Должок Родине

А случись Сергеичу раз в пять лет принести домой с рыбалки страдающую булемией щуку-ветеранку, так ведь голову в такие занебесья задерет, подумаешь – он каждую из нас, и маму, и Барусю, и меня – миллионным выигрышем осчастливил. Ну и требует к себе соответственно, если и не Орден Почета, то уж по-крайней курс праздничного питания на все последующие три месяца. И еще подавай ему за это, чтобы мы его за нашего кормильца и бесспорного главу семьи держали, со всеми приличествующими почестями.

От такого-то кормильца впору не то что в Европу удрать, – а и в Конго, в Нигерию какую-нибудь там, в Тринидад с Тобаго. Туда, где…

– М-м-м… Маргерита?

Чахлый, почти бесполый голосишко вернул меня назад на немецкую землю.

– Фрау Родьи-и-на?

«Вот она тебе, пожалуйста, и заграница!» сообразила я вдруг, «Не успела приехать, а тебе уж тут имя до того измордовали и изуродовали, сама себя не узнаешь! Хотя… Я, может, их имя «Шмидт» тоже как-то не так произношу? Не так, как в тут в Германии принято, – как-нибудь слишком широко, слишком по-славянски распахнуто, слишком по-иностранному?»

«Герр Шмидт?» спрашиваю я со всей осторожностью и разворачиваюсь. При этом разве что не обрушиваюсь всей своей статью на какого-то незадавшегося мужичка, который мне к тому же еще и изо всех сил улыбается.

Да, выглядел он, прямо скажем, поганенько, этот в античную, в желтых пролешинах джинсу упакованный типчик. Даже по нашим снисходительным мирненским меркам – никуда. По внешним своим данным – вполне бы сошел за какого-нибудь из Сергеичевых выпивох-«камарадычей», разве что, пожалуй, еще пообтрепанней чем они, побосячистей. Белки глаз, сразу видно, давно как порыжели: знатный, надо думать, курильщик, пару пачек в день – сквозь себя точно пропускает, а то и все три. Чудно только, что на костистой шее у него – шелковый шарфик висит, такой некстати благородный и дорогой, да еще сплошь из моих любимых цветов: голубого, красно-оранжевого, черного.

– Герр Шмидт? – спросила я еще раз, на всякий случай. Все еще надеялась, что это слабое, неубедительное явление – всего лишь некая переходная ступень к «настоящему герру Шмидту», моему действительному немецкому работодателю. Его шофер, может быть, его слуга, его батлер, что ли, призванный только встретить меня на вокзале и доставить меня в мою будущую резиденцию.

Эту мою зыбкую надежду мужичок тут же разбил. Он энергично растряс свои отливающие жиром серо-грязно-коричневые кудельки и ответствовал:

– Ja!

И прозвучало это ну совсем как наше русское «я», ясно, без акцента, – одно глубокое, бездонное разочарование.

Как я уже подозревала, багаж мой оказался для этого первого в моей жизни тевтонца – тяжеловат. Даже на четверть секунды не удалось герру Шмидту оторвать от земли мой чемодан. Что, в общем, было и не удивительно: китайского производства чудище хранило в себе кроме кучи немецких учебников и словарей еще и полдюжины чугунков, которые даже наш семейный силач Сергеич натощак не поднимет, и это – не считая еще десяти килограмм гречки, предназначенных служить мне в течение всего предстоящего года пищевой добавкой.

К вопросу о гречке: немецкой, равно как и вообще всей худосочной европейской культуре еды Баруся моя не доверяет. И не доверяла она ей еще задолго до того, как европейцы открыли в нашей необъятной стране дешевую свалку для их ладно упакованных, просроченных пищевых и фабричных отходов.

– От питания одними этикетками сытым и сильным не станешь! – сообщила Баруся, втискивая мешки с песочного цвета крупой ко мне в чемодан, – Гречка сюда нужна, эта ничем не заменимая, железом заряженная природная пушка, что каждому русскому человеку всю жизнь служить должна, от государственных яслей вплоть до государственной же богадельни. Тогда только мы их снова победим, всех этих немцев, причем окончательно победим! Тогда только Берлин станет наконец-то столицей отдаленной провинции нашей страны, не важнее какого-нибудь Кировочепецка, Архангельска или даже Мирного, нашей маленькой родины ба-а-альших-бальших алмазов!»

Баруся всегда была убеждена в том, что только именно благодаря ей, нашей русской гречневой каше, мой прадед Германию в итоге и освободил, и хребет фашизму сломал. Танковые колонны железного маршала Жукова оказались при этом лишь незначительной, ничего по сути не решающей поддержкой, не более того.

– Вы что это, Маргерита, никак танк с собой сюда привезли? – попробовал в честь моего приезда пошутить быстро до самых корней волос пропотевший герр Шмидт, – Танк Т34, в разобранном состоянии?

Он даже не догадывался, насколько правдивой оказалась его шутка.

– Не в разобранном состоянии, а в переплавленном, – откликнулась я, – Настоящую гречневую кашу сваришь только в настоящем сибирском чугунке. Так по-крайней мере считает моя прабабушка… Э-э-э…

Тут только я заметила, что говорю не по-немецки, а по-русски. Удивленно глянула на моего первого немецкого работодателя. Он что же, меня действительно на моем родном языке спросил? Что же такое выходит, в сегодняшней Германии уже не говорят по-немецки? Вот дела!…

Тогда зачем же, спрашивается, я шесть месяцев терзала себя этим неподъемным языком? Сражалась с ним – зачем? К чему были все эти муки? Для русского человека неудобоваримую грамматику жевала без конца, чужие идиотские слова и фразы наизусть учила, типа: « У меня имеется красное яблоко. У тебя тоже имеется красное яблоко? Нет, у меня нет красного яблока, однако у меня имеется зелёный огурец!» Черт! Зачем все это было?! И без этих с боем заученных мудростей можно было прекрасно обойтись. В Германии люди, как оказалось, вполне сносно изъясняются по-русски.

Дальше смотреть, как мой не то чтобы шикарный босс волочит по не то чтобы очень чистому перрону мой чемодан – сил у меня не было.

– Знаете что? Мы лучше сделаем наоборот, – предложила я и вырвала у него из рук мокрую от его пота ручку чемодана, – Давайте лучше я возьму чемодан, а вы – сумки. Они… они… хм… Они тяжелее.

И чтобы не задеть хозяина моей неумело заштопанной ложью, поспешила сменить тему.

– Где это вы научились так хорошо по-русски говорить? – поинтересовалась я.

Герр Шмидт улыбнулся во весь свой неприглядный рот и сказал.

– В школа!

Нате. Приехала, называется. Как будто и в помине нет тут никакой тебе Германии, никаких тебе немцев! Одна только моя старенькая сибирская родина с ее еще неокончательно вымершими якутами, грамматику русского языка тоже не то, чтобы с молоком матери впитавшими. Такими как Владимир Владимирович, якутский дворник наш и сосед по нижней квартире, основательный алкоголик и Сергеича первый товарищ, для краткости именуемый также «Дым Дымычем», а в последнее время – еще и «премьером».

Незадолго до моего отъезда мы с Барусей за Дым Дымычем наблюдали, как он, держа вверх ногами метлу и раскачиваясь изо всех сил и во все стороны, наш двор подметал, усердно так.

– Эй, Дым-Дымыч! – крикнула ему еще из окна Баруся, – Ты где это, дорогой, успел уже так набраться-то, с самого что ни на есть ранья-то?

На какой-то миг прекратил наш якут палкой по асфальту скрести, надолго задумался и, на миг перестав качаться, собрался и бодро ответил.

– Где-где? Домой!

Понятно, что в конце он еще подвесил пронзительно крепкое русское словцо, в качестве компенсации за его вечно хромающую русскую грамматику. Без этого словца каждое русское изречение Дым Дымычу кажется слишком уж бледным, недостаточно точным, незавершенным. Как бы не до конца произнесенным.

Интересно, подумала я, знакомо ли оно, всесильное это русское словцо, и моему новому немецкому хозяину, коль скоро он в русской грамматике тоже, как выяснилось, не силен? Вряд ли… Судя по шелковому шарфику, герр Шмидт относился скорее уж к интеллигентному люду. Чемодан помочь нести вызвался.

Так я шла следом за герром Шмидтом и гадала, гадала: он что же, в самом деле такой, каким выглядит или всего лишь из тактических шкурнических соображений бессеребреником прикидывается? На жалость бьет. А если он и вправду нищий, то сколько же времени ему на мыле и стиральном порошке пришлось экономить, чтобы позволить себе и своим детям няньку? Этот самый герр Шмидт, он вообще как, – в состоянии платить мне зафиксированные в моем рабочем контракте 300 евро в месяц? Или нет? А что, если к концу месяца он мне вообще никаких денег не выдаст? Что тогда? На сто долларов домой в Мирный уже не вернешься. Ну и как я тогда тут жить буду? С чем и на что? Как я стану гнусной Олимпии фон Кляйстер ее гнусные 300 долларов возвращать? С каких доходов? Ой…

После долгой и муторной возни герр Шмидт выволок наконец мои сумки из уж казавшегося мне бесконечным здания вокзала наружу, к стоянке такси и поставил их прямо перед первой стоящей там машиной.

«Вот и славненько!» – робко порадовалась я, «На тачке поедем! Не трамваем и не пешком. Стало быть, водятся у герра Шмидта в кошельке деньжата! Не совсем уж бомж.»

Радость моя однако оказалась мимолетной. Втиснув, понятно, не без моей помощи, мое дорожное хозяйство в багажник и распахнув с почти барским размахом передо мной заднюю дверь, мой новый работодатель описал вокруг “мерса” полукруг и тоже сел в машину. На место шофера.

– Окей, – с облегчением произнес он, судя по акценту уже по-немецки.

– Окей, – по-русски ответила я и попыталась улыбнуться.

Глава 5

«Счастливая ты! В Германию вон едешь!» – завидовала я сама себе всего-то пару месяцев тому назад, – «Заживешь там по-настоящему, по-европейски: в модерновом, не абы как отремонтированном дворце с ухоженным садом, с бассейном, с тренажерным залом, с прислугой улыбчивой. Сразу по приезде получишь в собственное распоряжение маленькую спортивную машинку, а может, еще и маленькую кроткую лошадку впридачу. И все это за то, что ты согласилась парочку часиков в неделю поиграть с парочкой благовоспитанных немецких деток. Не жизнь тебя в Германии ждет, а рай. Тот самый рай, о существовании которого твои родители, твои героические дедки и бабки и не подозревали…»

Через час с небольшим мы с герром Шмидтом были на месте: в дальневосточном берлинском раёне Хеллерсдорф. Уже вылезая из такси, я поняла, что рай раю рознь. Приятная европейская жизнь пролетела мимо меня, я ее и рассмотреть-то толком не успела. Далеко позади остались увитые зеленью особняки, холеные автомобили и аптечной чистоты улицы. В том медвежьем углу, в котором я оказалась, не то что собственными машинами и собственными лошадьми, там даже мало-мальски досмотренными немецкими детьми не пахло.

Та хмурая, невнятного возраста особь, с мужественной, по самую грудь щетиной, но в бигудях и с алым лаком на ногтях, что нам открыла тощую, несерьезного вида дверь, оказалась, к моей радости – не фрау Шмидт.

– Это – Сэнди! – сказал герр Шмидт, – Наш добрый ангел. Живет в верхней квартире и иногда нам помогает.

Сосед, значит.

– Ну наконец-то! – прогудел Санди, – Я уж боялся, снова придется больничный брать!

Выходит, что пока герр Шмидт тосковал на вокзале, дожидаясь моего, опаздывающего на два с половиной часа поезда, этот «добрый ангел» следил за тем, чтобы дети его пальцев в розетки не втыкали, пуговиц не глотали и друг другу кудряшек не выдирали. Где пребывала сама фрау Шмидт, пока ее годовалые близнецы ползали по усыпанному сырой вермишелью полу, – этого мне по-видимому пока никто говорить не собирался. А спрашивать сама я на всякий случай не стала.

Как только Сэнди ушел, мой новый работодатель отвел меня в безоконную каморку за кухней и широким жестом указал на пол. На полу лежал надувной матрац в бледную голубую и розовую полоску. Судя по его общему состоянию, матрац этот был приобретен еще в пору герра Шмидта ранней юности. Не позднее, чем лет тридцать назад, и однозначно: не в западном отсеке этой страны.

– К сожалению, меня своевременно никто не проинформировал о том, что направляемая ко мне агентством RussNanny молодая дама окажется… такой… такой… хм… таких несколько выходящих за среднестатистические размеров, – сказал, слегка запинаясь герр Шмидт, – Я, честно говоря… ожидал принять… несколько более скромн… несколько более компактную няню…

Он трезво осмотрел все мои 84 кило, сначала сверху вниз, затем справа налево, и, подумав немного, добавил:

– Если вам тут будет слишком узко и твердо, я, могу вам еще один матрац… ээээ… надуть… если желаете. У меня в подвале имеется еще один. Немножко, правда, дырявый, но… это ничего… Я завтра его на работу отнесу… Там мне его заклеят.. Для вас… Бесплатно…

– Не надо мне второго матраца, – с кислинкой улыбнулась я, – Я ведь, знаете, не принцесса какая…

А про себя подумала: «При чем тут матрац? В этом лопнувшем воздушном замке я ведь все равно надолго не останусь. Ну, самое большее – месячишко какой-нибудь. Пока первую зарплату не получу, долг Олимпии пока не отдам. А там уж: прощайте-с, майн герр! До свиданьица! Уж такой рай как у вас тут, на надувных дырявых матрацах, я и сама в другом месте найду! Точно найду! Легко!

Легче поступок наметить, чем его сотворить.

Райские места в Германии, конечно же, имеются, вот только путь к ним, от нашего берлинского микрорайона Хеллерсдорф – оказался не намного ближе, чем от моего родного города, что лежит в двух шагах от Северного полярного круга. Можно было конечно собраться духом, купить проездной билет по Берлину за 25 евро, такой, чтоб с охватом всех благополучных окрестностей, и двинуться на поиски райского рабочего места самой, от замка к замку, от коттеджа к коттеджу, от виллы к вилле. Но как практически подступиться к такому подвигу – я не знала. Опыта не было. Ходить от двери к двери и улыбаться? С одной стороны – не приучена, с другой – улыбка у меня, как считает Баруся – если надо – вполне ничего получается. Невредная. Но куда при этом коляску с близнецами девать? Не таскать же годовалых детей с собой как цыганка или как активистка «Свидетелей Иеговы»? Тогда на порог уж точно не пустят. И пропал дорогущий проездной билет. Денег жалко. И без толку затасканных детей.

Да и хозяина моего, герра Шмидта, при таком раскладе тоже как-то жалко становилось. Только-только ведь от одной бросившей его карьеристки отошел, а тут уже и следующая на очереди. Не по-людски это. Он конечно же не принц, этот, под грузом безрадостных жизненых обстоятельств полурухнувший отец-одиночка. Но не пьет и не дерется. Хотя и мог бы. Простой мрачноватый мужик, но работящий. Целыми днями полосует Берлин из конца в конец, чтобы хоть как-то прокормить себя и своих, оставшихся без матери близнецов. Теперь вот и меня себе на плечи взвалил. Черт-те откуда залетевшую здоровую деваху с аппетитом молодого льва и с грохочущим акцентом, от которого даже кроткие среднеевропейские мухи, и те глохнут.

Чем-то мне мой новый хозяин Иннокентия Терентьевича Мережко напоминал, нашего школьного учителя русского языка и литературы. Он тоже всегда мне казался таким: бестолковым и несчастным. Еще школьницей я все не могла в толк: он от того такой несчастный, что бестолков, или наоборот? Из вечного неудачника в конце концов нередко полнейший идиот вылупляется.

Одно было ясно: на того сказочно милого и состоятельного немецкого мужчину, о котором мы с подружкой моей, Галкой Дубовой, когда-то так усердно мечтали, герр Шмидт никак не тянул. Жизнюшку он вел неинтересненькую, европейского качества в ней – абсолютный ноль. Улыбка редко посещала его лицо, а если такое иной раз и случалось, то только чтобы предъявить массивные преждевременные морщины, и зубы, которые уж никак не пристали привыкшему к нормальной и здоровой еде гражданину. Гимнастических залов герр Шмидт сроду не посещал, не говоря уж о всяких там вернисажах, премьерных показах и прочих столичных тусовках. В его насквозь прокуренном шкафу костюму нет места. У него даже порядочного пиджака, и того не найдется.

Короче, полнейшая противоположность сказочному принцу… Хотя… Если подумать: такую, как я никакой сказочный принц к себе на работу никогда бы и не взял. Ведь кто я здесь? Так себе: к употреблению мало пригодный дешевый товар, сомнительного импортного производства. Вроде моего китайского чемодана, который тоже свою пасть всё невовремя распахивает, да и вообще, мало на что не годится. Уж для своих-то детей, заведись они вообще у него, сказочный принц наверняка бы подобрал гувернантку попредставительнее, такую, чтобы как минимум с тремя ервопейскими языками и как минимум с мало-мальским толковым образованием в запасе. Не такую как я, с моим эмбриональным немецким, да с дипломом, выданным заштатным сибирским профучилищем. С указанной на нем неходовой специальностью «стенографиста». К тому же русскоязычного. В этом насквозь компьтеризированном, да еще повернутом на Запад мире – совершенно невостребованная квалификация. Ведь даже для того, чтобы изложить на бумаге эту, приключившуюся со мной криминальную историю все мои, помеченные отметкой «отлично» качества нисколечко не пригодились.

Глава 6

„Всё-всё, что нас окружает – одна лишь подлая видимость и обман».

Наш с Галкой школьный учитель русского языка и русской литературы, Иннокентий Терентьич Мережко, нам это частенько повторял.

«Всё-всё, что мы внутри себя похороненным носим, что света божьего никогда не видело и не увидит, – вот это-то и есть настоящая, правдивая реальность, данная нам в непосредственное ощущение. В эту реальность заодно запишем и тот язык, на котором мы думаем, чувствуем и мечтаем. Тот невоспроизводимый, никому, кроме нас же самих не слышный диалект, который в нашем обычном повседневном быту нам только и делает, что мешает."

Короче, тем еще чудилкой был, этот наш Иннокентий Терентьич. "Совершенно лишний человек, он же герой нашего времени", если описать его его же любимой цитаткой. И учил нас этот "совершенно лишний человек-герой нашего времени", по нашему с Галкой Дубовой мнению, – совершенно лишним в наше время героическим предметам. Умение вышивать крестиком, казалось нам, вязать на спицах, плести кружева на пяльцах или даже просто лущить гречку вручную – нам куда больше в жизни бы пригодилось. Тот же негодный и недоходный язык, которому Иннокентий Терентьич нас так яростно и самоотверженно учил, и те книги, что он нам в качестве обязательного чтения навязывал, – давно пора бы по-хорошему-то списать за ненадобностью в утиль и забыть. Пушкиных всяких, Лермонтовых, Пастернаков – в одну бы архивную графу с неандертальцами и кроманьонцами внести, этими вымершими, боковыми и тупиковыми ветвями в развитии человечьей цивилизации. Тогда только, может, и пройдет у нас наконец, как проходит заразная болезнь, массовая безработица среди людей моей квалификации. А то вон, куда мы с таким лишним багажом заехали: даже в России русскоязычной стенографистке в наши дни никак не найти никакой мало-мальски приличной работы.