было, и я сделала всё по привычке: поставила вал, пропустила нити через ремизы, сосчитала по две на каждую прорезь. Двести сорок нитей на сантиметр, как и было записано. Для шёлка это много, для живого шёлка, судя по тетради, достаточно. Нити под пальцами были прохладными и гладкими, как сырая кожа. Я провела ладонью вдоль ряда, и один волосок, тонкий, как женский локон, зацепился за кольцо на указательном пальце. Я осторожно его отцепила и подула на него. Он улетел в сторону окна и исчез в полосе серого света.

Крошку я смешивала в эмалированном тазу, в тёплой воде, которую нагрел кипятильник в углу. Пахло мелом и чем-то горьковатым, вроде полыни. Крошка оседала на дно светлыми комками, и я долго размешивала её деревянной лопаткой, пока смесь не стала однородной, молочно-серой. Уток намотала на челнок, запустила станок вручную, одной рукой поворачивая маховик, и ткань начала расти под бёрдом, сантиметр за сантиметром.

Первые двадцать сантиметров я прошла медленно. Потом ритм поймал меня, и стало не до мыслей: челнок, удар бёрда, нажим педали, снова челнок. Станок тикал, как часы, и я слышала в этом тиканье не механику, а дыхание. Когда появилась первая полоса ткани, она была тускло-голубой, почти серой, с едва заметным блеском, как вода на стекле. Я подняла отрез, и он сразу изменился. Под светом лампы он стал глубже, темнее, словно вдохнул.

Я положила ладонь на полотно.

Сначала ничего не произошло. Ткань была прохладной, как любой шёлк, который лежал ночь в нетопленом складе. Потом я почувствовала, как тепло моих пальцев уходит в нити, и нити отвечают. Полотно под рукой подтянулось, сделалось плотнее, словно собралось в складку, которой не было секунду назад. Я нажала сильнее, и оно не прогнулось, а упруго вернулось назад. Плотность стала другой, почти как у кожи. Или, точнее, как у ткани, которую кто-то только что надел на себя и которая запомнила форму тела.

— Вы опять что-то жжёте, — произнёс голос у меня за спиной.

Я вздрогнула так, что едва не выпустила отрез. Агнес стояла в проходе, в рабочем фартуке, с чугунной кружкой в руке. Кружка дымилась, и запах крепкого чая перебил на миг запах краски. Агнес пришла раньше своей смены, как обычно. Мне кажется, она вообще не уходила с фабрики, а просто переставала на ней появляться лишь для того, чтобы поспать несколько часов.

— Ничего не жгу, — сказала я. — Проверяю.

— Проверяете. — Она поставила кружку на край верстака, рядом с тетрадью, и я поспешно прикрыла коленкор ладонью. Агнес заметила и промолчала. — Покажите.

Я протянула отрез. Агнес приняла его за край, не глядя, как принимают чужую работу, которую заранее не ценят, и поднесла к свету. Потом вытянула полотно между пальцами, проверяя на разрыв. Её руки двигались медленно и точно, каждое движение было выверено годами, и я вдруг подумала, что её пальцы знают о ткани больше, чем вся моя двадцатипятилетняя технология.

— Цвет плывёт, — сказала она.

— Да. От тепла.

— Я вижу, что от тепла. Я не слепая, хозяйка. — Агнес повернула отрез, и свет лампы скользнул по нему, как масло по стеклу. — Дедова работа?

— Формула его.

— Формула. — Она хмыкнула. — Он вечно говорил про формулы, а потом ставил станок, который работал по глазу. Ладно.

Агнес отпустила край и перешла к станку. Положила ладонь на основу, там, где нити уходили к валу, и дёрнула, сначала осторожно, потом сильнее. Станок отозвался едва слышным гулом, нити натянулись в одну линию, как струны. Она дёрнула ещё раз. Затем нагнулась, проверила крепление бёрда, прищурилась, глядя на строчку нитей, и выпрямилась.

— Обычный сырец на таком натяжении пошёл бы волной, — сказала она. — Здесь не пошёл. Видите?

Я посмотрела. Строчка стояла ровно, без провисания и без перекоса.

— Вижу.

— Держит нагрузку, — продолжила Агнес, и в её голосе ни капли восторга, только сухая констатация, как у приёмщицы, которая считает мешки с хлопком. — Лучше, чем обычный шёлк. Намного лучше. Если на ней будет ровный ход, без рывков, она выдержит и двойную натяжку, и мороз в складе. Не знаю, что он туда подмешивал, но подмешивал не зря.

Я не ответила сразу. Хотелось сказать что-то умное про технологию, про запас прочности и про то, как крошка связывает волокно, но слова застряли где-то между горлом и тетрадью. Агнес смотрела на меня так, будто ждала, что я сейчас начну врать, и я, кажется, почти начала.

— Спасибо, — сказала я наконец.

— Не благодарите. Я сказала, что держит, а не что это принесёт вам деньги. Это разные вещи.

Она взяла кружку, отпила, поморщилась от горечи и посмотрела в окно. За стеклом светлело небо, серое, низкое, с полосой желтизны над каналом. Баржа с углём уже проходила мимо, и в её трюме что-то глухо скрипело на каждой волне.

— Станок номер семь, — сказала Агнес, не оборачиваясь. — Ещё четыре дня. Не забудьте.

И ушла, не прощаясь, стуча каблуками по металлу, как всегда.

Я осталась стоять у станка с отрезом в руках. Полотно под пальцами снова стало прохладным. Я сжала его, и оно послушно собралось в складку, плотное, упругое, тёплое от моей ладони, будто запомнило прикосновение и не собиралось его отдавать. Я поднесла отрез к окну. Холодное стекло было в нескольких сантиметрах от ткани, и я почувствовала, как оно тянет из полотна тепло. Синева дрогнула, потемнела, сдвинулась к сизому, потом к чему-то почти фиолетовому, пепельному, как вечер над каналом.

Это было совсем не то, что обещала тетрадь, и одновременно именно то. Я стояла, глядя на ткань, которая меняла цвет от холода, и не могла отделаться от ощущения, что формула работает, работает всерьёз, и что деду, если он где-то там слушает, это бы понравилось. Нет, не понравилось бы. Он бы сказал, что я слишком долго смотрела, а надо было уже считать.

Я положила отрез на верстак, рядом с тетрадью, и впервые за день улыбнулась по-настоящему.

* * *

Смена почти закончилась. Станки в ткацком зале один за другим замедляли ход, как усталые лошади у водопоя, и последним стучал седьмой, тот самый, с изношенным эксцентриком. Агнес дважды ударила по нему ладонью, словно уговаривая, и он нехотя затих. В наступившей тишине стало слышно, как капает вода в умывальнике и как за стеной переговариваются ночные рабочие, которые пришли раньше времени и теперь ждали Пэйна у ворот.

Я сворачивала отрез, аккуратно, слоями, как учила Агнес, чтобы не оставить на сгибах заломов. Полотно в руках оставалось тёплым, хотя тепла моих пальцев уже не хватало, чтобы его удержать. Ткань словно медленно возвращалась к прохладе склада, и мне было жаль отпускать её.

Пэйн заглянул в дверь, поправил рукав синего халата и кивнул мне:

— Хорошего вечера, мисс Гарроу. Седьмой ещё будет капризничать, если его не трогать. Агнес знает.

— Агнес всё знает, — ответила я.

— Это её главное достоинство. — Он улыбнулся, вежливо, без лишнего, и ушёл вглубь цеха, где уже вспыхнули лампы у печей.

Я проводила его взглядом и вспомнила, что до сих пор не видела его кисти на журнале ночных смен. Эта мысль пришла и ушла, как нитка на сквозняке.

Человек вошёл через боковую дверь, которую никто не запирал, потому что запирать её было нечем, кроме старой щеколды. Я услышала сначала звук шагов: ровный, неторопливый, с мягким каблуком, какой бывает у обуви, которую чистят каждое утро. Потом увидела его силуэт в проёме, на фоне серого вечера.

Пальто было из тёмного драпа, мягкого на вид, с бархатным воротником, и сидело на нём так, как сидит только дорогая работа: ни одной лишней складки, ни одного напряжения в плечах. Шляпу он держал в левой руке. Правая была в перчатке из кремовой кожи, тонкой, почти прозрачной по краям. Такие перчатки не носят на фабрике, их носят в экипажах и в гостиных, где ценят, чтобы руки ничего не касались.

Я подумала о письме Джулиана, о словах про бархатные перчатки, и мне стало неприятно, почти смешно. Джулиан, конечно, имел в виду что-то другое, но сейчас, глядя на эту перчатку, я не могла думать ни о чём другом.

— Мисс Оливия Гарроу? — спросил он.

— Смотря кому, — сказала я.

Он чуть наклонил голову, словно оценил ответ, и улыбнулся уголком рта.

— Эндрю Кейл, поверенный торгового дома «Тессель и партнёры». — Он протянул визитку, держа её двумя пальцами за край, и я приняла её, не снимая своей перчатки, тёмной, рабочей, с прожжённым пальцем. — Простите, что без предупреждения. Мне сказали, что здесь ещё работают.

— Здесь всегда работают, — сказала я. — Иначе не было бы чем платить.

Агнес стояла у соседнего станка. Она не обернулась, не отложила челнок, не повела плечом, только продолжала крутить регулировочный винт, мелкими рывками, с тем же сосредоточенным лицом, с каким читала бы счёт. Но я видела, что она слушает каждое слово, и знала, что завтра эти слова будут обсуждены в курилке у канала.

— Мне рассказывали о вашем образце, — сказал Кейл, оглядывая зал, словно это была галерея, а не цех с пятнами масла на полу и копотью на балках. — Очень своеобразная ткань. Не ожидал увидеть такое в Нижнем квартале.

— Мы и сами не ожидали, — ответила я.

— Вы умеете держать лицо. Это редкость в вашем положении.

— В моём положении лицо держать дешевле, чем всё остальное.

Он рассмеялся тихо, без радости, и подошёл к верстаку. Остановился перед отрезом, который я уже свернула, но не убрала. Не прикоснулся. Смотрел на полотно так, как смотрят на чужую карту, в которой отмечено место, где лежит клад.

— Мы готовы предложить за фабрику сто восемьдесят тысяч талеров, — сказал он спокойно. — Здание, станки, склад и патентные права, если они у вас есть. С учётом того, что закладные вашей семьи выкуплены нашим домом, часть суммы пойдёт на погашение обязательств. Остальное поступит вам. Около сорока тысяч, если быть точным.

Сорок тысяч. Я мысленно умножила на пять, вычла налоги, потом вычла долги деда и отца, потом вычла долги Джулиана, которых, как выяснилось, было больше, чем я готова признать. Цифра не сходилась ни с чем, кроме одного: фабрика уходила, а вместе с ней уходило всё, что я могла бы назвать своим.

— Вы предлагаете мне купить собственную фабрику в рассрочку, — сказала я. — Или заплатить вам за право в ней работать?

— Я предлагаю вам разумный выход, мисс Гарроу. Сохранить хотя бы часть.

— Вы говорите так, будто моя фабрика уже в ваших бумагах.

Он поднял бровь, почти незаметно.

— Это не мои бумаги. Я лишь выполняю поручение.

— Чьё поручение?

— Моего нанимателя. — Он снова улыбнулся. — Он предпочитает, чтобы его имя не звучало в цехах. Вы поймёте почему, когда вернётесь к расчётам.

Я почувствовала, как внутри что-то сжалось, не страх, а раздражение, холодное и тонкое, как струна на натяжке. Агнес наконец выпрямилась у станка, вытерла руки о фартук и посмотрела на гостя так, как смотрят на сломанную деталь, которую пора выбросить.

— Вам лучше уйти, — сказала она. — У нас не продают. Здесь ткут.

Кейл повернулся к ней, слегка поклонился, словно признавая её право на вердикт.

— Мадам Роуз, если я не ошибаюсь. Вы работаете здесь тридцать лет. Вас тоже касается наше предложение, поверьте. Новые хозяева обычно не любят старых мастеров.

— Старые мастера и старые хозяева хорошо знают друг друга, — ответила Агнес. — Вы первый, кто хочет купить и то, и другое.

Он не ответил ей. Вместо этого снова посмотрел на меня, и в его взгляде не было ни угрозы, ни просьбы, только спокойное ожидание, как у человека, который давно знает конец партии и теперь просто ждёт, когда соперник сдвинет последнюю фигуру.

— Я полагаю, вы знаете, что ваш дед работал над составом, — сказал он. — Тетрадь в чёрном коленкоре. Она стоит намного дороже фабрики, мисс Гарроу. Если бы у вас был разумный поверенный, он бы подсказал вам её не держать под рукой.