Король Мертвых хочет меня

– И все же ты привел в Зал живую, – ответила судья без глаз. Голос ее звенел, как нож по стеклу. – Ты ведешь ее по доменам без общего решения.

– Я веду ее по закону, который старше наших сомнений.

– Сомнения чаще спасают царства, чем любовь, брат мой, – мягко заметил юный судья.

Лиора ожидала, что Каэль осадит их одной властью, но он не сделал этого. Он говорил с ними как равный с равными, и от этого напряжение в зале стало почти физическим. Она вдруг поняла: даже Король Мертвых не правит Ноктом как тиран. Он держит его на весу постоянным согласием сил, каждая из которых может однажды отказаться.

– Пусть живая ответит, – сказал старик в письменах. – Ты пришла сюда ради одной души. Почему нам следует верить, что ради нее ты не разрушишь тысячи?

– Потому что я уже видела, как живые делают это без всякой любви, – сказала Лиора раньше, чем успела испугаться. – На Берегу Эха потомки королевы не спрашивали ее воли. Они называли это преданностью. В моем мире храмы называют милосердием то, что делает с бедными отбором. Если я и опасна, то только потому, что слишком хорошо знаю цену такой лжи.

Слова отозвались в стеклянном полу дрожью света. Судьи замолчали. Не от восхищения – от интереса. Лиора поняла, что для мертвых правда ценнее красоты, и это неожиданно придало ей смелости.

– Я не клянусь, что не захочу спасти сестру любой ценой. Захочу. Но именно поэтому мне нужен тот, кто остановит меня, если цена станет миром.

– И ты выбрала для этого Короля Мертвых? – спросила женщина без глаз.

– Нет, – ответила она. – Это он выбрал меня. Мне пока только остается решить, зачем.

В углу зала кто-то тихо усмехнулся. Каэль не повернул головы, но Лиора увидела, как едва заметно дернулась линия его рта. Если это и была похвала, то самая скупая из возможных. Судьи посовещались не словами, а светом: над их головами вспыхивали тонкие знаки, гасли и снова собирались в узор.

– Идите в Сады Несбывшегося, – сказал наконец старик. – Там лежит Второй Венец, и там живой легче всего спутать жалость с гордыней. Если она вернется прежней, мы признаем, что в ней действительно есть нужное основание крови.

– Какой крови? – резко спросила Лиора.

Но отвечать ей никто не стал.

Когда зал опустел, она догнала Каэля уже в коридоре.

– Ты знал, что они заговорят о моей крови.

– Знал.

– И не собирался предупреждать.

– Если бы я сказал раньше, ты решила бы, что это еще один повод мной манипулировать.

– А это не повод?

– Это правда. Иногда правда и есть самая опасная манипуляция.

Лиора остановилась у узкого окна, где вместо стекла шло медленное мерцание чужих имен.

– Тогда начни с простой части. Что они имеют в виду?

Каэль какое-то время молчал, потом ответил:

– В твоем роду уже была певица, чья песнь однажды удержала мир от распада. И за это ей пришлось заплатить тем, чего не переживают даже боги. Сады покажут тебе больше, чем я имею право сказать.

Глава 17. Сады Несбывшегося

Сады Несбывшегося располагались не среди стен, а за ними, в широкой долине, где вместо деревьев росли прозрачные стебли, а вместо цветов под ветром раскрывались световые чаши. В каждой чаше жила несбывшаяся возможность: нерожденный ребенок, незаконченная клятва, дом, который так и не построили, письмо, которое никто не решился отправить, дорога, на которую не ступили. Это место не было жалобным. Именно это и поражало. Оно было бесконечно тихим и почти красивым, как кладбище тех жизней, которым не позволили стать реальностью.

– Здесь не все мертвы в привычном смысле, – сказал Каэль, пока они шли между световыми стеблями. – Некоторые души приходят сюда прежде, чем попасть в иные области. Некоторые возможности умирают еще до рождения человека, которому могли принадлежать. Нокт хранит и это.

– Ты хранишь много боли, – ответила Лиора.

– Я храню то, что иначе станет пустотой. Это не одно и то же.

Второй Венец был связан с мальчиком по имени Терн, последним наследником рода, вырезанного задолго до его взросления. Его тело умерло в осаде, но душу живая бабка удержала здесь через кровавый обет: она не позволила роду исчезнуть полностью и обратила внука в вечное ожидание. Терн выглядел лет на двенадцать, сидел на каменной ограде высохшего фонтана и терпеливо кормил ладонью белых птиц, которых на самом деле не существовало.

– Если я уйду, имени не останется, – сказал он Лиоре без особой печали. – Бабушка говорила, что без имени люди пропадают дважды.

– А ты сам чего хочешь?

– Хочу перестать ждать, что кто-то доживет за меня. Но это звучит неблагодарно, верно?

Лиора опустилась рядом. Рядом с Терном ей было особенно трудно. В нем слишком легко угадывались тысячи бедных детей Верхнего мира, которые становились заложниками чужой памяти раньше, чем успевали стать собой. Она поняла, что в Садах Несбывшегося самое опасное – не тоска, а искушение утешить. Утешить любой ценой, даже если это означает солгать. Сказать: да, подожди еще, однажды все, кого ты любил, вернутся. Но Лиора уже видела на Берегу, как ложь выглядит через столетия.

Она спела для Терна короткую песню не о матери и не о бабке, а о самом праве не продолжать чужой долг. Каэль стоял поодаль, давая ей говорить голосом, а не его властью. И все же, когда из глубины сада поднялась тень старой женщины в тяжелом черном чепце и закричала, что внука у нее отбирают, именно Каэль сделал шаг вперед.

– Ты продлила род не жизнью, а застойной мукой, – сказал он. – Отпусти.

– Я дала ему бессмертие!

– Ты дала ему клетку, которую сама зовешь фамилией.

Тень кинулась к Лиоре, и та впервые увидела, как в царстве мертвых ярость может быть плотнее тела. От столкновения ее спас Каэль: его ладонь легла тени на грудь, и та разошлась черной пылью. Он не был жесток в этом движении. Скорее неумолим. Терн поднял на Лиору сухие взрослые глаза ребенка и тихо сказал: – Если я пойду, спой так, чтобы меня не жалели слишком долго.

Когда Второй Венец вышел из его груди, он оказался не обручем, а тонкой серебряной ветвью, свернувшейся кругом. Лиора приняла ее вместе с Каэлем – на этот раз он не отстранил ее руку. Их пальцы соприкоснулись на холодном металле, и по серебряной нити сделки пробежал жар, совсем не похожий на магию смерти. Лиора резко вдохнула. Каэль посмотрел на нее так, будто тоже заметил перемену и не собирался делать вид, что нет.

Уходя из садов, она оглянулась. На месте Терна уже рос новый прозрачный стебель. Внутри него мерцала не фигура мальчика, а дорога, уходящая в белый туман.

– Это и есть конец? – спросила она.

– Нет, – ответил Каэль.

– Это только момент, когда конец перестает быть насилием.

И Лиора не сразу нашла, что возразить.

Глава 18. Те, кто не успели проститься

На обратной дороге Каэль свернул к западной долине Нокта. По обеим сторонам тропы стояли души, застывшие в незавершенных движениях: рука у закрытой двери, письмо у груди, ладони вокруг отсутствующего младенца. Старик все еще собирался что-то сказать сыну. Здесь никто не кричал. От этого Лиоре было тяжелее: вокруг оставались обычные слова и действия, которым просто не хватило последней минуты.

«Долина Несказанных Прощаний», – сказал Каэль. «Здесь не пленники. Их держит незавершенность. Это не Венец и не приказ Судей. Но если ты хочешь дойти до Миры и не превратить любовь в клетку, тебе надо увидеть и это». Лиора не ответила. Она уже шла между застывшими фигурами, чувствуя, как чужая незавершенность цепляется за сердце. Ее дар реагировал на это место особенно болезненно: каждый обрывок последней мысли, каждое не сказанное слово отзывались в ней короткими вспышками образов.

У одной из белых скал на низкой скамье сидел молодой мужчина в дорожном плаще. В его ладони лежало обручальное кольцо, а губы были чуть приоткрыты, словно он до сих пор собирался позвать кого-то по имени. «Он умер на перевале в час пути от собственного дома, – сказал Каэль.

– Несчастный случай, снег, обвал. Его жена рожала в ту ночь. Он застрял здесь тринадцать лет, потому что все еще хочет сказать ей, что не уходил добровольно». Лиора опустилась рядом. Мужчина посмотрел на нее с такой простой, человеческой надеждой, что ей стало больнее, чем в Садах. Не власть, не культ, не ложь – просто обычная жизнь, оборвавшаяся на полуслове. Такую боль особенно трудно не сделать святыней.

Она попробовала петь ему мягко, как ребенку или старому человеку. Не сработало. Тогда сказала вслух, уже почти сердясь: «Она давно знает, что ты не ушел сам. Держит тебя не обида. Просто она не умеет закончить разговор, который жизнь оборвала за нее». Мужчина вздрогнул, словно его ударили не жестокостью, а правдой. Каэль молчал и не вмешивался. Лиора поняла: в этой долине петь мало. Здесь нужен язык, которым живые разговаривают о тех вещах, которые предпочли бы назвать судьбой.

Они шли дальше почти до темноты Нокта, если здесь вообще можно было говорить о темноте как об отдельном часу. По дороге Лиора встретила старуху, так и не простившую сына перед собственной смертью, и мальчика, не успевшего показать отцу новую деревянную игрушку. Каждому требовалось разное: одному – память, другому – разрешение, третьему – просто услышать, что последнее слово не обязано быть сказано, чтобы любовь была настоящей. К вечеру голос у Лиоры сел, а душа стала похожа на избитую птицу. И все же долина медленно менялась. Застывшие фигуры начинали дышать свободнее, плечи расправлялись, лица теряли напряжение ожидания.

У самой западной стены долины они нашли девушку, почти ребенка, сидящую в платье невесты на корнях белого дерева. На ее коленях лежал высохший букет. «Я умерла по дороге к храму, – сказала она прежде, чем Лиора успела спросить.

– Лошадь понесла. Все решили, что это дурной знак, и жених женился на моей сестре через год. Я не злюсь. Я просто все еще не знаю, кто я после того, как не стала его женой». В этих словах было не горе, а пугающая пустота человека, лишенного не только жизни, но и будущего времени. Лиора узнала в ней десятки девушек Верхнего мира, чьи судьбы и так строились вокруг чужих имен. Ей захотелось обнять эту мертвую девочку как живую, но Каэль едва заметно качнул головой. Здесь нельзя было утешать телом. Только правдой.

– Ты была не только невестой, которая не дошла до храма, – сказала Лиора.

– Тебя любили. Твоя сестра жила дальше. У тебя была жизнь до свадьбы, даже если после нее не случилось ничего. Не оставайся здесь только потому, что не успела стать чьей-то женой. Девушка долго молчала, потом разжала пальцы. Сухой букет рассыпался светом, белое дерево исчезло, и на его месте открылась тропа к реке. Каэль сказал уже на обратном пути: – Иногда душу держит не человек, а единственная версия будущего, которую она успела себе придумать.

Ночью, возвращаясь к Граду, они шли так близко, что край его плаща касался ее ладони. Ни один из них не делал шага навстречу, но расстояние между ними больше не было прежним. После долины Лиора вдруг особенно ясно ощутила, как опасно откладывать важное на потом. Никто не гарантирует потом. Никто не даст еще одну ночь, если мир решит рваться быстрее. «Если я не успею сказать Мире все, что должна…» – начала она. Каэль перебил не словом, а взглядом. «Тогда скажешь главное. Этого почти всегда хватает тем, кто действительно любит». Простая мысль, но в его устах она прозвучала как древний закон. И Лиора впервые захотела поверить, что закон не всегда равен жестокости.

На обратном пути Каэль сам заговорил о старой ошибке. Еще до короны он отказал душе мальчика в коротком возвращении к матери: боялся, что исключение станет правилом. Мать после похорон сломалась, а мальчик долго не понимал, почему его не пустили попрощаться.

– С тех пор единичный случай пугает меня сильнее системы, – сказал Каэль. – Систему можно описать законом. Чужую боль – нет.

Лиора промолчала. Его холод оказался не отсутствием вины, а привычкой жить рядом с ней.

Глава 19. Ночь в черном дворце

После Садов Нокт изменился не внешне, а в ее восприятии. Тот же черный камень, те же мосты, те же башни Града Последних Имен, похожие на свечи из темного воска, теперь больше не казались Лиоре только враждебными. Она начала замечать, что в этом царстве многое создано не для страха, а для бережности: негромкие лампы у лестниц, широкие перила на мостах над рекой, тихие комнаты ожидания для душ, не понимающих, что с ними произошло, и даже сады из белых трав у внешней стены, где мертвые сидели в молчании, как живые люди после тяжелой вести.

Вечером Истара принесла ей новую одежду: платье из мягкой черной ткани без шнуровки, с длинными рукавами и разрезом по бедру.

– Король просил прийти на верхнюю террасу, – сказала она.

– Просил? – переспросила Лиора. – Не приказал?

Истара позволила себе уголок улыбки.

– В Нокте разница существует. Особенно когда речь идет о вас.

Терраса была открыта ветру. Ниже лежал город, и имена над его крышами текли серебряным дождем. Каэль стоял у каменного парапета и, кажется, знал, что она пришла, раньше, чем услышал шаги. Рядом с ним на низком столике ждали два бокала с темным напитком, пахнувшим не вином, а чем-то между гранатом, дымом и холодной мятой.

– Это не опьянит тебя, – сказал он. – Но немного смягчит шум Нокта в голове.

– У тебя на все есть средство, – сказала Лиора, беря бокал.

– Кроме мира живых.

– И скромности.

– Скромность не входила в коронационный обряд.

Она сделала глоток и только после этого заметила, что Каэль смотрит на нее дольше обычного.

– Что?

– Ты пришла туда, куда живые почти никогда не приходят добровольно. Я еще привыкаю к этому факту.

Некоторое время они говорили почти спокойно: о Береге, о мальчике Терне, о том, почему Девять Судей терпят друг друга, хотя каждый похож на отдельную форму катастрофы. Потом разговор оборвался сам собой. Ветер сдвинул прядь у лица Лиоры, и Каэль протянул руку – слишком медленно, чтобы это можно было принять за случайность, – убрал волосы ей за ухо и не сразу отнял пальцы. Прикосновение было прохладным, но не мертвым. От него по спине пошла дрожь, больше похожая на предчувствие, чем на страх.

– Это тоже часть сделки? – спросила она, и собственный голос показался ей чужим.

– Нет.

– Тогда не делай так, если не собираешься… – она замолчала.

– Если не собираюсь чего?

– Если не собираешься довести это до правды.

На последних словах она уже смотрела ему прямо в лицо, почти сердясь на себя за откровенность. Каэль, наоборот, стал еще тише.

– Ты не должна расплачиваться телом за помощь, Лиора.

– А если я не расплачиваюсь? Если я выбираю?

Она сама сократила расстояние между ними. Первый поцелуй в эту ночь не был ритуалом и не пах склепом. Он был медленным, удивительно бережным и от того трудным. Лиора чувствовала, как Каэль сдерживается даже в движении губ, словно дает ей пространство передумать в любой миг. Это раздражало и сводило с ума сильнее, чем грубость. Она вцепилась пальцами в его плечи, прижалась ближе и шепнула прямо в поцелуй: – Хватит быть благороднее, чем я сейчас могу вынести.

После этого Каэль перестал притворяться, что не хочет ее. Он поднял ее на руки так легко, будто вес Лиоры значил не больше плаща, и внес внутрь, в темную комнату за террасой, где горело только одно белое пламя. На широкой постели из черного дерева он на мгновение остановился, касаясь ее лица, горла, плеч так, словно запоминал. Лиора сама стянула с него плащ, потом рубашку, и впервые увидела его тело без легенды вокруг: сильное, бледное, отмеченное тонкими светлыми шрамами, как будто даже бессмертие не проходит без следов.

Договор закончился на террасе. В спальне они занимались сексом потому, что оба этого хотели. Каэль не торопился и замечал каждую ее остановку; Лиора отвечала не благодарностью за спасение, а собственной инициативой – тянула его ближе, меняла темп, смеялась, когда они неловко столкнулись коленями. Ей впервые за долгое время не нужно было быть певицей, сестрой или оружием. Этой ночью достаточно было быть собой.

Лиора сама потянула Каэля на постель. В первый момент они едва не столкнулись лбами, и она нервно рассмеялась. Смех снял остаток торжественности лучше любого вина. Каэль провел ладонями по ее бокам, задержался, давая ей время изменить решение. Лиора вместо ответа взяла его руку и направила туда, где хотела почувствовать сильнее. Серебряная нить на запястье отозвалась теплом – впервые она казалась не печатью договора, а просто частью их общей магии.

Лиора сменила положение и оказалась сверху. Так было легче задавать темп и не думать о том, сколько силы Каэль обычно удерживает в себе. Он положил руки ей на бедра, но не направлял. Когда ей понадобилось другое прикосновение, она показала без слов; Каэль понял и не стал превращать понимание в повод для самодовольства.

Постепенно им стало не до осторожной красоты. Лиора сбивалась с ритма, цеплялась за его плечо, ругалась сквозь смех, когда волосы снова полезли в рот. Каэль однажды спросил, удобно ли ей, и получил в ответ короткое: «Если будешь разговаривать – перестанет быть». После этого он послушался. Разрядка пришла резко; Лиора прижалась лбом к его щеке и несколько секунд просто ждала, пока тело снова станет послушным.

Потом Каэль лежал рядом, непривычно растрепанный, и пытался вернуть на место одеяло, которое они умудрились сбросить на пол.

– Завтра ты можешь решить, что это была ошибка, – сказал он.

– Завтра я сначала решу, кто идет за одеялом.

Каэль посмотрел на пол.

– Жестокое испытание.

Лиора улыбнулась, но через мгновение стала серьезной. Ей нравилось, что он не требовал от случившегося немедленного имени. Достаточно было того, что утром между ними уже нельзя будет притворяться чужими.

Глава 20. Река Безымянных

Утром Нокт не дал ей ни секунды на стыд. Как будто царство мертвых знало: чем дольше живой человек остается наедине с мыслями после чужих рук, тем сильнее начинает путать желание с уязвимостью. Истара принесла воду, темное платье и короткое послание от Каэля, в котором было всего четыре слова: «Третий Венец ждет на реке». Никаких объяснений. Никакой неловкости. И Лиора неожиданно почувствовала благодарность именно за эту строгость.

Река Безымянных была уже не тихой, как Берег Эха, а почти беспощадной. Здесь вода текла быстро и густо, в ней мелькали белые черепки света, а на обоих берегах стояли каменные столбы без надписей.

– Тут оказываются те, чьи имена стерли еще при жизни или сразу после смерти, – сказал Каэль. – Государства любят эту магию. Если человека нельзя оплакать по имени, им легче распоряжаться.

Третий Венец держала не семья и не клятва, а имперская канцелярия Верхнего мира. Когда-то они выкрали у Нокта душу юного переписчика Иара, который нашел доказательства массового стирания имен в прибрежных провинциях. Его убили как вора, а потом вырезали из всех книг даже сам факт его существования. Душу же приковали к реке печатью безымянности, чтобы она вечно питала второй круг механизма Колокола. Лиора слушала и чувствовала, как внутри растет холодный гнев. Оказалось, у храмов воруют не только жизнь и бедность. Они воруют даже право быть названным.

Иар оказался совсем не тем, кого она ожидала увидеть. Не мстительным призраком и не печальным мальчиком, а сухим, смешливым юношей в выцветшей ученой мантии. Он сидел на коряге посреди течения и, заметив их, сказал:

– Если вы пришли спросить, кто я, боюсь, это уже философия, а не знакомство.

– Я пришла вернуть тебе имя, – ответила Лиора.

– Слова красивые, – сказал он. – Обычно после них начинается новое насилие.

Чтобы освободить Иара, Лиоре пришлось петь не для памяти, а против системы, которая строится на пустых местах. Она звала его по тем именам, что приходили из воды: имя матери, имя улицы, где он родился, имя учителя, имя первой девушки, которая вытерла чернила с его пальцев. С каждым названным словом один из пустых столбов начинал трескаться. Каэль стоял в реке по колено, удерживая поток силой своей воли, и Лиора видела, как вода темнеет вокруг него, будто сама смерть напрягается до предела.

Но в последний момент на другом берегу появились люди в солнечных масках – не живые, а отпечатки их магии. Они произнесли формулу стирания, и река взбесилась. Лиора почти потеряла голос. Каэль рванулся к ней, но она успела первой: шагнула прямо в воду, холодную до боли, и схватила Иара за руку.

– Скажи мне сам, – крикнула она.

– Как тебя звали, пока они не украли это? Иар посмотрел на нее так, будто не верил, что кто-то вообще задает этот вопрос правильно.

– Иарас Дейн, – сказал он. Имя ударило по реке как гром.

Третий Венец вспыхнул у них под ногами, а все пустые столбы сразу покрылись трещинами. Отпечатки солнечных магов растворились. Каэль схватил Лиору за талию и вытащил на берег прежде, чем поток успел утянуть обоих глубже. Они упали в мокрую траву почти вместе, и несколько секунд просто смотрели друг на друга. Ее сердце колотилось так яростно, что больно было дышать.

– Ты могла исчезнуть в реке, – сказал Каэль. В его голосе впервые слышался не холодный упрек, а чистый страх.

– А ты мог, – ответила она. – Но мы оба этого не сделали.

– Не путай удачу с правом рисковать собой.

– Не путай заботу с правом запрещать мне быть полезной.

Он хотел ответить резче, но в этот миг Иар уже поклонился им с береговой кромки, наконец цельный, названный и свободный.

Когда они возвращались в лодке, Лиора сидела, завернувшись в плащ Каэля. Плащ пах холодом, металлом и чем-то темным, что теперь слишком легко связывалось у нее с ночью на черной постели. Они молчали. Но молчание уже не было прежним. В нем жило знание о том, как именно один может дотронуться до другого – и как быстро это делает любую угрозу более личной.

Глава 21. Двор мертвых

Пока они возвращали Венцы, двор Нокта успевал наполняться слухами быстрее, чем живой город в базарный день. Лиора поняла это на третьи сутки после Реки Безымянных, когда двое стражей, слишком юных по лицу и слишком древних по голосу, при ее появлении резко замолкли. Потом она услышала обрывки уже открыто: «певица из крови», «избранница короля», «новая ошибка милости», «повторение древнего». Никто не называл ее по имени. Это раздражало сильнее любой враждебности.

На общем приеме у Девяти Судей, устроенном якобы в честь возвращения трех Венцов, напряжение стало явным. В длинном зале из темного стекла подавали не пищу, а чаши памяти: каждый пил то, что мог перенести. Перед Лиорой поставили тонкий бокал, в котором мерцал светлый медовый отблеск. Она пригубила и с неожиданной ясностью вспомнила мать – не больную, не мертвую, а смеющуюся на летней ярмарке. От такого дара хотелось одновременно плакать и разбить бокал о пол.

– Нокт умеет быть щедрым, – заметила сидевшая рядом судья Милости, высокая женщина с лицом слишком молодым для ее взгляда. – Но чаще всего щедрость здесь путают с уступкой. Вам стоит помнить разницу.

– Мне кажется, в вашем царстве слишком многое путают, – ответила Лиора. – Например, осторожность со страхом.

– А желание – с повторением судьбы, – вмешался другой голос.

Эти слова сказал судья Вины, сухой мужчина в серой мантии. Он смотрел не на нее, а на Каэля. И только тогда Лиора поняла, что весь зал видел между ними что-то еще до того, как они сами решились назвать это вслух. Каэль поставил чашу на стол так тихо, что в этой тишине прозвучала угроза.

– Скажи ясно, брат.

– Я говорю ясно: живая певица уже однажды стояла у твоего трона, и мир до сих пор помнит цену твоей слабости.

Слова ударили сильнее, чем если бы Лиору ударили ладонью. Она смотрела на Каэля, ожидая немедленного ответа, но он медлил. Этого мгновения хватило, чтобы весь зал понял: прошлое действительно существует и оно не выдумано. Судья Милости поднялась первой.

– Довольно, – сказала она. – Если кому-то хочется развязать старые могилы прямо за столом, пусть делает это без молодых женщин, не посвященных в нашу грязь.

Однако поздно было делать вид, что грязи нет.

Ночью Лиора не пошла в свои комнаты. Она нашла Каэля в архивной галерее, где вдоль стен стояли тысячи каменных пластин с именами. Он стоял к ней спиной, будто заранее знал, что разговор будет не для лиц.

– Кто она была? – спросила Лиора без приветствия. – Та, о которой они говорят.

– Женщина, которую я любил.

– Ты говоришь это так спокойно?

– Нет. Я говорю это так, чтобы не разрушить зал вокруг нас.

Она подошла ближе.

– Она тоже была из моего рода?

– Да. Но не только поэтому ты здесь.

– А почему тогда?

– Потому что твой голос делает то, чего не делал никто после нее: он не только зовет души. Он слышит закон между жизнью и смертью, как музыку. И потому Судьи боятся не тебя саму, а того, что мир снова потребует от нас старой цены.