Шелковый синдикат

Маргарита Штерн

Шелковый синдикат

Глава 1

Зимняя опись

Опись начали с люстры. Старший пристав, господин Корвин, объяснил это без всякого смущения: люстра стоит дороже всех нас вместе взятых, и её оценивают первой, пока никто не успел нервничать. Он стоял под ней, задрав седую голову, в суконном пальто, из-под которого торчал край крахмального воротничка, и смотрел на хрустальные подвески так, будто они ему что-то задолжали.

Я стояла в дверях гостиной с чашкой кофе, который остыл раньше, чем я успела его допить. В доме больше не топили по утрам. Камин работал на половинной тяге: кристаллическое топливо подорожало ещё осенью, и отец распорядился экономить. Экономить теперь было не на чем. Дыхание выходило паром, и я видела, как у секретаря описи, молодого человека лет двадцати с гладко зачесанными волосами и карандашом за ухом, покраснели пальцы.

— Одиннадцать рожков, богемский хрусталь, — диктовал Корвин. — Подвески полные, два утрачены. Состояние удовлетворительное.

Секретарь вывел слово «удовлетворительное» с таким старанием, будто оно могло что-то изменить.

— Это наша люстра, — сказала я. — Её привезли бабушке на свадьбу из Гренвиля. Сорок лет назад.

— Понимаю, госпожа Гарроу. — Корвин наконец опустил голову и посмотрел на меня поверх очков. — Мы описываем всё, что числится в залоге. Пока ничего не вывозим, только считаем.

— В каком залоге?

Он не ответил сразу. Перелистнул страницу в кожаной папке, поправил ленточку-закладку и только потом сказал:

— Давайте пройдём в кабинет вашего батюшки. Там удобнее разговаривать о бумагах.

Кабинет отца пах так же, как всегда: бумагой, сургучом и табаком, которого он не курил уже два года, но не выветрил из ковра. Я шла за приставом по коридору и механически считала двери, портьеры, напольные вазы. Портьеры в коридоре были из тяжёлого лионского шёлка, с гладким атласным лицом и матовой изнанкой. Я не удержалась и провела пальцами по краю. Основа двойная, уток сатиновый, плотность ниже, чем обещали в каталоге, — кто-то экономил на нити. Смешно. Я стояла посреди коридора, оценивая чужую работу, пока в доме описывали мою жизнь.

В кабинете Корвин разложил на столе отцовского бюро несколько листов с гербовой печатью. Секретарь встал за его плечом.

— Вексель номер сорок один, — сказал Корвин. — Сумма — шестьдесят две тысячи талеров, срок платежа — прошлый октябрь. Подпись векселедателя — ваш отец, Лайонел Гарроу. Индоссамент — Джулиан Гарроу.

Я взяла лист. Отцовская подпись: длинная, с петлёй на букве «Г», которой он гордился, потому что её не мог повторить ни один клерк в банке. Подпись Джулиана рядом: торопливая, с хвостом у «Д», будто он расписывался на ходу, стоя в дверях.

— Это его почерк, — сказала я.

— Это его подпись, — мягко поправил Корвин. — Почерк в суде не учитывают.

Я перебирала листы один за другим. Двадцать три векселя, восемь закладных, два поручительства, о которых я не слышала ни разу. Суммы росли от страницы к странице, как ткань на станке, когда уток ложится всё плотнее и плотнее. Я знала, что такое долг. Я вела учёт фабричных авансов с шестнадцати лет. Но то, что лежало передо мной, не имело отношения к закупке шерсти или к жалованью цеху.

— Почему я вижу здесь банк «Меридиан» только на половине листов? — спросила я.

— Потому что остальные выкуплены, — ответил Корвин. — В ноябре и декабре. Держатель сменился.

— Кто держатель?

— Торговая компания. — Он перевернул закладку и прочёл, не поднимая глаз: — «Тессель и партнёры», через доверенное лицо. Вам, полагаю, это имя ничего не говорит.

Оно ничего не говорило. Я попыталась вспомнить, кто из отцовских знакомых занимался векселями, и вспомнила только Мартина Дэйла из клуба на Лебединой набережной, который всегда носил перчатки даже за столом. Но Дэйл никогда не покупал долги. Он их продавал.

— Значит, банк больше не мой кредитор, — сказала я.

— Банк ваш кредитор только там, где не продал, — ответил Корвин. — Остальное теперь у людей, которые не привыкли ждать.

Секретарь переступил с ноги на ногу и кашлянул. Пар от его дыхания завис над бюро. Я заметила, что он смотрит не на бумаги, а на мои руки — на пальцы, которыми я держала вексель, и на чернильное пятно от вчерашней записи в журнале.

— Джулиан знал о выкупе? — спросила я.

— Не могу сказать. Вы спрашиваете о его осведомлённости, госпожа Гарроу, а я описываю имущество.

— Вы описываете мою семью.

— Нет, — сказал Корвин без злости. — Я описываю то, что осталось от вашей семьи после того, как её долги переехали в другие руки.

Я отложила вексель. Руки у меня были холодные, и я разозлилась на то, что это заметно. Конечно, заметно: в доме не топят, а я стою в шёлковом платье, которое надела для встречи с банкиром, и думаю, что банкир, по крайней мере, мог бы прийти в дорогом пальто, а не в казённом.

— Мой брат не появлялся со вторника, — сказала я. — Если вы ищете его подпись на чём-то ещё, найдите его сами.

— Мы его не ищем. Мы ищем подписи.

Корвин открыл последнюю папку, сверил что-то с листом секретаря и откашлялся, как человек, которому предстоит зачитать приговор по делу, давно решённому. Он не стал вставать и не стал понижать голос. Говорил ровно, словно сводку погоды на завтра.

— С учётом процентов, пени по просроченным векселям и штрафов по закладным, которые держатель вправе начислить по состоянию на сегодняшнее число, общая сумма обязательств семьи Гарроу составляет шестьсот сорок тысяч талеров.

Я ждала, что он скажет «без учёта имущества», но он молчал, и это было страшнее.

Шестьсот сорок тысяч. Я знала, сколько мы стоили вчера, по собственным расчётам, которые делала ночами для отца: особняк, мебель, картины, доля в фабрике, часть акций, которые уже не стоили бумаги. Выходило триста двадцать тысяч, если продать всё по справедливой цене, а справедливых цен, как я теперь понимала, не бывает.

Вдвое. Ровно вдвое, хотя пристав, кажется, даже не заметил, какую арифметическую шутку разыграла с нами жизнь.

Корвин закрыл папку и подвинул её ко мне через стол. Жест был вежливый, почти заботливый, как у врача, который передаёт пациенту рецепт на лекарство, которого в аптеке уже нет.

— Вы вправе ознакомиться с расчётом, — сказал он. — И вправе оспорить каждую строку в течение десяти дней. Для этого нужен поверенный. Если хотите, я назову несколько имён, но предупреждаю: большинство из них работают с теми же людьми, что и держатель.

— Какими людьми?

— С теми, кто выкупил долги.

Он снова ушёл от ответа, и я снова не стала настаивать. Вместо этого я открыла папку и пробежала глазами по столбцам. Цифры стояли ровно, без помарок, и каждая вела к следующей, как нити в саржевом переплетении: одна уходит под другую, другая поднимается над ней, и вся ткань держится на порядке, которого не видно, пока не потянешь. Я нашла пени. Они начислялись с точностью часового механизма, по дням, по процентам, по ставке, которую отец в своё время отказался подписывать и которую в итоге подписал Джулиан, судя по строчке с его инициалами на поручении.

— Здесь ставка выше договорной, — сказала я.

— Договорная ставка изменилась в декабре, — ответил Корвин. — Вы найдёте уведомление в конце второго тома.

Я нашла. Уведомление было составлено грамотно и отправлено на адрес особняка, куда в декабре никто не заглядывал: отец в это время лежал с лихорадкой, а я сидела на фабрике с Агнес, считая пряжу. Я не помнила ни одного конверта с гербом банка «Меридиан». Ни одного.

— Почему это не пришло мне? — спросила я.

— Оно было адресовано вашему батюшке.

— Он был болен.

— Тем не менее, — сказал Корвин и впервые за утро посмотрел на меня без казённой вежливости, с каким-то усталым сочувствием, которое мне совсем не понравилось. — Госпожа Гарроу, я не обвиняю вас и не защищаю их. Я пишу опись.

Секретарь тем временем собрал свои листы и вышел в коридор. Через приоткрытую дверь я слышала, как он считает вслух, отмечая в журнале каждую вазу и каждую статуэтку: фарфор «Сен-Клу», двенадцать предметов, один надбит по краю; часы из карельской берёзы, не ходят; ковёр шерстяной, размер четыре на шесть, узор повторяющийся, износ по центру. Слово «износ» он произнёс так, будто извинялся за ковёр лично.

Я пошла за ним. Не потому, что хотела что-то изменить, а потому, что не могла сидеть в кабинете отца, где пахло табаком, которого здесь больше не курили. В гостиной было холодно даже для ноября. Портрет бабушки над камином висел криво, и никто не стал его выравнивать. Я смотрела на её лицо, написанное в тёплых тонах, на шёлковый воротник платья, который художник изобразил так точно, что я могла бы назвать плетение: тафта, нить тонкая, блеск неравномерный. Такие воротники шили на фабрике ещё при деде, и Агнес до сих пор помнила, какой станок их ткал.

— Картину тоже опишете? — спросила я у секретаря.

Он покраснел ещё сильнее и опустил карандаш.

— Картины, госпожа, оценивает приглашённый эксперт. Я только фиксирую наличие.

— Наличие, — повторила я. — Прекрасное слово.

Корвин стоял в дверях и смотрел на меня с тем же неразборчивым выражением. Потом сказал, будто сообщал прогноз погоды:

— Завтра придёт эксперт. Вам лучше не присутствовать. Такие вещи тяжело видеть.

Я хотела спросить, что именно тяжело видеть: как оценивают бабушку или как вешают на неё ценник. Но промолчала. Подняла чашку, поняла, что кофе давно остыл, и поставила её обратно на каминную полку, рядом с часами, которые не ходили.

Шестьсот сорок тысяч. Я повторяла эту цифру про себя, как повторяют строку из чужого контракта, чтобы не спутать слова. Странно: она не звучала как долг. Она звучала как чей-то расчёт, и этот расчёт был выверен так, что в нём не было ни одной лишней нити.

* * *

Наверху было холоднее, чем внизу. Лестница уходила под потолок, и тепло от камина туда не добиралось, так что каждая ступенька отзывалась сырой прохладой, будто дом давно перестал считать эту часть себя своей. Я шла медленно, держась за перила. Из кабинета доносился голос Корвина, который зачитывал что-то эксперту из банка, а на первом этаже хлопнула дверь: кто-то из приставов вынес во двор стул, и я слышала, как он скребёт по каменным плитам.

Дверь в комнату Джулиана была приоткрыта. Я толкнула её и остановилась на пороге.

Комната выглядела так, словно её уже описали и вычеркнули из списка. Кровать застелена, но без покрывала. Ковёр сдвинут к стене, на паркете светлели неровные полосы от каблуков. Письменный стол пуст, если не считать чернильницы без крышки и одного-единственного пера, лежащего поперёк промокашки. Брат никогда не оставлял перьев поперёк. Он оставлял их где попало, и я всю жизнь подбирала за ним то перо, то запонку, то сигарный обрезок, который он прятал в книге, будто это была важная страница.

Шкаф стоял раскрытым настежь. Внутри висели две пары брюк, одна из них без пояса, и жилет из тёмно-синего бархата, который Джулиан надевал на любое сомнительное дело. Костюмы, которые он заказывал у портного на Лоскутной, исчезли. Исчезли и сорочки из тонкого батиста, и шёлковый халат цвета старой бронзы, который мать подарила ему на совершеннолетие. Я знала, что он не взял бы халат, если бы собирался надолго, и знала, что он всё равно его взял, потому что Джулиан никогда не умел оставлять вещи, которые любит, даже когда любил их недолго.

Я провела рукой по створке шкафа. Дерево было холодным, с тонкой трещиной вдоль филёнки. Внутри пахло одеколоном с нотами сандала и чем-то ещё, сладковатым, как старая ткань, которую слишком долго держали в сундуке.

Часы стояли на комоде. Это были карманные часы отца, серебряные, с крышкой, на которой выгравирован наш герб. Джулиан любил заводить их по вечерам, сидя на подоконнике, и вечно забывал завести до конца, поэтому они то спешили, то отставали, и отец каждый раз ворчал, что сын не различает минут и часов. Сейчас стрелки показывали без четверти три. Заводная головка была выкручена до упора, и это означало, что кто-то завёл часы сильно, почти со злостью, и потом положил их, не закрыв крышку. Механизм остановился. Может, от холода, может, от того, что пружина была перетянута.

Я не стала их трогать.

Письмо лежало на подушке, там, где обычно лежала его ночная рубашка. Сложенный вчетверо лист плотной бумаги, без герба, без даты, без адреса. Я посмотрела на него, потом села на край кровати, и пружины под матрасом скрипнули, как дверь в цехе, которую давно собирались смазать.

Развернула.

Почерк был его: размашистый, с наклоном влево, с длинными хвостами у буквы «д», которые он выводил, когда торопился или злился. Строки шли неровно, местами чернила расплылись, будто на лист капнули водой.

Оливи,

не спрашивай, куда я пошёл и когда вернусь. Если вернусь. Знаю, что ты скажешь: опять он сбегает от кредиторов, опять он всё испортил, опять нам с тобой расхлёбывать. На этот раз всё хуже, и не потому, что я наделал долгов. Долги я наделал по глупости. Всё остальное сделали не глупые люди.

Не верь тем, кто придёт в бархатных перчатках. Ты их узнаешь. Они всегда вежливые, всегда в курсе, и всегда знают, какой день у тебя свободен. Не подписывай ничего, пока не проверишь сама, даже если подписывать будет нужно срочно. Особенно если срочно.

Береги фабрику. Знаю, что ты её не любишь, что тебе там скучно, что Агнес тебя терпеть не может. Береги её всё равно. Дед не зря прятал то, что прятал.

Прости меня. Я правда хотел всё исправить.

Твой Джулиан

Я перечитала письмо дважды. На третий раз заметила, что он нигде не назвал ни одного имени. Ни банка, ни синдиката, ни человека. Ни одного конкретного слова, которое можно было бы передать приставу, судье или поверенному. Только бархатные перчатки, как будто речь шла о фокуснике, а не о людях, которые выкупили наши долги за спиной семьи. Джулиан всегда писал так, когда боялся, что письмо прочтут не те люди. Он шутил, когда был спокоен, и юлил, когда было страшно, и в этом письме не было ни одной шутки.

Я положила лист на колени и посмотрела на окно. Стекло покрылось наледью по краям, и через его середину был виден кусок серого неба, а внизу, на соседнем доме, кто-то повесил на верёвку мокрое бельё, которое уже начало замерзать. Бельё шевелилось на ветру, а я думала о том, что Джулиан ушёл ночью. Не в понедельник, не в среду, как мне сначала казалось, когда я искала его по клубам и по домам его приятелей. Ночью, в тот самый час, когда в доме уже стояла тишина, а кухарка ещё не начала греть воду. Значит, кто-то видел, как он выходил. Или не видел, и тогда это хуже.

Я вспомнила, как прошлой осенью Джулиан сидел за обеденным столом и крутил в пальцах серебряную вилку. Говорил, что банк «Меридиан» хороший, что там люди умеют считать, что с ними можно договориться. Тогда я сказала, что все банки одинаково любят чужие деньги. Он рассмеялся и ответил, что я слишком похожа на деда, который считал, что чужие деньги надо отбирать только через суд.

Дед. Я посмотрела на письмо. Дед не зря прятал то, что прятал.

Внизу скрипнула лестница, и мужской голос произнёс что-то о «комнатах второго этажа». Я поднялась, сложила письмо и сунула его в карман жакета, рядом с ключом от фабричного склада, который всё это время лежал там без дела. Если брат хотел, чтобы я нашла его слова, он выбрал неудачное место. Или удачное: в доме, где всё уже описано, самое опасное — то, что ещё не попало в опись.

У двери я обернулась. Кровать, шкаф, стол с пером, часы, которые остановились, потому что их завели слишком сильно. Вещи, которые больше не принадлежали никому из нас. Картина на стене — пейзаж с мельницей, который мать купила на аукционе, — висела криво, и никто её не поправлял.

Я перебрала в уме то, что ещё можно было назвать семейным. Особняк на Кленовой улице уже был в списке приставов. Мебель туда же. Фарфор «Сен-Клу» с надбитой чашкой, картины, бабушкин портрет, отцовские часы. Акции, которые больше не стоили бумаги, и векселя, которые стоили слишком много. Оставалась только фабрика. Ткацкое предприятие «Гарроу и внуки» на окраине Эрендейла, у Зелёного канала, где пахло маслом, копотью и горячим металлом, где по ночам гудели паровые приводы, а в складах стояли бочки с красителем, от которого ногти неделю не отмывались. Фабрику не успели выставить с молотка. Записи о ней лежали в нотариальной конторе, где старый Вайнберг перекладывал бумаги с места на место и говорил, что у него всё в порядке, пока никто не просит показать.

Внуков, если честно, было двое. Я и Джулиан. Дед назвал фабрику так, будто в семье уже подрастает целая толпа ткачей, и мы с братом всю жизнь смеялись над этим названием, как над чужой шуткой. Теперь выходило, что шутка досталась мне одной.

Я спустилась по лестнице, придерживаясь за перила, и на последней ступеньке поняла, что всё это время держала в кулаке тот самый ключ, пока он не оставил на ладони глубокий красный след.

Глава 2

Тайник деда

Фабрика стояла на изгибе Зелёного канала, там, где вода уже затянулась тонкой серой коркой и никто не решался по ней ходить. Трамвай высадил меня у моста, и дальше я шла пешком, держась подальше от грязных сугробов, которые сгребали к обочине и поливали чем-то маслянистым, чтобы не замерзали. От них тянуло тяжёлым запахом машинного масла, и я подумала, что это первое, что в городе узнаёт каждый новый хозяин. Второе, как выяснилось, была копоть.

Труба над ткацким корпусом выбрасывала густой дым, который ветер прижимал к крышам. Над двором, как всегда, дрожала защитная сетка: тонкое мерцание над кровлей, за которое фабрика платила городской гильдии заклинателей по особому тарифу. Дед считал его напрасной роскошью. Отец говорил, что без неё страховщики не подпишут ни одного полиса. Теперь оплачивать сетку предстояло мне, и я уже знала, что каждый час её работы стоит столько же, сколько смена на кристаллическом топливе для половины ткацких станков. Защита, как и всё в Эрендейле, была товаром, и цену ей назначали те, кто умел считать дольше других.

Ворота открыл сторож в овчинном тулупе. Он молча посмотрел на мой жакет, потом на сумку с бумагами и кивнул на узкую дверь конторы рядом с проходной.

— Вы из банка? — спросил он.

— Я из семьи, — ответила я. — Меня ещё никто не успел перевести в другую категорию.

Он хмыкнул, как будто это была не шутка, а диагноз.

В конторе пахло остывшим кофе, сургучом и сыростью. За столом сидела женщина лет пятидесяти восьми, в тёмной шали поверх серого рабочего платья. Руки у неё были в старых ожогах, гладких и бледных, как воск. Она не встала, когда я вошла, только подняла глаза от журнала и долго смотрела на меня поверх очков, словно сверяла с каким-то образцом.

— Гарроу, — сказала она. — Внучка.

— Оливия Гарроу. Вы, видимо, Агнес Роуз.

— Видимо. — Она перевернула страницу. — Старшая мастерица ткацкого цеха. Меня здесь помнят все, кроме тех, кто приезжал на фабрику только за подписью. Садитесь, если хотите. Стул справа прочный, левый качается.

Я села на правый. Агнес взяла со стола лист, исписанный мелким наклонным почерком, и протянула мне, не вставая.

— Список станков, которые не работают или работают плохо. Двенадцать ткацких из сорока шести. Четыре с разбитыми каретками, три с износом эксцентриков, два челночных короба заедают, и один, номер семь, я вам советую не трогать руками, пока не придёт механик.

Я пробежала список. Почерк был точным, без единой лишней буквы. Против каждого номера стояла дата последней поломки и примерная стоимость ремонта. Против семёрки стояло «эксцентрик, зазор, основа идёт рывками» и приписка, подчёркнутая дважды: «не ремонтировалось с весны прошлого года».

— Почему вы решили, что я стану это читать? — спросила я.

— Потому что вы пришли. Прежние владельцы приходили только к обеду и спрашивали, сколько станков можно продать на металлолом. — Агнес сняла очки и протёрла их краем шали. — Вы технолог?

— Закончила курс в Вейлоне. И два сезона проработала на фабрике у Кэрроллов, пока отец не решил, что ткачихе не место в семье.

— Значит, знаете, что такое основа.

— Знаю, что она держит всё остальное, — сказала я, и Агнес впервые за весь разговор чуть заметно двинула уголком рта. Это не было улыбкой. Скорее, так человек отмечает, что ему не соврали.

В дверь постучали. Вошёл мужчина лет сорока пяти, в тёмном сюртуке, с аккуратно подстриженными усами и серым шарфом, который он снял и сложил вдвое, прежде чем поздороваться. Двигался он бесшумно, как человек, который привык ходить по цеху среди работающих станков и не мешать им.

— Лоуренс Пэйн, — представился он. — Начальник ночной смены. Мне сказали, что вы хотели увидеть ткацкий зал до начала дневной смены. Пока там тихо.

— Вы уверены, что тихо? — спросила я.

— Тихо настолько, насколько может быть в цеху, где работают сорок шесть паровых станков. — Он чуть улыбнулся. — Вам лучше надеть шапку. Там сквозняк от окон под самым потолком, и зимой он выдувает всё, что не закреплено.

Агнес встала, взяла со спинки стула тяжёлый платок и вышла первой, не оглянувшись. Пэйн пропустил меня в дверь и пошёл следом, на полшага позади, как провожатый в театре.

Ткацкий зал оказался длиннее, чем я помнила по детским посещениям. Станки стояли в два ряда, чёрные, с медными накладками, которые протёрли до блеска тысячи рук. Над ними тянулись трансмиссионные валы, от которых шли ремни к паровому приводу в дальнем конце зала. Пар шипел в трубах, и звук этот был не громким, но постоянным, как дыхание большого животного. Воздух пах маслом, горячим металлом, а где-то в глубине тянуло влажной шерстью и кислым запахом протравы. Свет падал из окон под потолком тусклыми полосами, и в каждой полосе медленно плавала пыль.

— Вот здесь, — сказал Пэйн, остановившись у ряда станков, — челноки проходят через коробку по четыре такта. Если коробка заедает, уток ложится неровно, и тогда ткань идёт волнами. Это видно сразу, но не все мастера замечают, пока не выйдет первый брак.

Он говорил спокойно, не поднимая голоса, и при этом слова его ложились точно, как нити на бердо. Он знал, сколько раз в неделю смазывали подшипники, когда меняли ремни и какого сорта масло шло на каретки. Назвал по имени двух механиков, которые дежурили в ночь, и сказал, что старший из них, Томас, уже третий год просит нового сепаратора для масла, но управляющий всё откладывал.

— Управляющий был моим дедом? — спросила я.

— Нет. Он был при вашем отце. Ваш дед не любил, когда кто-то говорил ему о масле. Считал, что ткань пахнет тем, чем её хотят пахнуть.

— Вы его знали?

— Работал здесь двенадцать лет. — Пэйн посмотрел на станок номер семь, который стоял чуть в стороне, с отключённым приводом и сорванной крышкой. — Дед вашей семьи проверял эксцентрики каждую весну, сам, с отвёрткой и папиросой в зубах. Прошлую весну, насколько помню, его уже не было.

Он произнёс это без нажима, как строчку в журнале. Я отметила про себя, что он помнит, когда дед проверял станок, и что я сама этого не помнила. Дед умер, когда мне было девятнадцать. С тех пор я слышала о фабрике только из писем отца и из разговоров за обедом, где её называли «наш старый сарай». Пэйн же говорил о ней так, будто каждый её винт прошёл через его руки. Это было приятно и немного тревожно, как неожиданная вежливость от незнакомца в очереди на почте.

— Вы хорошо знаете станки, — сказала я.

— Станки знают друг друга лучше, чем люди, — ответил он. — Я просто слушаю, что они говорят. Если семёрка рывками гонит основу, значит, с её эксцентриком что-то не так. Это не секрет, и ничего особенного. Любой механик скажет то же самое, если спросить вовремя.

— А вы спрашивали?

— Каждую ночь, — сказал он и чуть склонил голову, будто извиняясь за то, что ответ выходит таким простым.

Мы прошли мимо красильного отделения. Двери там были заперты, и за стеклом виднелись бочки, покрытые пылью. Пэйн сказал, что красильщики сейчас на складе, перебирают остатки протравы, и если я хочу посмотреть, он передаст старшему, чтобы открыли. Я сказала, что не сегодня. Он кивнул так, словно другого ответа и не ждал.

Когда мы вернулись к конторе, Агнес уже стояла у двери. Она держала в руке ещё один лист, сложенный пополам, и не отдала его сразу. Пэйн попрощался, сказал, что вернётся в ночную смену, и ушёл к проходной, на ходу поправляя шарф. Агнес проводила его взглядом, потом повернулась ко мне.

— Номер семь, — сказала она. — Вы решили?

— Я ещё не видела механика.

— Механика вам покажу я, если понадобится. Он здесь нужен не для того, чтобы смотреть. — Она положила листок на ладонь и протянула мне. Внизу было написано: «Эксцентрик — заменить. Коробка — перебрать. Основа — проверить по всей длине. Стоимость: сорок два талера, плюс работа». — Цех ждёт до конца недели. Если до пятницы не будет решения, я поставлю семёрку на разбор сама, своими людьми. И тогда в журнале появится запись, которую вы не сможете отменить.