Полная версия:
Должок Родине
Маргарита Родина
Должок Родине
Глава 1
Она мне как-то сразу не пришлась. Не из наших, не из простых и ясных людей штучка. Узколицая, узкотелая, будто с гламурного журнала слетевшая дива: брэнд на брэнде, не в огороде нарытый загар плюс духи улётные. Ну и волосы тоже. Не волосы, а картофельное пюре, свежевзбитое, на молочном пару. А губы-то, губы – черт-те что, а не губы: налитые, мосластые. Такая присосется, с мясом не отдерешь.
Сказал бы мне кто тогда еще, что из-за этой вот всей из себя мадам я скоро всем рисковать начну, всем, чего я в моей жизни путного добилась, – покоем, какой-никакой, но зарплатой, свободой, несудимостью, долгожданным, нелегким трудом добытым правом на жизнь и работу в такой удобной и в общем-то безбедной стране как Германия, – я на то лишь рассмеялась бы.
«Чтобы я, да из-за этой вот? В криминальную историю ввязывалась? Это что – шутка?» – сказала бы я на то, «Дурная, между прочим, шутка…»…
И все же, все же… Как говорит моя, в Сибири оставшаяся прабабка Маруся, перекрещенная мной еще в детстве в Барусю: «Мы рождены, чтоб дурные шутки сделать былью и болью.»
Так вот. С этой дамой я познакомилась, если, конечно же, склоку ту можно вообще назвать знакомством, – давно. Скоро вот уж скоро четверть века как. И случилось это в Москве, на Белорусском вокзале, при нашей посадке в поезд на Берлин. Тот самый, ставший историческим, состава за номером 13, чье единственное назначение в ту недобрую пору в том только и состояло, чтобы вывозить истосковавшиеся по чистоте в общественных местах постсоветские народы в европейскую заграницу.
В наше купе я явилась первой. Первой порадовалась хрустящей свежести добротно, на экспорт заправленной кровати. По меловой белизне простынки расстелила последний номерок нашего «Мирного Коммерсанта», водрузила на него всё моё, на трассе Иркутск-Москва порядком истрепавшееся дорожное хозяйство: мамин чемодан, тогда еще нелепого китайского производства, потому и не раз уже перекрещенный телесного цвета клейкой лентой, на него – огромадный, в красно-бело-голубых полосах баул ходовой российской модели, именуемой также «оккупантов триколор», и сверху еще – пластиковый пакет: со снедью внутри, и со слегка уже подвядшей, некогда праздничной надписью «Нашему Мирному городу бриллиантов 40 лет!» – снаружи.
Мордастаенькая, под японку косящая якутка в меховом исподнем еще улыбалась на заснеженном полиэтилене. Ее мятый, моржовой кожи бюстгальтер все еще тоскливо поблескивал.
Я присела. Постельное белье хрустнуло подо мной как свежий коржик. И тут-то она меня и настигла, – тупая, многопудовая усталость. Вполне понятная, надо сказать, усталость: дорога от моего родного города Мирный до Москвы стоила мне трех дней и четырех ночей моей жизни. Пересаживаться пришлось аж три раза: в Красноярске, в Иркутске и в Екатеринбурге: до того уж велик край, из которого я в ту пору «делала ноги», и до того жидка сеть его транспортных сообщений.
По-настоящему начать отдыхать оказалось все же рановато. Только я успела глаза прикрыть, как подбитая стальными ручками распахнулась, и в купе хлынула весенняя свежесть. Аж чихать потянуло – до того острой, кусающей, резкой она была, свежесть эта.
И тут-то предо мной она и возникла.
– А ну-ка хлам вон, – говорит она и тычет ухоженным дамским пальцем на мой измученный скарб. – Это, между прочим, мое место!
Меня саму она при этом как бы и не заметила. Это меня-то, с моими 84-мя кило живого веса, еще к тому же ясно помеченными, и не абы как помеченными – а броско, с размахом: вся грудь у меня от китайских страз так и сверкала.
Да и грудь мою, кстати сказать, тоже – скромным выпуском карманного формата ну никак не назовешь. Честный пятый размер, без всяких резиновых хитростей. Лифчик мой вполне может послужить спаренной ушанкой для большеголовых сиамских близнецов. А она, вот ведь какая, меня не замечала.
Ну, что меня, несмотря на мою монументальную стать люди в упор не видят – к этому я уже и дома привыкла. И не замечают меня в первую очередь – мужчины. За до сих пор, пожалуй, одним-единственным исключением, пол Брада Питта, Герхарда Шрёдера и Владимира Путина каждый раз пролетал мимо меня, не то что вниманием, даже беглым птичьим взглядом меня не одаривал. В глазах абсолютного большинства мужчин на земле меня нет. Для них я просто великовата – как для «Титаника» – тот айсберг.
Такая вот твердоголовая действительность, я на нее даже и не сержусь. Моя, тоже не то чтобы ювелирным лобзиком выточенная подруга Галка Дубова уже однажды высказалась по этому поводу: «Времена охоты на мамонтов давно прошли,» сообщила она, «современный мужчина, не в пример своим доисторическим прадедам, настроен на иные, деликатные мишени. В полупрозрачную, не плотнее плевка вегетарианца деву, любой сегодняшний охотник попадет сразу, с двухсот шагов. А вот упитанную соседку под боком он видеть не станет. Такие вот гадкие глаза у сегодняшних мужских особей, поганая такая сетчатка.»
Всё так. Однако игнорировавшая меня в данный момент особь – мужчиной вовсе не являлась. Наоборот: она была очень даже женщиной, к тому же из тех, что куда чаще увидишь в журнале или в телевизоре, чем в общественном транспорте. Кожа ее, гладкая и блестящая как рекламном ролике от «Лореаль». Тело ее – тонкое и обезжиренное – дальше некуда. Всё как сегодня надо. Всё не как у меня… Только вот личико ее слегка выдавало. Хоть и без полувековых морщин и гусиных лапок, в нем все же прощупывался подлый возраст, автоматически загонявший ее, пусть и по одним только числовым показателям, но все же в один ряд с моей рано поседевшей мамой. Родив меня в семнадцать, к сорока годам моя мама уже вполне готова к прыжку в старшее поколение.
Самой-то мне в ту пору было двадцать три. Будь мне двадцать четыре, в Германию меня уже никто бы не пустил. Привозным нянькам, именуемым в Европе «о-пэр», старше быть не позволяется.
– И что теперь? – поинтересовалась мадам. – Сколько мне еще тут стоять и ждать?
Торчащий у нее между грудями усыпанный брюликами крест остро блеснул на меня: аж в глазах резануло. «Таким крестом впору человека убить,» – вдруг подумала я, «да и ради такого креста человека убить – ничего не стоит».
– А ну-ка! Убрать отсюда это позорище! – повторила она. Если бы выдры говорили по-человечески, у них был бы точно такой голос, – Живо! Это мое место!
Она все еще меня видела. Теперь она смотрела в окно, туда, где переполненный перрон как раз начал отделяться от нашего поезда.
– Еще чего? – донесся тут до меня мой собственный писклявый голос, – И не подумаю!
«С теми, что тебя в упор видеть не желают – политика одна!» – учила меня Баруся, давно еще, когда я во время кормежки еще в слюнявчике сидела, «И политика эта: зубки наголо и вперед! О так! Так! Так! Ату! И еще одну ложечку! Так! Так! Да! Хорошо-о! Аатттлична!»
– Ах, скажите пожа-алуйста! – снова услышала я свой противно дребезжащий голос, – Никакой это, дамочка, не хлам! И никакое не позорище! Это мой Ге… дэ… пэ…
Свежевыученное немецкое слово никак не давалось, ни в какую не произносилось,
– Пэ… гэ… кэ… гэк…
– Ваш «гепэк» мне тут ни к чему, любезнейшая, – перебила меня нахалка, на столичный лад растягивая слова в длину и в ширину. – Мне всего лишь нужно мое место, на котором вы, как я смотрю, уже так по-хозяйски расположились.
– Интерееесно! С каких это пор это ваше место? – вскрикнула я, – Это мое место!
Самозванка повозилась немного с золотой молнией на своей вышитой гладью сумке, вытащила билет.
– Извольте убедиться, уважаемая, – сказала она, – Здесь все четко и ясно написано. Для таких как вы – еще и печатными буковками. Вы хоть читать-то умеете, нет? Ну так смотрите! Поезд номер 13, тринадцатое место!»
«Непёр в квадрате», – прокомментировал бы Сергеич, отчим мой, выстраивающуюся ситуацию.
Теперь, четверть века спустя, я нет-нет да спрашиваю себя: ну почему? Почему я тогда не махнула рукой на это проклятое тринадцатое место? Почему осталась? Надо ведь было сразу же, без лишних слов, тряпки в охапку – и бежать! Подальше оттуда! Вон! Пусть не из поезда, но уж по крайней мере – из этого купе, в котором уже так несло поддельной весной и предстоящей бедой. Лучше б я где-нибудь в сортире схоронилась, как накануне, в вагоне Иркутск-Екатеринбург. Ничего, небось бы выстояла. Трасса Москва-Берлин, она ведь только в эпоху всемирных войн – длинная, а на самом деле: всего-то тыщёнка вёрст да полтора дня ходу. По нашим сибирским понятиям – смешной ведь масштаб. Трамвайное расстояние, не более.
Ума не приложу, почему мой обычно такой предупредительный ангел-хранитель решил покинуть меня именно в тот момент. Должно быть, его моя задетая гордость с толку сбила.
– Вы, москвичи, небось думаете, у нас в Сибири одни безграмотные живут? – услышала я, как эта самая гордость выплескивается из меня нервными, рвотными толчками, – Что мы даже с цифрами не знакомы! Так что ли?
Плечи расправила, и грудь вперед выбросила. Это у меня была почетная миссия такая: великую российскую провинцию от столичной заносчивости защищать. Сибирь она ведь – не только самая великая провинция мира – она к тому же еще и моя родина.
От ярости у меня аж в глотке пылало.
– Да и вообще! – хрипела я, – Чтоб денег на это вот место в этом вот поезде наскрести мне полгода пришлось пахать! Без выходных! Не то, что некоторым. И что же? Чтоб потом его так запросто отдать?! Ну уж нет! Не выйдет!
Мадам приподняла брови. Только теперь взгляд ее понемногу опустился до меня. Только теперь я рассмотрела ее глаза – и умолкла.
Какой бы противной эта тетка ни была: глаза у нее были – высший класс! Большущие и чистые, причем не черные, не голубые, не зеленые и не серые, а того лучистого многоцветья, которое разве что с нашим природным сибирским чудом было только и сравнить, с «Северным нашим Сиянием». Самые что ни на есть дизайнёрские глаза.
– Видите ли, милое дитя, – произнесла хозяйка всей этой неземной красоты, – чем там именно вы заработали себе на билет в Германию меня мало интересует. В данный момент меня интересует лишь мое место, которое вы с присущей индивидуумам вашего племени беспардонностью оккупировали и объявили своей! Точка!…
Она протянула руку, собралась было скинуть мои баулы на пол.
– Лапы! Лапы убери! – вскричала я, – Мало, что Москва потаскала у нас все наши якутские бриллианты, теперь вот еще и ты тут, норовишь мое законное место из-под меня выхватить!
На губах ее зазмеилась усмешечка. Застрявший между грудями бесстыжий крест засверкал еще ярче.
– Ваше место, разлюбезная, – сказала она, – там…
Покрытый кроваво-лиловым лаком ноготь угодил якутке на моем пакете прямо в фотогеничный, на японский манер подведенный глаз. Ветхий поэлитилен дал трещину и пополз, пополз.
Вот тут-то он и вылез. Нож, из-за которого потом весь сыр-бор и разгорелся. Точнее – пока даже не сам нож, а его рукоятка, крепкая, зеленая и ухватистая как взращенный на отечественных пестицидах и радиоактивных отходах огурец.
Сам нож принадлежал когда-то давным-давно моему прадеду Коле.
«С этим оружием в руках прадед твой с Германии фашистскую грязь соскребал!» – сказала Баруся, перед самым моим отъездом сунув эту знатную штуку ко мне в продуктовый пакет, – Европы освобождал. Твой прадед, он ведь тоже в Германии побывал. В Берлине. Много-много лет тому назад.»
Сказала и всхлипнула от души, моя в обычные дни не знающая слабости и слюнтяйства прабабка.
«Этот ножик будет и тебя на чужбине от недобрых людей охранять!»
Баруся отдала мне в дорогу самое дорогое, что ей осталось от ее рано ушедшего мужа. Сам-то прадеда Коля сгинул еще в 1948-м, когда Сталин со товарищи чинили в нашей стране предпоследнюю уже перетряску. Та еще старая история…
Мне самой – что Сталин, что Карл Великий, что Тутанхамон – всё одно, – замшелая древность. Другое дело для моей восьмидесятичетырехлетней Баруси: по ней – уход ее первой и единственной любви случился не далее как вчера. Пока в их тогда еще ленинградской квартире шел обыск, она прятала этот нож у себя под грудью, положив сверху моего новорожденного деда Виктора. Так, вдвоем, они главную улику-то и скрыли. Полицаю тогда просто в голову не пришло, что можно было еще и под сосущим младенцем порыться. Новичком, надо думать, был, заработался или попросту – халтурщик попался, из тех, что работу свою не слишком любят.
Прадеда моего Колю, правда, все равно забрали. Прячь улики – не прячь, времена были такие, сволочные: чтоб человека «врагом народа» назвать и с концами в Сибирь без права переписки сослать, не то что ножа, коробка спичек в качестве вещественного доказательства активной подрывной деятельности хватало.
Прадед мой Коля сгинул, а вот боевой его нож под грудью у жены остался. И так оно там и пролежало, это, в тепле поросяче-розового лифчика согретое холодное оружие, пока Баруся от лагеря к лагерю в поисках мужа и заработка плутала и попутно растила – сначала сына, Виктора, потом внучку Евгению а потом уж и правнучку – Маргариту, меня то есть.
– Место ваше, уважаемая – там! Далеко-далеко! В Сибири! – считала теперь эта женщина, кивая на разъехавшуюся надпись «Городу Мирный – 40 лет!», – В этой зэковской глуши, что, если память мне не изменяет, где-то у полярного круга располагается. Там, где разве что на оленях-то и можно передвигаться, ну и на собаках…
«Сама собака!» – чуть было не откликнулась я, но… не откликнулась. Все смотрела на Барусин нож и на изуродованную им якутскую улыбку.
– Вы что же, не видите? У нас в Европе и так тесно! Не продохнуть! Для всех этих, с той стороны Уральского хребта на нас несущихся монгол, бурятов и прочих орд попросту нет места! – все говорила и говорила, не мне, а как-то вникуда эта лощеная столичная фашистка, – Ну неужели непонятно?! Ну почему этому люду не сидится у себя дома, на своем месте? Что они у нас тут вообще потеряли – все эти якуты, чукчи, самоеды и все прочие, как их там?…
Моя правая рука уже вся подобралась: один только рывок, и она выхватит из пакета Барусин ножик, и тогда, и тогда…
– Ну-ка, ну-ка, да-амы! Попрошу! Кончайте-ка!
Должностное женское лицо подбежало к нашему купе как раз вовремя.
– А ну-ка взяли успокоились!
Проводница была круглой и веселой как размалеванная на экспорт матрешка. И из-под ее медово-сладких духов немного несло свежеоткупоренными шпротами и водочкой.
– Ну чо вы ей богу обои так раздухарились-то? Ничо ж по сути страшного не произошло! – принялась нас мирить наша вагонная хозяйка, – Ну, выставили вам в ваших турагентствах два билета на одно место! Подумаешь! Делов-то! Это ж не паспорта! И не выигрыши в лотерею!
– Два билета на одно место? – рассмеялся за ее туго утянутой в форму спиной крепко сбитый молодой человек, качок качком, в камуфляжной распашонке, – Молодцы ребята!
– У вас что ли тоже билет в наше купе – растерялась я, – Тоже на мое тринадцатое место?
–
Не, у меня пятнадцатое место! – ответил наш новый попутчик и помахал своим билетом, – Так что не рыдай, толстомясенькая, а переползай лучше ко мне, на мою коечку: я тебя не обижу.
– Не положено, – посмурнела проводница, – вдвоем на одном-то месте. Все-таки международный вагон. Что иностранцы-то подумают?
– Ни к кому я в койку не полезу! – возмутилась я, – У меня в этом купе свое законное место имеется! Тринадцатое!
– Тринадцатое место у меня, – сказала мадам и поставила на простыню свой игрушечного вида чемодан.
– У меня в вагоне только одно тринадцатое место, – напомнила проводница, – А пассажиров на это место – два… Это значит… значит…
На ее просторном лбу обозначилась двухколейная морщина.
– Это вы мудро заметили, – подзадорил ее пассажир с пятнадцатого места, – Налицо явная поделка. Не скажу, что это такой уж прямо неслыханный феномен. Подделка, с ее последующей двойной, двойной, а то и вообще – тысячекратной реализацией – самая плодоносная бизнес-идея наших дней. Билеты подделываются, деньги, приглашения, «брэнды», куклы «Барби»… люди…
– Ну, положим, у меня на руках никакая не подделка! – поджав губы, заявила моя соперница, – Мой билет я приобрела в центральном офисе РЖД в Москве.
– Можно подумать – мне мой билет в копи-шопе выставляли! – не сдавалась я, – Он у меня тоже настоящий! Еще какой настоящий!
– Эй, бабоньки, милые! Мы живем в эпоху глобализации, уже забыли? – все смеялся наш новый сосед, – То есть – в эпоху тотальной де-оригинализации!
– Деоре? – переспросила я, огорошенная неслыханным , столичного шика словом, – Де-роли… Гизации?
– Час от часу не легче, – закатила глаза мадам, – До де-охренилизации договорились!
– Де-ори-гина-лиза-ция, – повторил качок, – Это значит, настала пора окончательного прощания с оригиналом как таковым! Понятно?
Когда он смеялся, его долларового цвета глаза так и лучились, а во рту мелькало больше дыр, чем зубов.
– Скоро в мире ничего не останется кроме копий, репродукций, пародий, клонов… кукол…
– Ах, какая прелесть, – скривилась моя новоиспеченная врагиня, – Мир глобализированных фальсификаторов и пародистов, провозглашенный мелким жуликом и аферистом… Занятно. Однако, пока эпоха эта окончательно не наступила, уберите-ка весь этот оригинальный мусор с моего места… Живо!
– Ни за что! – отрубила я, – Это мое место! Я была первой!
– Первой еще не значит – законной…
– Ну кто тут у нас незаконный, это еще надо…
– Ну да-амы! – взмолилась проводница, – Ну, пожа-аалуйста! Давайте не начинать снова собачиться! По-крайней мере – до Берлина, хорошо?
Я и не хотела ни с кем собачится. Ни до Берлина, ни после. Я хотела на свое место. И это не получалось.
– Вам обеим ведь еще повезло, – все веселился наш новый пассажир, с готовностью демонстрировал он нам свой, в стоматологическом плане экономно оснащенный рот, – У нас в Ростове я, к примеру, знавал одного довольно-таки успешного предпринимателя, которому удалось продать московскую квартиру своей тещи аж целых 34 раза. Само собой – 34-м разным покупателям. Такой вот он был, стара-ательный бизнесмен. И это ему даже сходило с рук, некоторое время. Пока он на моего босса не попал. Ему он тоже попытался эту квартирку загнать. В 35-й раз. Бедняга…
– Бедняга? – спросила проводница, округлив свои и без того круглые как рублики глаза, – Что произошло с этой квартирой? Ее что же – пришлось на 35 кусков делить?
– Ну, не совсем… – наш новый попутчик, все улыбаясь, дернул плечом, – Это моего дружка пришлось делить. И продавать.
– Как это? – не поняла я, – Живого человека как разделишь? Как его, живого, продашь?
– Это ты верно заметила, живого разделить и продать сложнее, чем жмурика, – кивнул новоприбывший специалист по деоригинализации, – Но и на то специалисты имеются. Как только блестящая бизнес-идея моего приятеля была раскрыта, его самого продали его семье. Порционными кусками. Жена его получила по почте 35 компактных посылок.
– Оххх!
Выражение моего лица вызвало у этого южно-русского дельца новый приступ крепкого гортанного смеха. Покончив со смехом, он некоторое время изучал стразы и вышивки у меня на груди. Потом кинул свою спортивную сумчонку на вторую нижнюю койку, ту что под номером 15.
– Расслабься, толстомясенькая! – сказал он, многообещающе мне подмигнув, – У меня тут еще дельце одно. В соседнем вагоне. Заказчик. Можешь, пока то да се, на мои нары прилечь. До госграницы точно не вернусь. Отдыхай, короче. А там посмотрим.
Перед тем, как скрыться, он повернулся ко мне, и, уперевшись взглядом мне в грудь, добавил.
– Меня кстати Витьком зовут, – сообщил он, – Чтоб ты знала, толстомясенькая! На всякий случай.
Глава 2
То, что наступило потом «отдыхом» назвать было трудно. Последние восемь часов на земле моей разлапистой родины я провела, уткнувшись лицом в пупырчато-синюю, скрипучую стенку, и яростно мечтая. Нет, вовсе не сказочная немецкая чужбина окрыляла мое воображение, пока дива за моей спиной разбирала свой чемодан…
Чтоб предметец этот вообще назывался чемоданом… На дорожную кладь он ни сколечки не тянул, скорее уж на золотую клетку с райскими птичками. Разноцветные волнистые попугайчики отливали на нем шелковыми перьями, стрекозы сверкали бисерными глазами, ящерицы извивались, бабочки – вот-вот крыльями запорхают и улетят. Не чемодан, а яйцо Фаберже, до которых олигархи наши, говорят, так охочи.
Лежу я так, на чужой койке, мечтаю. Планы мести, один слаще другого, сменяют друг друга в моей взбудораженной несправедливостью голове.
Место действия первого плана мести: русско-белорусская граница. Вот они, плечистые блондины в ладной, киношного покроя форме, являются к нам в купе. Не проронив ни слова, они хватают мою соседку. Сажают наручники прямо ей на её браслеты. Сталь на золото. На перекошенном болью лице самозванки – наконец-то вырастают приставшие ему по возрасту морщины. И от всей ее брэндовой красоты – и пшика не остается.
Бравые ребята берут мою обидчицу под руки, уходят. А я – жду, пока в тамбуре стихнет топот сапог, и деловой матерок пограничных служб уляжется, после чего перекочевываю на мое законное место. Под табличку с номером 13.
Потом, где-то через полчаса ко мне в купе возращается самый симпатичный из пограничников. Он снимает с полки последнее вещественное доказательство существования моей бывшей уже соперницы. Ее до смешного нарядный чемодан.
У паренька отличное настроение: причиной своей радости он готов поделиться даже со мной, обычной, невоеннообязанной пассажиркой. Он говорит, что сегодня – праздник, причем не только лично для него и для его коллег, но и для всего народа нашей Родины. Только что, на моих глазах, российским пограничникам удалось-де поймать и обезвредить знаменитую преступницу по кличке «Маскалка», особо дерзкую воровку, специализирующуюся на краже драгоценностей государственного значения. На этот раз Маскалке удалось похитить гордость фонда «Алмазный фонд», бриллиантовый набор «Царица Востока». Еще пара-тройка минут, и злоумышленница улизнула бы из страны, с добычей вместе, а потом иди-ищи ее, в мутных западно-европейских водах.
Перед самым уходом пограничник дает мне подержать чемодан преступницы. И шепотом поясняет, что глаза вышитых на нем бабочек и райских птиц – никакие не стекляшки от «Зваровски», как на исходной модели от «Гуччи», а тоже осколки самого-самого нарядного фонда нашей великой страны. На что я ему не без гордости признаюсь, что сама, еще раньше их обо всем догадалась, в бриллиантах разбираюсь, потому как сама родом из алмазного края… «А чего ж нам сразу не сообщила?» спросит паренек, – «Напарница что ли? Соучастница?»
«Нет! Нет! Никакая я не соучастница!»
Я затрясла головой, ушиблась о стенку, отбиваясь от своего же, заехавшего не в ту степь сценария.
«Я так просто! Я сама по себе! И никакого чужого краденого добра, особенно того, что с государственным значением, мне и даром не надо!»
При следующем, уже немного подредактированном раскладе – месть моя происходила уже иначе. На самой последней границе к Германии вдруг выяснялось, что заносчивой моей попутчице путь в эту страну вообще заказан. Стоящая у нее в паспорте виза окажется давно как просроченной. Это обнаружат ново-европейцы на белорусско-польской границе. «Эва, вы там, вельможна пани, шо расселись ту, як на курорте, а документики нэ у порядку!» – загалдят, вдвоем, а как целая рада, – «А ну-ка! З мэсту разем и до дому! Збэрайтеся!» Пшла вон, короче. Ишь, в Германию собралась. «Не для пса келбаса». Или правильнее – «не для псыны»?
Она, конечно же, попробует сначала по-дамски всплакнуть, разводная и портя красоту своих глаз, но только вот дамские слезы ее для мужиков этих что утренняя роса, только сердце им радует и освежает. Делать нечего. Придется ей с насиженного местечка за номером 13 слезать, из нашего купе, из нашего вагона, из нашего поезда уходить. Мне ее даже жалко станет, я дам ей окаменевшие остатки Барусиного пирога и пузырек нашей, Родинской клюквенной настойки. Всё веселее ей на заплеванном пограничном перроне сидеть будет, дрожать и, по-столичному матюкаясь, дожидаться обратного поезда на Москву. А там уж пусть садится на мое тринадцатое место. Я не против…
Всё это я бесслышно каркала моей соседке. Но клянусь, знай я тогда, что мою попутчицу в Германии на самом деле ожидает, я от всех моих планов мести тут же отказалась бы. Честное слово. Я ведь не изверг, не кровожадная нелюдь какая, настоящего зла никому, даже откровенным врагам не желаю.
Ну, разве что ее завистливый взгляд я себе в утешение вообразила бы, при виде встречающего меня у Берлинского Восточного вокзала голубого лимузина. И только.
В этом облегченном сценарии на месте водителя оказался бы мой будущий немецкий работодатель, герр Шмидт, собственной персоной. Такой, каким я его себе в течение последних месяцев представляла: порядочный, во всех отношениях интересный господин, не то, чтобы очень уж молодой, но и не из тех, кому бремя лет нести уже стало тяжеловато. В меру серебра в волосах. В меру благоразумия в глазах. Однако высоким и широкоплечим пусть он все-таки будет, этот самый герр Шмидт, и непременно с шелковым платочком на шее. Я по телевизору как-то Принца Чарльза с такой штукой видела. Породисто выглядит, факт.
