Король Мертвых хочет меня

Лиора хотела сказать, что не собирается платить за чужие ошибки, но в горле застрял другой вопрос.

– Ты видишь во мне ее?

Каэль наконец повернулся. На его лице не было привычной ледяной власти, только усталость, которая у бессмертного выглядела страшнее ран.

– Иногда я вижу сходство. Но желание, которое я испытываю к тебе, не память. Если бы это была память, было бы намного проще.

Она ушла прежде, чем разговор стал еще честнее. Уже в коридоре Лиора поняла: двор мертвых опасен не тем, что здесь много старых тайн. Опасен тем, что каждая из них уже живет в чьем-то теле, а значит, однажды непременно попросит продолжения.

Глава 22. Дом Утонувших Клятв

Четвертый Венец привел их к западным пределам Нокта, где стоял Дом Утонувших Клятв. Это был не дом, а целый остров из черного камня, окруженный неподвижной водой. На его стенах висели цепи колокольчиков, но ни один не звенел: здесь тишина была частью наказания. Каэль сказал, что сюда попадают клятвы, произнесенные на любви, страхе и власти, если они переживают самих клявшихся. Самые опасные из них способны держать душу крепче могилы.

На острове их ждала история женщины по имени Элса, жены военачальника из старой Империи. Муж поклялся, что и после смерти не отпустит ее от своего дома, потому что только она знала тайник с казной и список его союзников. Он умер первым. Потом умерла она. И уже двести лет Элса стояла на пороге пустого дома, охраняя золото, никому больше не нужное. Лиора слушала и думала, сколько женских жизней в Верхнем мире проживается как клятва, выгодная кому-то другому.

Элса встретила их не покорно. Она была высокой, резкой и красивой той сухой красотой, что появляется после долгих лет без права на слабость.

– Я знаю, зачем вы пришли, – сказала она. – Но пока я стою здесь, он все еще не победил меня окончательно. Если уйду, значит, все это было зря.

– Нет, – ответила Лиора. – Если останешься, значит, он все еще распоряжается тобой. Даже после своей смерти.

Это оказалась самая трудная душа из четырех. Не потому, что привязь была сильнее, а потому, что сама Элса принимала свою цепь за форму достоинства. Каэль молчал дольше обычного, позволяя Лиоре говорить первой. Та пыталась мягкостью, прямотой, даже злостью. Ничего не помогало. Тогда она сделала то, чего не ожидала от себя: рассказала Элсе о Мире. О том, как легко старшая сестра привыкает считать себя щитом и как быстро любовь превращается в приказ оставаться рядом.

– Я не хочу быть тюрьмой даже для тех, ради кого умерла бы, – сказала Лиора. – И не хочу, чтобы кто-то любил меня так же. Это не честь. Это просто красивая клетка.

Слова подействовали не сразу. Но когда из глубины дома донесся старый мужской голос, требующий, чтобы Элса молчала и стояла на месте, женщина впервые вздрогнула не от подчинения, а от усталости. Она обернулась к тьме за порогом и тихо сказала: – Я хранила не тебя. Я хранила последний способ не признать, что ты забрал мою жизнь раньше смерти.

– После этого вошла внутрь сама. Из дома поднялся глухой звон, словно где-то лопнула ржавая цепь.

Четвертый Венец был самым тяжелым. Когда он лег в ладонь Каэля, Лиора почувствовала, как в воздухе изменилась плотность. Мир словно сдвинулся еще на полшага к опасной правде. Но и цена этого шага оказалась выше: из темной воды острова стали подниматься тени клятв, не желающих умирать. Они шли к Лиоре, шепча голосами ее матери, Миры, даже ее собственной речью. «Я всегда буду рядом. Я никогда тебя не оставлю. Я умру вместо тебя. Ты должна остаться».

Лиора почти поддалась. Не словам, а тону, в котором они звучали. Каэль вырвал ее из этого наваждения одним жестким поцелуем – не любовным, а спасительным, как удар сердца. Холод его рта рассек чужие голоса, и мир вернулся на место.

– Не слушай клятвы, если в них нет свободы, – сказал он, не отпуская ее лицо. – Даже если они звучат как голос тех, кого ты любишь. Особенно тогда.

Они уехали с острова молча. Но тишина на этот раз была тяжелее обычного. Лиора знала: где-то между Четвертым Венцом и этим поцелуем спасения Нокт окончательно перестал быть для нее только чужой страной. Он стал местом, которое меняет язык ее сердца, а значит, однажды потребует ответа, кому оно принадлежит.

Глава 23. Лабиринт вины

После Дома Утонувших Клятв Лиора ожидала от Нокта любой новой жестокости, но не той, что встретила их у подножия северной башни. Там не было ни темных вод, ни судей, ни цепей. Только высокий вход в лабиринт, сложенный из зеркально-гладкого камня, и надпись на древнем языке, которую Каэль перевел не сразу: «Здесь человек слышит то, что давно говорит себе сам». Лиора хотела отказаться. Вина – слишком удобное оружие для царства мертвых, подумала она. Но Каэль сказал, что в этот домен ее никто не отправлял. Он привел ее сюда по собственной воле. «Солнечный двор станет питаться твоей виной так же жадно, как питается скорбью. Лучше встреть ее здесь, пока она еще не носит чужое лицо».

Лабиринт не нападал. В пустых коридорах камень начал показывать Лиоре то, что она предпочитала не вспоминать: как она отмахнулась от Миры после трех похорон подряд; как захотела запретить красный платок только потому, что боялась внимания; как однажды испытала облегчение от мысли, что дар достался ей, а не сестре. Ни одно воспоминание не делало ее чудовищем. Но вместе они лишали удобной версии прошлого, в которой любовь всегда означала правоту.

В середине лабиринта их разделило. Каэль заранее предупреждал, что так будет, но предупреждение не облегчило удар. Стены вдруг сомкнулись, проход сузился, и Лиора осталась одна перед зеркалом в рост человека. В нем стояла она же, только старше, усталей, с пустыми руками и лицом женщины, у которой давно нет сестры, потому что она сама научилась жить поверх этой утраты. Отражение заговорило первым. Голос был ее собственный. «Ты всегда думала, что защищаешь Миру, – сказало оно.

– На самом деле ты только заставляла ее жить вокруг твоего страха». Лиора шагнула вперед, почти желая разбить зеркало, но в ту же секунду стекло превратилось в воду, и из нее вышли новые сцены: Мира, скрывающая усталость, чтобы не тревожить старшую сестру; Мира, отказывающаяся от лишнего куска хлеба; Мира, смеющаяся нарочно, когда Лиора чересчур хмура. Это было не ложью. А потому особенно больно.

Первый круг отпустил ее после простого признания: она любила Миру и все равно заставляла сестру подстраиваться под собственный страх. Во втором круге появились похороны, на которых Лиора судила людей про себя – кому легче плакать, кто сам виноват, чья смерть получит больше внимания из-за денег. Усталость объясняла такие мысли, но не отменяла их. Лабиринт требовал назвать их своими и идти дальше.

Когда Каэль наконец нашел ее в третьем круге, Лиора сидела прямо на камне, обхватив колени, и не пыталась скрыть слез. Он не заговорил сразу. Просто сел рядом на расстоянии ладони. Лишь спустя несколько мгновений спросил: «Что именно ты увидела?» Она ответила, не поднимая головы: «Что любовь не делает меня чистой. И горе тоже. Я тоже умею брать чужую жизнь и незаметно строить вокруг нее свой порядок». Каэль молчал так долго, что это уже стало ответом. Потом сказал: «Конец был бы жестоким местом, если бы милость полагалась только чистым. Я служу не чистоте, Лиора. Я служу правде после ошибки». Эти слова пришли к ней не утешением, а передышкой.

В центре лабиринта стояла чаша из темного стекла. Огонь над ней питался признанной виной: сюда приходили не за прощением, а за точным ответом на вопрос, что уже нельзя исправить. Лиора выдавила кровь из ладони и сказала: «Я не спасла Миру вовремя. Это не дает мне права решать за нее дальше». Пламя выровнялось. Каэль молчал; впервые его молчание не требовало расшифровки.

На выходе из лабиринта они столкнулись с маленькой душой мальчика, которого живые затравили как вора и который не мог перейти дальше, потому что умер, уверенный в собственной грязи. Рядом с ним проступила женщина, при жизни торговавшая краденым и внушавшая детям, что они рождены виноватыми. Лиора поняла тогда еще одну вещь: вина редко возникает из пустоты. Ее почти всегда выращивают те, кому выгодно, чтобы человек сам опустил голову. Она присела перед мальчиком на корточки и спросила, что именно он украл. Мальчик честно ответил: засохшие яблоки. Для сестры. Для голодного дня. Тогда Лиора спела не о прощении, потому что прощать было нечего, а о праве не называться грязным за попытку выжить. Женщина позади него осыпалась серой пылью, а мальчик впервые посмотрел на свои руки без ужаса. После этого он ушел к светлой тропе сам, не как оправданный преступник, а как ребенок, которому наконец вернули собственную невиновность.

Глава 24. Пустота Тишины

После Дома Утонувших Клятв Каэль не вернул ее в Град. Вместо этого он повел Лиору туда, о чем раньше упоминал только коротко и без желания. Путь шел через мосты все выше и дальше, пока под ногами не закончился привычный камень Нокта. Впереди лежало пространство без цвета, без звука и почти без формы, как будто кусок мира был вырезан и забыт заполнить заново.

– Пустота Тишины, – сказал Каэль. – Здесь исчезают не тела и не души. Здесь стирается само право быть названным. Поэтому сюда я прихожу только тогда, когда правда уже дороже покоя.

Лиора не сразу поняла, что тишина здесь буквальна. Она открыла рот, чтобы спросить, зачем они пришли, и не услышала собственного голоса. Каэль взял ее за руку. Его прикосновение стало якорем. С ним звук вернулся, но только внутри узкого круга вокруг них.

– Все, что скажешь здесь, будет стоить тебе больше, чем обычно, – предупредил он. – И все, что увидишь, уже не получится развидеть.

В центре пустоты стояла одинокая арка, собранная из белых костей или корней – Лиора не смогла понять. Когда они подошли ближе, воздух под аркой задрожал, и перед ней раскрылась чужая память. Сначала смутно: женщина в темном платье, длинные волосы, пальцы на горле мужчины. Потом яснее: голос такой силы, что от него замирает все вокруг. Мужчина – Каэль, но моложе лицом, не властью, а болью. Женщина оборачивается, и Лиора узнает в ней не себя, но родство. Та же линия скул, тот же цвет глаз, та же темная соль в голосе.

– Ее звали Астарея, – сказал Каэль. – Она была из твоей крови. Не моей королевой и не моей пленницей. Моим равным бедствием. Мы любили друг друга в то время, когда живые впервые решили, что смогут использовать смерть как службу для империи. Солнечный Колокол был создан тогда, в первой своей форме. Чтобы остановить его, нужна была Великая Песнь. А чтобы Песнь сомкнулась, один из нас должен был позволить другому умереть.

Лиора смотрела, как память становится страшнее. Астарея поет у огромного колокола из света и костей. Каэль держит вокруг нее границу, на которую обрушиваются души и пламя. Потом видение сжимается до одного момента: она поворачивается к нему, касается его щеки и говорит что-то, чего Лиора не слышит, но понимает всем телом. Это не просьба спасти. Это приказ отпустить. Следом приходит финальная нота, и женщина исчезает из мира так полно, будто ее никогда не существовало. Каэль остается один среди обрушившегося света.

– Ты не предал ее, – прошептала Лиора, когда память погасла. Слова дались тяжело, как будто и правда снимали с нее что-то живое.

– Нет, – ответил он. – Но я пережил ее. Для некоторых это хуже предательства. Судьи помнят только одно: после той любви мир почти рухнул. Поэтому они боятся всего, что похоже на повторение.

– А ты?

– Я боюсь, что однажды снова посмотрю на женщину, которую люблю, и пойму: либо мир, либо она. Больше всего на свете я не хочу стоять в этой точке во второй раз.

Лиора сделала шаг к нему сама. Между ними не было поцелуя – только ее ладонь на его груди и его пальцы на ее запястье, там, где по-прежнему жила серебряная нить сделки. Впервые эта нить казалась не цепью, а шрамом, который оба носят одинаково.

– Я не она, – сказала Лиора.

– Я знаю.

– Но ты смотришь на меня так, будто уже слышишь, чем это кончится.

– Я смотрю так, потому что впервые за века хочу ошибиться.

В тишине Пустоты такие признания звучали как клятвы, которых никто не просил. Лиора поняла: именно здесь кончается их удобная ложь о «сделке» и начинается нечто, чего нельзя будет отменить простым возвращением в Вейр. Она встала на носки и поцеловала его сама. Поцелуй был коротким и почти спокойным, но после него мир вокруг дрогнул. Пустота не любит, когда в ней выбирают жизнь.

Когда они уходили, на краю белой арки вспыхнул знак – тонкая линия, похожая на трещину в колоколе. Каэль заметил ее сразу.

– Это плохо, – сказал он. – Что? – Четыре Венца уже вернулись. Значит, та часть Колокола, которую удерживали ими, тоже начинает двигаться. Времени у нас меньше, чем я рассчитывал.

Глава 25. Сердечный архив

Они не успели вернуться к стенам Града, когда небо Нокта прорезал удар, похожий не на гром, а на раскалывающийся металл. Серебряные имена над крышами погасли на одно биение, потом вспыхнули снова – уже неровно. Каэль остановился так резко, что Лиора едва не врезалась в него. Где-то далеко, за пределами царства мертвых, отвечал второй звук – солнечный, высокий, торжественный. Так, должно быть, и говорил Солнечный Колокол, когда его будили живые.

– Они ускорили ритуал, – сказал Каэль. В его голосе не было паники, но Лиора уже знала: именно отсутствие паники у него означает настоящую опасность. – Нам нужно в Сердечный архив. Сейчас.

– Что это?

– Место, где Нокт хранит соответствия между украденным и утраченным. Если Колокол начал откликаться раньше срока, я должен увидеть, какая душа стала его центральной осью.

Сердечный архив располагался под городом, глубже даже тех склепов, где Лиора впервые увидела Каэля в Верхнем мире. Они спускались долго, мимо рядов узких дверей, за которыми стучали неслышные сердца памяти. Наконец коридор вывел их в зал с тысячами подвешенных капсул из стекла и света. Внутри каждой бился крошечный огонь. Каэль касался их кончиками пальцев, и в воздухе вспыхивали имена, даты, способы смерти, формы кражи. Лиора смотрела, как системно и хладнокровно устроено царство конца, и понимала: если бы живые когда-нибудь увидели этот порядок, они бы возненавидели его именно за то, что он честен.

Потом Каэль нашел нужную капсулу. Она висела выше других, почти в самой темноте, и свет внутри нее был не белым, а золотистым. Лиора увидела имя раньше, чем он успел заслонить его рукой. МИРА АРДЕН. Несколько мгновений ей казалось, что воздух не только кончился, а сам мир отступил на шаг назад.

– Нет, – сказала она.

– Нет. Она же не у вас. Ты говорил… – Я говорил правду. Ее души нет в Нокте. Но нить соответствия показывает, куда ее вмуровали после похищения.

Он коснулся стекла, и в пространстве над капсулой раскрылась картина: огромный полый механизм из золота, костяного фарфора и живого света. В самом центре, там, где должен был висеть язык колокола, билось человеческое сердце из песенной магии. И внутри этого сердца, словно пойманная в янтарь, спала Мира. Не тело – душа. Такая ясная и такая недостижимая, что Лиоре захотелось разбить собственные кости о каменный пол, лишь бы дотянуться.

– Она не только один из источников, – глухо сказала Лиора. – Она и есть центр.

– Да, – ответил Каэль. – Твоя сестра стала Сердцем Колокола. Поэтому храм не позволил ее душе перейти в мой мир. Они встроили ее в самую уязвимую точку механизма. Если разрушить Колокол грубой силой, она погибнет первой.

– Значит, мы не можем…

– Грубо – не можем. Но теперь я знаю, что именно нужно будет открыть песней.

Лиора развернулась к нему так резко, что волосы хлестнули по плечам.

– Ты знал, что это может быть она?

– Подозревал. Не был уверен.

– И все равно вел меня через весь этот ад, не сказав, что моя сестра может быть не только пленницей, а замком?

– Если бы я сказал это раньше, ты попыталась бы уйти к Колоколу сразу. И погибла бы еще до столицы.

– Может, это было бы мое право!

– А мое – не допустить, чтобы тебя убили знанием, которым нельзя воспользоваться слишком рано.

Ссора началась с одного предложения.

– Ты снова решил за меня.

Каэль резко выдохнул.

– Я решил, сколько времени у нас есть.

– Нет. Ты решил, какую цену я имею право знать.

– Потому что ты бросилась бы к Мире сразу.

– Конечно бросилась бы. Это моя сестра.

– Именно.

– Тогда дай мне ошибиться самой, Каэль. Не делай из моего страха повод лишить меня выбора.

Эта фраза остановила ее сильнее крика. Лиора вдруг поняла, что он действительно не использует против нее ту власть, которой достаточно было бы одним приказом лишить ее движения. В этом было не великодушие, а выбор. Тем страшнее оказалось смотреть на золотую капсулу и знать, что выбора между любовью и миром им, возможно, все равно не избежать.

Она подошла к капсуле ближе, коснулась стекла и тихо сказала: – Мира, я тебя найду. Не как вещь и не как жертву. Я найду тебя так, чтобы ты сама смогла вернуться. Свет внутри чуть дрогнул, словно сестра услышала ее даже сквозь толщу магии. Каэль стоял за спиной молча. В этот миг Лиора почувствовала: дальше дорога уже не о том, сможет ли она доверять ему. Дальше дорога о том, выдержит ли их чувство правду о цене.

Глава 26. Сон Миры

Если бы у Миры остались обычные человеческие часы, она давно сошла бы с ума. Но внутри Колокола времени не было ни как движения солнца, ни как счета молитв. Оно существовало там в виде ударов, каждый из которых стирал часть границ и одновременно возвращал слишком много памяти. Она не чувствовала тела, зато чувствовала все чужие прикосновения к металлу. Когда богатая вдова в Аурелии клала ладонь на маленький храмовый колокольчик и просила вернуть мужа хоть на одну ночь, Мира слышала не слова, а саму форму желания. Когда жрец у алтаря пел о милосердии света, она ощущала, как в глубине механизма натягиваются невидимые жилы, сделанные из украденных душ. Иногда ей казалось, что она и есть весь этот звон. Иногда – что она еще помнит, как пахнет дрожжевое тесто у Нейма.

Другие души внутри машины сначала были для нее просто фоном – тяжестью, плачем, толчками чужой усталости. Постепенно она научилась различать их, как различают голоса сквозь стену. Королева Сарет дышала гордо даже в плену, будто корона все еще держала ей спину. Мальчик Терн шептал по ночам слова, которых не успел сказать миру. Писарь Иарас бесконечно повторял свое имя, чтобы оно не стерлось окончательно. Элса из Дома Утонувших Клятв долго не верила никому и не отзывалась на зов. Мира была самой молодой и самой живой из них, а потому связь с Верхним миром проходила через нее проще. Это и делало ее центром механизма.

Сначала она пыталась вырваться по-человечески. Кричала, звала Лиору, билась мыслью о золотые стенки сердца, требовала у любого бога, способного слышать, вернуть ей воздух, руки и пусть даже бедность Вейра вместе с вечно мокрыми простынями. Ничего не происходило. Тогда она сделала то, чему ее никто не учил: стала слушать. Не жрецов, не толпы, а саму машину. Колокол не был злом в простом смысле. Он был желанием, лишенным предела. Всем тем «еще немного», ради которого люди готовы переступить через конец другого. Именно это заставило Миру испугаться по-настоящему. Потому что она поняла: если Лиора придет за ней только с любовью, не увидев остального, Колокол сумеет использовать и эту любовь тоже.

Иногда сквозь золотую толщу до нее доносился голос сестры. Не слова – сначала только тембр, темная соль в нижних нотах, привычная жесткость дыхания перед важным звуком. От этого мира поднималась сладкая, почти невыносимая боль. Лиора была близко, а значит, жива. Лиора шла к ней, а значит, снова взвалит на себя невозможное. Мира знала старшую сестру лучше, чем сама Лиора часто знала себя. Знала, как та делает из заботы броню и из вины – ремесло. И потому больше всего на свете боялась не самой смерти, а того, что Лиора согласится на сделку, которая вырвет ее из Колокола, но разрушит все вокруг.

Однажды Мира услышала в Колоколе женский голос, которого раньше не было. Он не пытался изображать Лиору и не уговаривал. Женщина говорила коротко и жестко, как человек, привыкший отвечать за собственные решения. Когда она назвала Миру младшей кровью певиц, догадка пришла сама: Астарея. Имени этой женщины не осталось в живых книгах, но Каэль помнил ее достаточно хорошо, чтобы память могла оставить след.

Астарея говорила с Мирой деловито, почти сурово. Колокол не создавал жизнь – он задерживал переход и выдавал задержку за чудо. Каждая удержанная душа становилась частью чужого решения. О Каэле она тоже говорила без легенды.

«Он придет. Но если Лиора доберется до сердца машины в одной ярости, Колокол использует эту ярость. Услышь сестру первой. Напомни ей: любовь не делает человека собственностью».

Когда звон усиливался, Мира повторяла именно это.

Бывали и другие минуты – почти мирные. В редкие затишья она вспоминала дом. Как Лиора ворчит на сырые поленья. Как на подоконнике сушатся травы Рены. Как вкусно пахнет хлеб, когда надломить его горячим и посолить пальцами. Эти простые вещи держали ее лучше молитв. Они напоминали, что она не символ, не сердце машины, не прекрасная жертва для чужой истории. Она – Мира Арден из Вейра. Девушка, которая хотела когда-нибудь открыть двор, где живые покупают хлеб, а мертвых провожают без лжи. Чем крепче она держалась за это имя, тем хуже Колоколу удавалось растворить ее в общем звоне.

И однажды, когда над внешним миром прошел новый, особенно сильный удар, Мира вдруг услышала сквозь все слои золота голос Каэля. Не прямо, а через тот холодный порядок, который всегда сопровождал его власть. Он не звал ее по имени и не обещал спасения. Он просто коснулся сердца машины законом конца так точно, что на миг весь Колокол замолчал. В этой тишине Мира впервые смогла ответить Лиоре почти ясно: «Не спеши ломать. Сначала пойми, как мне выйти не вместо мира». Ответ дошел или нет, она не знала. Но после этого страх стал чуть менее слепым. Впервые с момента похищения у нее появилась не только надежда, но и задача.

Иногда Колокол открывал ей куски внешнего города. Тогда Мира видела не лица целиком, а фрагменты: мальчика на лестнице храма, женщину с кувшином, старика, который целует холодную ладонь давно умершей жены, вернувшейся на день. Эти сцены сначала причиняли ей такую боль, что хотелось исчезнуть быстрее. Потом стали закалять. Мира поняла: если сестра действительно дойдет до нее, она сама должна будет сказать самую трудную правду – что любовь не дает права превращать весь мир в задержанное прощание. Эта мысль взрослила ее быстрее любых лет. Когда следующий удар Колокола прошел по золотым стенкам, Мира уже не только выживала внутри него. Она готовилась выбирать.

Глава 27. Добровольный поцелуй

После Сердечного архива они долго шли по пустым коридорам без слов. Ни Нокт, ни его вечная ночь не могли вместить ту остроту, с которой Лиора ощущала теперь собственное сердце. Мира жила – и не жила. Была рядом – и бесконечно далеко. Надежда, еще недавно бывшая чистой и прямой, превратилась в сеть из боли, злости, страха и новой ответственности: спасти сестру теперь значило не разбить весь мир, пока вырываешь ее из центра механизма.

У дверей ее покоев Каэль остановился.

– Я не прошу, чтобы ты простила меня сегодня, – сказал он. – И не стану говорить, что действовал идеально. Но все, что я делал, было ради шанса довести тебя до этого знания живой. – Лиора смотрела на него долго, пытаясь различить, где в его словах власть, а где усталость. В итоге нашла только правду, а правда редко бывает удобной.

– Я злюсь, – сказала она. – И, возможно, еще буду злиться. Но если ты сейчас уйдешь, мне станет только хуже.

Каэль не двинулся.

– Прикажи остаться.

– Я не хочу, чтобы между нами хоть что-то делалось приказом.

Тогда она подошла сама, взяла его за ладонь и завела в комнату. Это движение было простым и именно поэтому сильным: не сделка, не ритуал, не жертва. Выбор.

Они не бросились друг на друга, как делают любовники в дешевых песнях. Сначала просто стояли рядом в темной комнате, слушая, как Нокт дышит за стенами. Потом Лиора обняла его за шею, и он прижал ее к себе так крепко, будто именно сейчас мог наконец позволить себе уязвимость.

– Я боюсь, – призналась она ему в горло.

– Я тоже, – ответил Каэль. – Но страх больше не повод врать друг другу.

Поцелуй, который последовал за этими словами, был спокойнее ночи на террасе и от того глубже. В нем уже не было ни внезапности, ни борьбы за право хотеть. Только медленное, упрямое согласие остаться рядом еще на один шаг. Когда он отстранился, Лиора провела большим пальцем по его нижней губе и тихо спросила: