Должок Родине

С букетом элегантных цветов герр Шмидт будет стоять на перроне и кротко ждать меня, все два с половиной часа, на которые наш поезд непременно опоздает. К моменту моего прибытия жена его давно уже вернется домой, вместе с промерзшими детьми. Ни для фрау Шмидт, ни для ее детей в трогательной сцене нашей встречи подходящих ролей не предусматривалось.

Перрон будет потихоньку пустеть. Через десять минут на нем останутся одна только нарочитая, с неуместной стильностью одетая блондинка, и ее обсиженный неместными птицами чемодан.

Никто-то фасонистую диву в Берлине встречать не станет. Никому-то она в Германии не будет нужна, чего обо мне, простой, без выкрутасов девахе из российской глубинки ну никак не скажешь. Ведь ради того, чтобы я появилась в этой стране, герру Шмидту пришлось выложить аж целых 500 Евро, что в переводе на нашу тогдашнюю сибирскую действительность означало – зарплату моей мамы за квартал, или же Барусину ветеранскую пенсию за 10 месяцев. Не мне, понятно, в руки Герр Шмидт мне это состояние заплатил, а посреднической фирме RussNanny, поставляющей в страну Maggi, Nivea и Hipp свежих сиделок и нянек.

Глава 3

– Давай-дава-ай! Попу сдвинь-ка, толстая! Живо!

От крепкого шлепка по моей правой ягодице все мои марципановые мечты вдребезги разлетелись.

– Проснись, сладкая, граница скоро! Нашей славной родины последний кордон! – загудел в глубине моего среднего уха Витьков трубный рык, – Руки вверх! Ноги и титьки тоже!

Парень хрюкнул, как будто с нервинкой: и над головой у меня заплясало облачко, пропитанное запахом березового сока, луковой колбасы и водки.

– На границе все имеющиеся в наличии ценности предъявлять! – сообщил Витек, – А то обратно домой их вывести не дадут! Понятно?

– А при мне и нет ничего такого! – проворчала я ответ, – Никаких ценностей. А то зачем бы я тогда в Германию ехала…

– Не прибедняйся, давай.

Витёк изучал мою грудь в видимым интересом. Скользкая ситуация. Перед тем, как завалиться на его койку я ведь, как полагается, рассупонилась, и теперь грудь моя так и дрыгалась вся, скакала туда-сюда как пара охочих кроликов.

– Ты, бы не слишком скромничала! Драгоценностей у тебя вон сколько – аж в глазах от них рябит, – заметил Витёк, сверкнув на меня, похоже, единственной своей драгоценностью, перевозимом у него во рту металлическим зубом. – Ты бы их пожалуй все-таки задекларировала. А то по возвращении, глядишь, трудности возникнут… Назад в Россию увести не дадут. В Германии оставить заставят.

– Назад в Россию я еще не собираюсь! У меня виза – на целый год! – огрызнулась я, в невыспавшемся состоянии я редко паинька, – И вообще, я, может, в Германии с концами останусь? Тебе-то какое дело?

– Ну ладно, ладно! Уж и пошутковать нельзя.

Витёк присел на койку рядом со мной, внезапно задумался.

– Вам, юным приезжим самочкам в Европе не жизнь, а рахат-локум с сиропом! – произнес он, – Вид на жительство вас не тревожит. Рано или поздно каждая из вас найдет себе там местечко по вкусу. Нам же, юным приезжим бычкам труднее… уж куда труднее! В Европе, а уж тем более – в Германии спросу на нас никакого. Визу и право на пребывание и работу никто нам так запросто не подарит…

– Вот в этом вы, молодой человек, совершенно правы! – подала тут голос наша притихшая было попутчица, – Приезжих бандитов в Европе, и уж особенно – в Германии, где закон, как известно, превыше всего, и впрямь никто даром терпеть не станет. И Слава Богу.

Она оторвала от книжки свои обалденные глаза и улыбнулась нам с ложным участием.

– Иностранные криминальные элементы в немецких тюрьмах редко задерживаются, – сказала она, – Немецкий налогоплательщик вовсе не готов кормить у себя дома еще и преступную лимиту.

Ее улыбка казалась все мягче и добрее, как у дикторши телевидения, вещающей о теракте в далекой чужой стране.

– Приезжих бандюг выдворяют из страны сразу!– добавила она, – Отправляют на родину под конвоем! Прощай, Германия! Навсегда! Ах да… Перед отправкой у них на всякий случай снимают отпечатки пальцев. И копию радужной оболочки. А с недавнего времени – просят еще и в пробирку поплевать. Чтобы прощание с этой страной было окончательным и бесповоротным…

Дыхание у Витька засуетилось. Естественный «аромат» молодого, без чрезмерного усердия ухоженного мужчины от этого стал лишь крепче.

– Хотя, – в улыбке нашей теперь уже общей противницы мелькнула сочувственная нотка, – Право на постоянное пребывание в Германии и в Европе все же достать можно. Даже таким сомнительным элементам как вы. Причем даже навсегда.

Она помолчала, поулыбалась: наша с Витьком дружная неприязнь к ней доставляла ей видимое удовольствие.

– Иностранным, как вы сами давеча изволили выразиться, жмурикам иногда все же позволяют остаться в Германии, – сказала она, – При условии, конечно, что никто их не опознает. И что ни одна живая душа их так не хватится.

– Че… че… чег…

Давно не бритый кадык парня дернулся будто от боли. Витёк попытался ответить, вмазать, поставить поганку на место. Чтобы не зазнавалась, не воображала, не смотрела на нас свысока, брезгливо, со значением, щурясь. Я тоже думала, что бы ей такое хлесткое сказануть. Чтобы и у нее, в ее холеном столичном нутре тоже все заныло и заболело. Как у меня.

Но не сложилось. Не удался нам с Витьком наш совместный отпор. Опоздали мы. Таможеники уже ворвались в наш вагон, сразу и со всех сторон, и взяли его, как павшую крепость. По-хозяйски затопали и захлопали дверьми. Занунукали, задавай-давай-давайкали.

Витёк сжал руки в кулаки и сдавленно промолчал. В тревожной близости российской таможни затевать разборку ему было ну никак нельзя. Лишь позже, уже в Берлине я узнала: Витьку было, чем рисковать. В неброской, казалось бы, небрежно вскрытой пачке сигарет, выглядывавшей из нагрудного кармана его буро-зеленой кацавейки у него лежало 19 новеньких отмычек, одноразовых и надежных. Вскройся эта вершина российской конверсионной продукции на границе, Витьковой карьере как специалиста ОТС настал бы «блиц-конец».

Что именно скрывается под аббревиатурой ОТС, – это я тоже в Берлине узнала, хотя и позже, гораздо позже.

Витьковы страхи не оправдались. Дядька в бетонного цвета форме даже не потребовал от него открыть сумку. Еще меньше привлекла его внимание тропическая живность на дизайнерском чемоданчике нашей попутчицы.

Профессиональный интерес российского таможенника вызвал только один человек из нашего купе. И и этим человеком была я. Точнее даже – не я, а принадлежавший мне предмет. Из моего попорченного пластикового пакета сумки высунувшийся нож. Тот самый нож, которым мой прадеда Николай в свое время Берлин освобождал.

– Смотри-ка! – оживился таможенник, с энтузиазмом улыбнувшись, – Что это у нас тут за игрушечка такая интересная!

Он осторожно, как трофейную фарфоровую статуэтку, извлек из расхристанного пакета Барусин нож. Основательно оглядел его со всех сторон.

– Мдааа.... Вот это я понимаю, – качественная работа! – произнес он, немного погодя, с неподдельным восторгом в голосе, – Таких роскошных аппаратов давно уже никто не производит! Десятки лет уж как не производит, факт!

С каждым словом голос его звучал все торжественнее.

– Вы полюбуйтесь! Совершенство в действии! Это вам, граждане, не ножик – это миссия! Причем в самом, что ни на есть оригинальном исполнении 1943-го года! Просто класс!

Зажав в жирной ладони мой нож, он размахнулся и разрубил воздух купе на четыре чётких остроконечных куска.

– Кр-р-р-уто! Никакого сравнения с отштампованными на конвейере железками! – сообщил он, – Сегодняшними боевыми ножами и огурец как следует не ошкуришь! Позорище, в самом деле!

Я улыбнулась и бросила победный «ну что-съела?»– взгляд на мою сидевшую на моем тринадцатом месте захватчицу. «Пускай ты, лапа, вся сплошь и в «брэндах», – внедрила я в этот взгляд, – в модных кожах и лаках гуляешь, ядреные вон кресты носишь, и аршинные каблуки, на которых прямо хоть сразу в Голливуд, – ерунда это всё! На настоящие драгоценности, из которых наша славная история состоит – тряпки твои, дорогая, ну никак не тянут! По сравнению с оружием моего прадеда они – ничто. Так себе, бутафория, в глазах свербящая пыльца.»

Мой разбухший от гордости взгляд она и не заметила. Ее в данный момент только древний, весь в струпьях полуободранных слоев краски пограничный столб в окне интересовал.

– Так-с… Тут, стало быть, имеет место несанкционированный экспорт оружия? Деятельность, между прочим, сурово преследуемая законом.

Пыльно-серые глаза таможенника засеребрились. Они оторвались наконец от натертой временем рукоятки и посмотрели на меня – вдруг строго и по делу.

– Вы что, не знали, что провоз в общественном транспорте каких-либо колющих и режущих предметов абсолютно запрещен?

Я заморгала.

– Гражданочка, я вас что-то спросил!

– Я… меня… не… так сказать… – пробормотала я, – Я этот нож просто так… взяла с собой… на дорогу… ну чтобы… в пути… хлеб порезать… консервную банку открыть…

– Хлеб, значит, порезать, – кивнул таможенник. Радость на его лице не предвещала ничего хорошего, – Консервную банку открыть… Та-ак. Этот прекрасно сохранившийся боевой нож образца ХП-2, с клинком стали У7, выполненный по спецзаказу на Тульском военном заводе – для резки хлеба и вскрытия консервов – самое что ни на есть «оно»!

Улыбка его уже перестала быть улыбкой: слишком сизые зубы, слишком сизые губы,

– В датируемой 1942-м годом инструкции к применению, правда, и упоминается, что нож этот готов к всестороннему использованию, сомневаюсь, однако, что производитель именно такое использование имел ввиду… Хлеб порезать… Консервную банку открыть… Черт-те что…

Он снова посмотрел на Барусин ножик: никогда б не подумала, что серые глаза способны к тому жару. Ему, как сказала бы Баруся, впору на сцене выступать, таможенику этому, в роли Отелло или Хосе. А не в чужих походных пожитках рыться.

– Разумеется, боевое оружие иной раз и в домашнем хозяйстве применимо, – добавил он, – Пистолетом можно, к примеру, гвозди в стену забивать. Ручные гранаты – на елку вешать, в качестве новогодних украшений. Пулемётом дверцу шкафа придерживать… Но чтобы в заполненном пассажирами поезде, да еще в поезде международного назначения, его перевозить… Исключено. Это вопиющее пренебрежение всеми нормами безопасности! Это – чистое преступление!

Таможенник выразительно замолчал. От тишины в купе сразу заложило уши. Минута прошла, другая.

– И что же теперь? – осторожно спросила я, – Что же мне теперь делать?

– Ничего, – ответил чиновник, все еще улыбаясь, – Скажите «спасибо», что вы как раз на меня напали. Я-то ведь вижу, что вы это не со зла, что вы без дурных намерений действовали, верно?

Я изо всех сил кивнула.

– Ну да! Я в самом деле не знала! Честно!

– Ну вот, видите!

Он посмотрел на меня снова, на этот раз просторным, доброжелательным взглядом.

– Дальше меня случай этот не пойдет.

– Вот спасибо!

– Я вас, так и быть уж, пропущу. Ехайте себе на здоровье, барышня.

– Спасибо! Спасибо!

– А вот ножичек здесь останется.

– Э-э-э… че-го?

Мне показалось – я ослышалась.

– Оружие я должен конфисковать. Обязан.

– Кон… фис… чего?

– Отдать его вам в руки я не могу. Это было бы слишком опасно. Это было бы вопиющим нарушением всех постановлений и конвенций!

– Но вы… вы не можете… Вы не можете его у меня забрать! – всхрипнула я. – Это ведь вообще не мой ножик!

– Не ваш ножик!? Чей же он тогда!?

Мужчина в форме цыркнул глазами вправо-влево. Взял Витька на прицел.

– Вас кто-то попросил перевезти оружие через границу? Отвечайте!

В глотке у Витька что-то как будто заерзало: вверх-вниз, вверх-вниз, будто он пытался заглотить целиком ручную гранату, а она все внутрь никак не пролезала.

– Я тут не при чем! Не при чем! Не при чем! Не-а! – сипел он при этом, – И вообще я вижу ее в первый раз, в первый раз, честно, в первый раз!

Звучало – как взявший точный разгон рэп, совсем как на молодежном празднике нашего города.

– Это моей прабабушки ножик! – сказала я, – Единственная память о моем прадедушке!

– Все нарушители так говорят, – покачал головой таможенник, – У меня знаешь где они сидят, все их прадедушки, прабабушки…

Я представила себе Барусино лицо, узнай она, что боевое оружие ее мужа в итоге досталось этому толстопузому, плоскозадому типу в просиженной серой форме бумажного крысолова, и в груди у меня загудело.

– Ну не могу, не могу я вам этот ножик отдать! – закричала я, – Ну просто никак, никак не могу!

– Раньше думать надо было! Тебе!

Тыкнул, прям как в грудь меня пырнул.

– Ну пожалуйста, будьте добры! – взмолилась я, – Товарищ генерал, миленький!

– У-у-укх…

Попутчики мои дружно хрюкнули, как будто раньше это репетировали. Плевать. Мне надо было срочно прадедову память выручать.

– Я больше никогда-никогда… товарищ генерал! Обещаю!

Так лихо мною в высшие чины возведенный чинуша польщено улыбнулся. Щеки его приобрели розоватый, человечный оттенок. Но он все равно не сдавался.

„Орднунг мусс зайн!“, произнес он зрелым генеральским голосом, причем по-немецки, – Порядок должен быть. Понятно?

Мадам на тринадцатом месте мелодично вздохнула, со скучающим видом показала пограничному столбу в окне свой прилежно выкрашенный затылок.

– Порядок… – усмехнулась она, – Умереть – не встать!

Из своей сумочки она достала изящную, ей под стать, немецкую книжечку и сходу принялась ее читать: по-настоящему читать, а не только делать вид, что читает. Одна только книжка ее в этом мире и занимала. Ни впавший в профессональный раж представитель российской таможни, ни затаивший дыхание, хвост поджавший Витёк, ни тем более – я с моими неприкаянными семейными реликвиями ее не интересовали.

– Ну ладно, – сказал наконец таможенник, – Так уж и быть. На, забирай свой ножик. Вот.

– Ой! – всхлипнула я, – Вот спасибо! Спасибо! Благодарю!

– Обещай, что больше никогда-никогда…

– Никогда-никогда! Обещаю! Сибирское честное слово!

– Однако за нелегальный провоз оружия тебе все же придется заплатить штраф.

Мне показалось, или я в самом деле услышала, как я моргаю, как ресницы у меня захлопали… хлоп-хлоп-хлоп…

– Ш-ш-штр…. Простите? Вы сказали – штрррр....

– Весьма и весьма символический штраф… если принять во внимание тот факт, что тут дело вообще пахнет… Контрабандой и незаконной торговлей оружия…

Только тут я сообразила, что к чему.

– Сколь-ко? – прошептала я.

– Триста.

– Триста – чего? –       Надежда на щадящий исход этой истории все еще теплилась во мне. – Рублей?

– Триста долларов! – прозвучал ответ.

– Сколько?

– Сколько-сколько!?

Даже Витек встрепенулся. Он поднял до того погруженный на самое дно купе взгляд и посмотрел на мужчину в полувоенной серой форме со смесью любопытства и уважения. «Вот это я понимаю – тарифы и ставочки!» читалось в этом взгляде, – «Может, мне, в самом деле, лучше на такую вот хлебную госслужбу податься?»

– У меня таких денег нет! – шепот мой перешел в сип, почти в свист, – Честно – нет!

– Тогда ничем не могу помочь! – ответил представитель российского закона, – Значит, ножик все же придется конфисковать. Изъять…

– Но я ведь не могу, – пожирала я его умоляющими глазами, – ну просто никак не могу вам его отдать! Моей прабабушке такое вот подсуропить! Я же ей обещала, что буду его как зеницу ока хранить и беречь, нож этот.

– Тогда плати.

– Не могу я платить! – уже рыдала я, – У меня с собой всего-то 100 долларов! Это всё, что родня мне общими усилиями на дорогу наскребла. И не больше. Если я их вам сейчас отдам, а в Берлине меня никто не встретит, что тогда? Что со мной будет? Я ведь в Германии никогошеньки не знаю!

– Это твои проблемы, – стоял на своем козел этот, в форме, – Вот оставила бы ты этот нож дома, их бы не было, проблем этих.

– Но я его дома не оставила!

– Именно. Значит – плати.

– Да поймите, поймите же вы, наконец! Пожалуйста!

Таможенник отчаянья моего в упор не понимал, или делал вид, что не понимал, но Витёк – тот понял. Он осторожно повернул ко мне свое напрягшееся лицо и улыбнулся, пусть косо и одной только половинкой, но зато вполне виновато.

«Ты, типа, прости меня, толстомясенькая, – читалось в его пристыженных, баксового цвета глазах, – я бы тебя с радостью из этого дурдома вызволил, да не могу… не могу я… Сама, видишь, на мели я, да еще на какой мели! Вот на месте, в Германии, там – совсем другое дело. Там бы я тебе эту «зелень» живо достал, честно. Вот погоди, приедем в Берлин, и тогда…

Да что мне Берлин?.. В Берлине никакого ножа у меня уже не будет. И Витькова помощь будет мне нужна как покойнику крем от морщин или касторка.

– Ну так что? – Терпение таможенника на глазах исчерпывалось. – Ты что же думаешь, ты у меня тут одна такая, с проблемами? У меня тут таких как ты целый вагон. Нет у меня времени, с тобой тут решения и консенсусы высиживать. Работа ждет.

Прощание с ножом, помнящим прикосновение не только пальцев моего пропавшего прадеда, но и пожизненное грудное тепло моей прабабки давалось мне труднее, чем прощание с моим родным городом, с моей мамой, с Барусей, с моей подругой Галкой Дубовой. Я снова всхлипнула, на этот раз – изо всех сил, полной грудью.

– Не знаю как вам, а с меня этого цирка хватит!

Моя первая противница в этом неладном купе, зараза, согнавшая меня с моего законного места, звонко захлопнула свою книжицу.

– Это что тут, простите, за ерундистика такая крепчает и развивается? – поинтересовалась она уже привычным своим, по-столичному заносчивым тоном, – Настоящему мужчине пристало шашку свою у достойного противника отбивать, в открытом и честном бою, а не выцыганивать ее у всяких нищих и беззащитных дурочек.

Вот. Теперь она меня еще и нищей беззащитной дурочкой обозвала. В глазах у меня защипало.

– Сегодняшние герои! – все тем же скучающим тоном продолжала она, – Где они вообще обретаются? Они что же – так-таки все в жуликов и сотрудников нашей славной погранслужбы перестроились что ли?

Брезгливо морщась, она порылась у себя в сумочке, вытащила вышитый бисером кошелек, и оттуда – три новеньких американских сотенки.

– Вот вам… забирайте свою трофейную выручку, г-г-г-г-кх-генерал, – и, упредив лакейский жест таможенника, добавила, – Нет. Никакая квитанция мне не нужна. Знаю я их, эти ваши квитанции. Цена их не выше, чем у перезимовавшего под снегом бычка.

Деньги мигом затонули в болотной ладошке мужика в сером. Таможенник поднял руку в парадном приветствии и кротко ретировался. Последил, чтобы дверь за ним закрылась помягче.

– Совсем обнаглели и страх потеряли, пограничнички, – прокомментировала моя нежданная-негаданная спасительница, снова погружаясь в свою книгу, – Раньше такса у них и полтинника не превышала, рублями. А теперь вот, на европейские потребительские корзины ориентированы, их грабительские походы. Черт-те что…

– Я бы тебя, толст… ой, прости,… киса, тоже с радостью выручил! – наконец-то нашел и Витёк свой речевой орган снова, – Честно! Только не здесь и не сейчас, когда у меня в кармане ничего кроме номера мобильника моего будущего берлинского хозяина…

Витька я не слушала. На его угрызения совести мне было теперь наплевать.

– Эти триста долларов, – обратилась я к моей избавительнице, со всей вежливостью, на который была способна, – я их вам конечно же верну.

Избавительница не откликалась. После ее блистательно проведенной операции моего спасения она мне казалась ее противнее, еще пакостнее.

– Скоро, правда, очень скоро у меня появятся деньги, – сказала я, – Меня ведь в Берлине ждет отличная работа. Официальная. О-пэр. Целых 300 евро буду в месяц зарабатывать.

Мадам молчала.

– Хотите, я вам мой рабочий контракт покажу?

И на мой рабочий контракт она смотреть не пожелала. Он ее нисколечки не интересовал. Ее только ее проклятая книга интересовала, игрушечный томик под названием «Железная маска. Новое рождение старой лжи». К тому же еще и по-немецки.

Голос мой постепенно твердел.

– Самое позднее – через месяц вы получите ваши деньги назад! Я вам это обещаю! Слышите?

Она меня не слышала. Она, блин, все читала и читала. Так бы прямо и вырвала у нее из рук ее книжонку, разодрала, клочки ей прямо в надменное лицо и швырнула бы.

– Мне нужен только ваш адрес, – вместо этого все клянчила я, – или номер вашего банкового счета, на который я смогу перевести вам ваши деньги.

Ни тебе адреса. Ни тебе номера банкового счета. Ничего. Ну неужели до того уж интересная и захватывающая книга? «Железная Маска», чтобы ее черт побрал, «Новое рождение старой лжи». Ни мне с ней тягаться, ни, по моим понятиям – головокружительной сумме в 300 долларов США.

Я подняла голову и тут обнаружила его, ответ, который я у моей спасительницы так безуспешно выпрашивала. Он смирно смотрел на меня, свисая с багажной полки. К ручке обсиженного райскими птичками чемодана был прикреплен ярлык авиакомпании «Люфтганза». Сам ярлык казался уже порядком истрепавшимся, однако имя недоступной владелицы багажа все еще вполне читалось, равно как номер ее домашнего телефона.

Я вскочила на ноги.

– На вот! Тут, тут записывай! – порадовался за меня и Витек и протянул мне старый немецкий кассовый чек и ручку.

„Олимпия фон Кляйстер“, перенесла я на бумагу. „Телефон: [phone].“

Крутое имячко у моей защитницы, ничего не скажешь! Неудивительно, что она так выкаблучивает! Аристократка.

– Запиши уж заодно и мой телефончик, – шепнул мне Витек, – на всякий случай.

– Какой еще такой всякий случай?

– Я бы очень хотел тебе хоть чем-то помочь, окажись ты снова в трудной ситуации, – сказал Витек, – То есть: по-настоящему помочь… В смысле – не как в этот раз…

– Ну ладно… Давай…

На чеке как раз осталось немного места, чтобы накорябать на нем информацию следующего содержания: „(0173) 23 01 64 56 – Витек!“

«Все равно ведь я эту записку скоро выброшу!» подумала я. «Вот как верну долг, так сразу всю эту мою несложившуюся дорогу на Берлин как дурной сон и забуду».

Откуда же мне было в тот момент знать, как непросто бывает некоторые долги возвращать. Какая это порой долгая, муторная, а главное – какая это небезопасная задача.

Глава 4

Говорила же мне Баруся: не мечтай. Мечты наши слепы и придурковаты. Они то и дело путают имена, лица, прописку, потому и являются в итоге вовсе не по адресу.

«Желания-то наши, может, исполняются,» – считает Баруся, – «да только не у нас, а у наших соседей. И хорошо еще – если у добрых соседей, а не у тех, от которых одна вонь, скандалы да пруссаки с тараканами…»

И на этот раз Баруся оказалась права.

У берлинского вокзала «Лихтенберг» в самом деле красовался расовый лимузин, пусть и не голубой, каким я его себе разрисовала, а скорее уж – цвета «карамель МУ», но все же – вполне со своей материализацией справившийся мерин. Только вот дожидался он не меня.

Более того: на добротный, среднеевропейский манер привлекательный мужчина средних лет на берлинском перроне тоже присутствовал. Прямиком из моей еще свежей мечты вылупившийся герр Шмидт. Всё-то при нем: ухоженная улыбка, осанка, в серебристой оправе очки, элегантные мужские морщины на лбу, и в руках – что надо букет, а не какой-то там впопыхах на бензоколонке купленный третьедневочный заморыш.

Только что оказался он вовсе не «моим» герром Шмидтом, и встречал он не меня. А встречал он – ее, мою недобрую соседку, Олимпию фон Кляйстер.

Вот должно же было так сложиться? Чтобы розы в несмятом целлофане были с нежным, как в кино поцелуем преподнесены – именно ей. Хорошо хоть, что в мою сторону оба даже не глянули. Красиво обнявшись, уплыли от меня в берлинскую неизвестность. А возникший из дымного перронского воздуха носильщик туда же отнес и вполне в эту картину счастья вписывающийся чемодан с райскими птичками.

Я глядела образцово показательной парочке вслед и злилась. Уже даже не за себя злилась, а за мою бедную, неизбалованную житейскими радостями маму. Ей ведь тоже не помешало бы заполучить в спутники жизни такой вот роскошный мужской экземпляр, – думала я, – чтобы хоть немного от Сергеича дурного, отчима моего отдохнуть.

А то ведь та еще радость, Сергеич этот. Элемент он повреднее плутония. Строит из себя талантливого изобретателя, а на деле – одни придирки да зудеж от него, ничего кроме каждодневной досады да ерундистики. Всегда ведь найдет, чем бы таким заковыристым нас всех поизводить. В этом, и правда – в одном только этом, он у нас одарен и изобретателен, Сергеич наш. Майки ему, видите ли, в слишком жесткой воде выстираны, щи ему, видите ли, недосолены и специи в них не те, да и получка, что мать ему и его событыльникам в дом на блюдечке приносит – жидковата. Вообще – ведет себя Сергеич так, будто такого высокородного принца как он мама моя не заслужила и никогда уже не заслужит.