Король Мертвых хочет меня

Лиора почти рассмеялась. Семь дней. В их доме наверху лежало теплое тело Миры без души, а Колокол с каждым часом вгрызался в то, что от нее осталось.

– У меня нет семи дней.

– Поэтому я предложил быстрый путь. Но быстрый не означает обязательный.

– Гостьей? У тебя любезный язык для короля могил.

– Я не король могил. Могилы – привычка живых складывать тела в землю. Я правлю тем, что остается после привычек.

Его слова не успокаивали. Но каким-то образом делали ужас чуть более осмысленным. Лиора подняла подбородок.

– Делай свой ритуал.

– Нет, – тихо сказал Каэль. – Я не «делаю» это с тобой. Ты выбираешь быстрый обряд сама, понимая, что он связывает дыхание и голос. Если передумаешь в любую секунду – мы остановимся.

Вот что раздражало сильнее всего: он не отнимал у нее возможность отказаться. Оставлял выбор там, где выбор был почти невыносим из-за цены промедления. Лиора ненавидела ситуацию, не его за нее.

Лиора сделала вдох. Воздух в этом месте был странным: холодным, но не тяжелым; как если бы камень под землей умел помнить зимнее утро лучше, чем любое небо. Она шагнула ближе. На таком расстоянии стала заметна маленькая белая черточка у края его нижней губы – то ли старый шрам, то ли дефект самого совершенства. Человеческая мелочь на лице существа, которое не имело права казаться человеком.

– Я делаю это ради Миры, – сказала она.

– Разумеется, – ответил он. Но в его голосе было что-то, от чего ей захотелось отвести взгляд.

Она не отвела.

Каэль коснулся ее щеки тыльной стороной пальцев – осторожно, почти уважительно. От этого прикосновения по коже побежали мурашки, слишком живые, слишком предательские. Потом он наклонился, давая ей последний миг для отказа. Лиора могла бы оттолкнуть его. Вместо этого сама сократила расстояние.

Поцелуй ударил в нее не жаром, а холодным светом. Она ожидала мертвенной пустоты – получила поток силы, чистой и страшной, как зимняя река под тонким льдом. На первой секунде ей показалось, что легкие сейчас разорвутся: Каэль действительно принимал ее дыхание, как часть клятвы. На второй секунде ее собственный голос, спрятанный глубоко в груди, вдруг отозвался ему, как струна отзывается другой струне. На третьей Лиора увидела не зал и не камень, а множество дорог из света и тьмы, пересекающих огромную страну под миром живых.

Она отшатнулась бы, если бы Каэль не удержал ее за талию. Не властно – просто не давая упасть. Когда поцелуй разомкнулся, Лиора еще несколько мгновений не могла понять, где заканчивается ее тело. Сердце билось так быстро, будто пыталось вырваться. На языке остался вкус снега и горьких трав.

На их сцепленных руках вспыхнули одинаковые знаки: на ее запястье – тонкая серебряная нить, на его – темная, как чернила в воде.

– Что это? – выдохнула она.

– Договор. Пока он существует, я смогу находить тебя по эту и по ту сторону границы. А ты – слышать меня, когда миру вокруг будет выгоднее, чтобы ты ошиблась.

Лиора медленно выпрямилась. Ее бросало то в жар, то в озноб. Возмущение, ужас, усталость и совсем неуместное чувство, похожее на притяжение, сплелись в такой плотный узел, что она не могла разобрать ни одного отдельно.

– Никогда больше не трогай меня без предупреждения, – сказала она.

Каэль опустил руку.

– Значит, в следующий раз я предупрежу.

Слова должны были прозвучать холодно. Вместо этого вышло почти интимно, и Лиора возненавидела себя за то, что заметила.

Зал под ними дрогнул. Светящаяся река вдруг взметнулась выше и рассыпалась по воздуху сотнями искр. Где-то далеко ударил другой колокол – не солнечный, а глубокий, подземный. Каэль резко повернул голову, прислушиваясь не ушами, а всем существом.

– Нас уже ищут, – сказал он. – Слишком рано.

– Кто?

– Те, кто чувствует разрывы между мирами. И те, кто стоит на службе у вашего святого двора. У нас мало времени.

Он протянул ей руку снова, и теперь в этом жесте не было ни намека на церемонию. Только необходимость.

– Если идешь, Лиора Арден, иди сейчас.

Она подумала о пустом теле Миры на узкой постели, о площади, о металле, плачущем человеческими голосами. Потом вложила пальцы в его ладонь.

– Веди.

Мир вокруг сложился, как смятый лист. Камень ушел из-под ног. Холодная тьма вспыхнула звездной пылью. И Лиора поняла, что дорога в царство мертвых начинается не с первого шага, а с согласия не принадлежать больше только миру живых.

Глава 12. Нокт

Переход длился мгновение и целую жизнь. У Лиоры не было слов для того, что произошло с телом: не падение, не полет, не сон. Скорее чувство, будто ее имя на секунду вынули из мира, промыли в ледяной воде и вставили обратно. Когда ноги снова ощутили опору, она стояла уже не в склепе Вейра.

Перед Лиорой лежала широкая река цвета мокрого сланца. На другом берегу поднимался город: тонкие башни, серебряные мосты, редкие окна. Солнца и луны не было, но камень и вода давали достаточно света, чтобы различать дорогу. Нокт оказался менее похож на кошмар, чем она ожидала, и от этого тревожил сильнее.

– Это Нокт, – сказал Каэль. Он уже отпустил ее руку, но серебряная нить на запястье продолжала слегка теплеть, напоминая о договоре. – Берег Эха. Здесь души еще различают голоса тех, кого оставили.

Лиора смотрела на воду. На поверхности медленно проплывали отражения лиц. Иногда они поднимались почти к самой глади, словно хотели вдохнуть, и снова уходили вниз. Но в этом не было мучения. Только движение, которому наконец позволили быть завершенным.

– Они меня видят? – спросила она.

– Некоторые. Не смотри слишком долго в глаза тем, кто зовет. Особенно если услышишь знакомый голос. Берег любит пользоваться тоской.

Как будто в ответ на его слова где-то левее кто-то сказал: «Лио». Голос был материн. Лиора резко повернулась, но увидела только женщину в сером, сидевшую на камне у воды и певшую беззвучно. Каэль не стал ее останавливать взглядом или словом. Просто ждал, пока она сама справится с первым искушением этого места.

Лиора отвела глаза.

– Я думала, здесь будет хуже.

– Хуже бывает у живых, когда они слишком долго не дают мертвым уйти.

По берегу двигались фигуры в длинных одеждах цвета пепла и синей стали. Некоторые несли фонари, в которых плавало белое пламя. Некоторые вели за собой тех, кто еще не понял, что умер. Никто не проявлял к Лиоре открытого интереса, но она ощущала на себе взгляды – не враждебные, скорее удивленные. Живая женщина рядом с их королем была здесь редкостью, если не невозможностью.

Вдоль воды тянулась лестница к пристани. У причала их ждала лодка без гребца, длинная, черная, гладкая, как расколотое зеркало. Каэль сделал знак, и лодка сама подалась ближе. Лиора хотела спросить, сколько еще в этом мире вещей движутся без рук и зачем тогда вообще нужны люди, но вместо этого сказала: – Если я сейчас передумаю?

Он посмотрел на нее долгим, почти мягким взглядом.

– Тогда я верну тебя в Вейр. Ты похоронишь тело сестры. Храмовая канцелярия попытается забрать и его. Через несколько недель или месяцев Колокол наберет такую силу, что в городе начнут подниматься недавно умершие. Ты все равно услышишь их. Только уже без меня.

– А с тобой это не случится?

– Случится. Но у нас есть шанс остановить это раньше.

Лиора шагнула в лодку. Доски под ногами не скрипнули. Вода тоже не плеснула. Лодка отчалила без толчка, будто река заранее знала, что им предстоит путь. Город приближался медленно и величественно. На одном из дальних мостов Лиора увидела статуи – девять фигур в коронах и с закрытыми глазами. Над ними мерцал серп света, похожий на лезвие.

– Кто это?

– Девять Судей. Они решают, куда идет душа, если сама не может решить. Сегодня им не до нас. Но скоро будет.

– Мне не нравится, как часто ты говоришь «скоро будет».

– Мне тоже, – спокойно признал Каэль.

Лодка скользнула под аркой моста. На камне были высечены тысячи имен, так плотно, что они превращались в узор. Лиора невольно провела пальцами по одному из них – и вздрогнула. Имя было теплым. Не в буквальном смысле. Оно просто несло в себе остаток человеческой жизни, как раковина несет звук моря. Она подняла взгляд на Каэля.

– Ты помнишь всех?

– Нет. Но мое царство помнит. Потому оно и стоит.

Ответ прозвучал почти гордо, но без самодовольства. В эту секунду Лиора впервые увидела в нем не только чудовище из молитв, не только мужчину, который целовал ее в темном зале ради сделки, но и правителя – того, кто действительно несет на себе тяжесть места, которое без него развалилось бы в хаос.

Эта мысль оказалась опасно человечной.

Когда лодка причалила к черной лестнице Града Последних Имен, над городом прозвучал далекий медный удар. Каэль обернулся к тьме за рекой, будто слышал приказ, которого она не слышала. Потом снова посмотрел на Лиору.

– Отдохни сегодня, если сможешь, – сказал он. – Завтра я покажу тебе первую душу, которую нам предстоит вернуть.

– А если я не смогу спать в царстве мертвых?

Тень той невозможной улыбки снова коснулась его рта.

– Тогда Нокт будет слушать, как ты дышишь. Для начала этого достаточно.

Он предложил ей руку, помогая выйти из лодки. Лиора приняла помощь прежде, чем успела придумать гордый отказ. Его пальцы сомкнулись на ее ладони, и серебряная нить на запястье коротко вспыхнула.

Высоко над ними, на самом темном шпиле города, загорелся одинокий огонь. Не теплый, а белый, как костяное пламя. Лиора подняла голову и с внезапной ясностью поняла: она действительно ушла за грань. И назад прежней уже не вернется.

Но если цена за возвращение Миры начиналась здесь, на берегу мертвых, Лиора была готова платить.

Глава 13. Град Последних Имен

В комнатах, которые Каэль отвел Лиоре, ничто не напоминало тюрьму, кроме порядка. Ни брошенной одежды, ни криво поставленной чашки, ни следа чьей-то спешки. Матовый камень отдавал серебром. Окно было открыто в неподвижную ночь Нокта, где медленно плыли бледные огни. Лиора несколько минут решала, звезды это или души, а потом устала решать.

Она не спала почти до рассвета – если в Нокте вообще можно было говорить о рассвете. Время здесь отмечали далекие удары колоколов. Между ними по коридорам иногда проходили босые шаги или начиналась тихая песня. Лиора несколько раз открывала дверь и всякий раз видела одну и ту же галерею, серебряные лампы и собственную тень.

– Вам велено спуститься в Нижний двор, – сказала Истара. – Король ждет.

– А если я опоздаю?

Истара посмотрела на нее почти сочувственно.

– В Нокте опоздание редко считается смертельной ошибкой. По понятным причинам.

Лиора не сразу поняла, что это была шутка. От Истары она почему-то пугала сильнее угроз.

Нижний двор оказался не двором, а огромной площадью под открытым сводом, где вместо неба мерцали бесчисленные имена. Они двигались над головами, как медленный серебряный дождь, складывались в узоры и снова распадались. По краям площади стояли Девять тронов, сейчас пустых. Их спинки были высокими, как надгробия царей. На ступенях внизу ждали существа и люди: проводники мертвых, писцы, стражи, женщины с чашами праха, дети, которых Лиора сначала приняла за живых, но потом заметила, что их ноги не касаются камня до конца.

Каэль стоял у длинного стола из черного камня и смотрел на карту, выложенную тонкими полосами белого огня. При ее приближении он поднял голову, и Лиора впервые увидела его в свете Нокта не как силу из склепа, а как часть здешней материи. Черный плащ на нем был застегнут высоко под горлом, на запястье темнел обруч из матового металла, а волосы, казавшиеся в Верхнем мире просто темными, здесь отливали пеплом. Он выглядел так, будто тьма выбрала для себя человеческий облик и не пожалела вкуса.

– Ты выспалась, – сказал он, словно это был вопрос, в котором не осталось вопросительного знака. – Для первой ночи за гранью достаточно. Сегодня ты увидишь, что именно мы возвращаем и почему мне нужна не только певица, а именно ты.

На карте загорелись семь огней. Четыре уже были ближе к Нокту, три – в стороне от него, почти у самой черты Верхнего мира. Каэль коснулся первого. Над камнем возникло лицо женщины в короне из тонких ветвей. Красота ее была не юной, а властной, и от этого еще более печальной.

– Сарет, королева Долинной Марки, – сказал он.

– Умерла сто сорок три года назад. Душа должна была пройти в Сады Несбывшегося и дальше, но потомки удержали ее на Берегу Эха молитвами, реликвиями и кровной клятвой. Пока она связана, первый Венец не вернется.

– Люди молятся за умерших каждый день, – ответила Лиора. – Ты называешь это похищением? – Я называю похищением все, что сделано против воли мертвого. Ты сама увидишь разницу. Берег Эха покажет тебе не то, как любят, а то, как присваивают под видом любви.

К ним подошел страж в маске из полированного серебра и низко поклонился. В тот же миг Лиора почувствовала, как по площади проходит едва заметная волна внимания. На нее смотрели. Не с любопытством толпы, а с настороженным расчетом двора. Каэль этого не скрывал и не смягчал. Он просто протянул ей перчатки из мягкой черной кожи.

– На Берегу лучше не касаться чужих лиц голыми руками. Там тоска умеет прилипать.

Лиора взяла перчатки и вдруг поймала себя на мысли, что принимает от него вещи почти так же естественно, как раньше от Миры принимала хлеб из печи или гребень для волос. Мысль разозлила ее. Она натянула перчатки резче, чем требовалось, и сказала: – Не думай, что я здесь из доверия.

– Я думаю только, что ты здесь из любви, – ответил Каэль. – Это гораздо опаснее доверия.

Глава 14. Слуги Нокта

Нокт не терпел праздного движения. Даже ветер здесь не гулял без смысла, а менял направление лишь тогда, когда в одном из доменов смещался вес памяти. Лиора поняла это на второй день после прибытия, когда вышла из комнат раньше, чем ее позвала Истара, и заблудилась в галерее каменных арок. В Верхнем мире дворцы строили, чтобы поражать, унижать и разделять. Здесь пространство было подчинено другому чувству – не тщеславию, а функции. Каждая лестница вела туда, где ее действительно ждали. Каждый зал соответствовал виду скорби, которую должен был удерживать. Даже тишина имела здесь разные оттенки: тишина ожидания, тишина суда, тишина после отпущенного имени. Это пугало и одновременно завораживало.

Истара нашла Лиору у окна, выходившего не наружу, а в вертикальную шахту, по которой медленно поднимались светлые частицы, похожие на пыль звезд. «Не смотрите туда слишком долго», – сказала она без упрека. «Это Колодец Несказанных Имен. Те, кого так и не назвали, поднимаются отсюда к Судьям». Лиора спросила, почему в Нокте столько женщин на службе и так мало показной иерархии, к которой она привыкла в храмах живых. Истара усмехнулась уголком рта. «В конце все равны быстрее, чем живые успевают это признать. Здесь нельзя сделать вид, будто власть чище труда». В этих словах было больше гордости, чем в любой придворной похвальбе.

Днем Истара отвела ее в Дом Переписей – огромный зал, где десятки писцов заносили в книги не только имена мертвых, но и формы их ухода: утопление, роды, старость, казнь, пожар, неизвестность, разлучение. Лиора сперва не поняла, зачем смерти такая подробность. Тогда один из писцов, высокий юноша с прозрачной кожей, ответил, не поднимая глаз от страницы: «Без точности милость становится равнодушием. Старуха, отжившая свое у моря, и ребенок, которого сожгли ради культа, приходят к одному концу. Но путь к нему у них разный». Нокт все больше казался ей царством не мрака, а точности, от которой живые бегут лишь потому, что она не дает им красивых оправданий.

Вечером ее впервые привели на нижний прием, где собирались не Судьи, а хранители доменов, лодочники памяти, сторожа Пустоты, женщины с ключами от садов несбывшегося. Они смотрели на Лиору не как на возлюбленную короля, хотя слухи уже существовали, а как на переменную величину, от которой может накрениться весь порядок. Один старый хранитель Берега Эха прямо спросил, готова ли она отличать любовь от удержания, если речь пойдет о собственной сестре. Лиора не ответила сразу. Каэль, стоявший у края зала, не вмешался. И именно это заставило ее ответить честно: «Нет. Пока не готова. Но я и не пришла изображать готовность. Я здесь, потому что без меня вы не дотянетесь до той, кого вплели в Колокол». В Нокте уважали не добродетель, а точность признания. После этих слов на нее стали смотреть иначе.

* * *

Позднее той же ночью Каэль спустился в старый двор без свидетелей. Здесь росли только белые травы и одна сухая яблоня, не знавшая времен года. Он остановился под ее ветвями и впервые за многие годы не стал прятать усталость. С возвращением Лиоры в его царство в Нокте стало громче, хотя внешне все лишь чуть сдвинулось. Судьи спорили жестче. Истара молчала внимательнее. Даже вода на Берегу Эха стала подолгу удерживать отражения. Каэль не был наивен: он понимал, что дело не в красоте смертной девушки и не в ее редком голосе по отдельности. Мир узнал в ней старую трещину и заранее боялся, что из этой трещины снова вырастет выбор, за который потом некому будет простить его.

Он вспоминал Астарею реже, чем думали окружающие, но точнее. Не каждый день, не каждый месяц, а только тогда, когда встречал ту же форму упрямства в чужом лице. У Лиоры этот упрямый изгиб рта появлялся нечасто, зато всегда в самых опасных местах: когда она спорила с Судьями, когда брала на себя чужую боль как долг, когда смотрела на него так, будто уже знает цену и все равно не отступит. Это не было сходством тел. Это было сходство выбора. Именно его он и боялся.

В ту ночь Истара пришла к нему сама. Она редко нарушала границы без необходимости, а потому Каэль понял серьезность разговора еще до слов. «Если живая останется рядом, двор расколется», – сказала она. «Если вы отошлете ее, расколется мир». Каэль не ответил сразу. Истара была одной из немногих, кто помнил его еще до полной короны. Не юношей, конечно, но существом менее замкнутым. Она продолжила тише: «Вы боитесь не ее силы. Вы боитесь, что на этот раз захотите не только спасти мир, а спасти и ее. Одновременно». Он посмотрел на ночное дерево, где не было ни листьев, ни яблок, и сказал: «Я боюсь, что впервые за века это может оказаться не гордыней, а единственно верной задачей».

* * *

Когда Лиора той же ночью проснулась от чужой песни в коридоре, ей показалось, что Нокт разговаривает сам с собой. На самом деле пели две хранительницы, провожая сразу трех детей, умерших в Верхнем мире от горячки и не успевших испугаться до конца. Их песня была без слез, почти светлая. Лиора стояла за приоткрытой дверью и слушала, как в этом царстве умеют обращаться даже с самым маленьким горем без показной святости. Впервые ей пришла мысль, от которой она сперва отшатнулась как от предательства: если бы мать когда-то попала сюда, возможно, кто-то здесь встретил бы ее бережнее, чем те боги, которым они молились наверху.

На следующий день, уже уходя к первому Венцу, Лиора поймала Каэля взглядом в отражении черного камня. Он смотрел не на карту и не на Судей, а на нее – коротко, почти мимоходом, так, как смотрят те, кто не имеет права на открытое чувство и потому прячет его в точности внимания. Она поняла это неожиданно ясно. И в ту же секунду весь путь впереди стал страшнее. Любая сделка переживается проще, чем нежность, которая еще не решилась назвать себя именем.

Вечером, уже возвращаясь к своим покоям, Лиора услышала за углом голос Судьи Вины. Он говорил с кем-то о ней, и в этих словах не было явной вражды – только сухая осторожность старого чиновника катастроф. «Король снова выбирает сердцем то, что надо было выбирать одним законом», – сказал он. На это Истара, стоявшая рядом с Лиорой в тени колонны, ответила почти беззвучно: «Он выбирает не сердцем. Он выбирает единственное оружие, которое живые еще не превратили в систему». Лиора не решилась тогда спросить, верит ли сама Истара в успех их пути. Но запомнила, что даже в Нокте есть люди, для которых она не только угроза, но и последняя возможная форма надежды.

Глава 15. Берег Эха

Лодка везла их по реке так тихо, будто вода под ними была не водой, а памятью. Берег Эха днем – если здесь вообще существовал день – выглядел мягче, чем ночью. Камни казались молочно-серыми, над ними стелился туман, а на мелководье лежали венки, письма, игрушки, кольца, детские башмачки и сотни мелких предметов, которые живые бросали вслед своим мертвым, не желая поверить, что границу нельзя купить ни золотом, ни нежностью.

Сарет ждала у самой воды босиком. Полупрозрачная ткань платья шевелилась от течения воздуха, ветвистая корона сидела чуть набок. Она держалась прямо, по-королевски, но раз за разом проверяла дальний берег. Лиора запомнила именно это движение.

– Ты пришел ломать клятвы детей, Повелитель? – спросила Сарет у Каэля. – После столетия молчания это почти нежность.

– Я пришел исполнить твою волю, которую искажают вместо молитвы, – ответил он. – И привел ту, чей голос сможет рассечь чужую любовь, не обратив ее в ненависть.

Лиора не успела возмутиться, что ее представили как орудие, потому что за их спинами поднялся шум. На берег стекались тени живых, отражения потомков Сарет: женщины с заплетенными волосами, мужчины в меховых воротниках, дети с семейными медальонами на груди. Это были не сами люди, а следы их многолетних призывов. Они тянулись к королеве и повторяли одно и то же: «Не уходи. Не оставляй нас. Не оставляй наш дом без имени». Мольба звучала так красиво, что Лиора сперва почти поддалась ей. Только потом уловила главное: никто не спрашивал, чего хочет сама Сарет.

– Я устала, – тихо сказала королева, словно отвечая именно ей. – Они зовут меня корнями, кровью, обещанием. Я была им нужна, пока была полезна. Теперь я нужна им как легенда. Это тяжелее короны.

– Тогда скажи это им, – прошептала Лиора.

– Они не слышат правду от мертвых, – отозвался Каэль. – Только от тех, кто еще дышит.

Лиора подошла ближе и начала петь. Первая часть песни была мягкой, как похоронный напев для ребенка: не запрет, а утешение. Она пела о доме, который не рушится оттого, что из него уходит мать; о земле, которая не становится сиротой, если отпустить имя в глубину; о любви, которая не держит за горло. Отражения на берегу дрогнули. Несколько теней осели в воду и исчезли. Но самые старые, самые настойчивые, наоборот, потянулись к Сарет с яростной жадностью.

Тогда Каэль поднял руку. Вода под королевой стала темной, почти зеркальной, и Лиора увидела под поверхностью целый лес из привязей: золотые нити, семейные клятвы, печати на костях, освященные ленты, детские обещания у гроба. Люди веками вплетали в них свою боль и называли это верностью. Лиора внезапно задохнулась от отвращения. Она поняла, сколько раз в Верхнем мире сама слышала подобные слова на похоронах и считала их красивыми.

– Пой глубже, – сказал Каэль. – Не для нее. Для тех, кто не умеет отпускать.

– Ты требуешь невозможного.

– Именно поэтому я привел тебя.

Она запела вторую песнь – уже не успокаивающую, а правдивую. Голос пошел по воде, как нож по шелку. Отражения живых начали рассыпаться. Кто-то плакал, кто-то кричал, кто-то проклинал королеву за неверность. Лиора не остановилась. Сарет закрыла глаза, и ветви ее короны впервые замерли. Когда последняя золотая привязь лопнула, королева выпрямилась и глубоко вдохнула так, будто впервые за столетие получила воздух. Из ее груди поднялся светлый обруч – Первый Венец. Каэль принял его ладонью, и на мгновение все вокруг стихло, как после честно сказанного слова.

Сарет подошла к Лиоре и коснулась ее лба прохладными пальцами.

– Ты думаешь, что сражаешься со смертью, девочка, – сказала она.

– На самом деле ты сражаешься с человеческой жадностью. Это почти безнадежнее.

После чего ступила в реку и ушла в глубину без страха. Лиора смотрела ей вслед так долго, что заметила только в самом конце: Каэль держал Первый Венец не как трофей, а как возвращенную кость мира.

Глава 16. Девять тронов

Лодка едва коснулась пристани, как Истару сменили стражи в костяных масках. Лиору и Каэля повели сразу в Зал Девяти Судов. Под черным стеклом пола медленно двигались тусклые огни. Все девять тронов были заняты.

Судьи выглядели по-разному, и это пугало сильнее, чем если бы они были одинаковыми. Один казался стариком с лицом, покрытым письменами. Другая – женщиной без глаз, в венце из тонких костей птиц. Третий носил юношеское лицо, слишком прекрасное для живого и слишком бескровное для мертвого. Лиора поняла, что они не только правят доменами Нокта. Каждый из них воплощает форму конца: забвение, насилие, мир, долг, тоску, честь, вину, болезнь и милость.

– Первый Венец возвращен, – сказал Каэль, занимая место не на троне, а перед ними. – Переход Сарет завершен.