На грани тебя

В ее руках был тонкий кожаный хлыст.

Она подошла ко мне почти вплотную.

Остановилась.

Посмотрела прямо в глаза.

Не отводя взгляда.

Не пытаясь впечатлить.

Будто читала меня.

Потом кончиком хлыста коснулась моей щеки.

Легко.

Почти невесомо.

— Ты хочешь власти, Феликс?

Я усмехнулся.

— А кто ее не хочет?

— Нет.

Она качнула головой.

— Ты хочешь контроля. И это разные вещи.

Она медленно обошла меня.

Я чувствовал ее присутствие за спиной.

Слышал стук каблуков.

Чувствовал себя мальчишкой, хотя всю жизнь ненавидел это ощущение.

— Господин не тот, кого боятся, — произнесла она.

— А кто?

Она снова оказалась передо мной.

Слишком близко.

— Тот, кому доверяют настолько, что отдают самое ценное.

Я нахмурился.

— И что же?

Мадам Ред посмотрела на меня долгим взглядом.

— Контроль над собой.

Тогда я не понял.

Но именно в тот вечер вернулся снова.

А потом еще раз.

И еще.

Потому что впервые увидел власть, которая не кричит.

Не требует.

Не ломает.

Она просто существует.

И люди сами идут за ней.

Потом мои мысли снова возвращаются в реальность.

И думаю: почему у меня нет чувства, что я получил желаемое? Почему она не подходит мне?

Ведь это — удобно.

Это — безопасно.

Это — контролируемо.

Но внутри уже что-то разламывается.

Потому что это не Рейн.

А все остальное — больше не греет.

Я продолжаю сессию со своей сабой.

Веду ее к столу.

Наклоняю.

За шею — жестко, но без боли.

Она знает, что не может говорить, пока я не разрешу.

Она знает, что сейчас я — ее бог.

Я вхожу в нее резким движением.

Без подготовки, без игры.

Словно закручиваю гайку внутри собственной головы.

Она стонет.

Ритмично. Покорно.

Пальцы сжимаются на краю стола.

Она тает. Отдается. Растворяется.

А я…

Я все жду, когда накроет.

Когда придет то ощущение, что все под контролем.

Что внутри — тишина.

Но его нет.

Все звучит.

В голове — ее имя.

Ее голос.

Ее дыхание, когда она сказала:

«Ты — поздно».

Я вбиваюсь в эту женщину, как в решение.

Но решение не работает.

Выхожу.

Сажусь в кресло.

Она ползет ко мне. Целует. Шепчет:

— Я вас чувствую даже после боли.

— Заткнись, — говорю я.

Она не говорит лишнее.

Она не должна была это говорить.

***

Я выхожу из клуба.

Воздух липкий. Сырой. Город — черный, как затылок в час ночи.

Сигарета не зажигается.

Я бросаю ее в урну.

Сажусь в машину. Смотрю на руль. И молчу.

Чертова Рейн.

Ты должна была остаться.

Ты не должна дышать в моей голове.

Ты не должна была смотреть на меня, как будто видишь что-то живое.

А теперь — ты повсюду.

Я не еду домой.

Не могу.

Пустые стены слышат слишком много.

Я рулю в другую сторону.

На автопилоте.

Вниз по мосту, налево за канал, туда, где все мое.

Небольшой зал. Без вывески. Без камер. Без чужих.

Только мы.

Я, Рафаэль и Крессида.

Наше место.

Я вхожу открыв дверь своим ключом. Свет тусклый, как надо.

Все как было: мешки, гантели, тренажеры, беговые дорожки, боксерские груши.

Пахнет потом, кожей и солью.

Рафаэль уже здесь.

Он в майке, с бинтами на кистях, бьет грушу — ритмично, глубоко.

Как будто вышибает из себя чужую боль.

Он слышит шаги. Не оборачивается. Просто говорит:

— Ты поздно.

— Не спалось, — отвечаю я.

— Значит, не спалось, да.

Я молчу.

Он поворачивается.

Смотрит прямо.

— Все было бы проще, если бы ты просто трахался, как раньше. Кто та женщина, что нарушила твой душевный покой? Или я не прав, братец?

— Я и трахался. Как обычно, быстро и жестко.

— Но не с ней. Я хотел ее забыть, но не мог. Она стоит у меня перед глазами. В моих мыслях.

— Боже, Крессида будет хрюкать от удовольствия.

— Нет, не говори ей. Я не готов терпеть еще и ее шуточки, хватит и тебя.

Я кидаю куртку.

Подхожу к мешку.

Становлюсь рядом. Бью. Один. Второй. Третий.

Он смотрит.

— Не помогает, да?

— Заткнись, Раф.

— Ты всегда молчишь, когда застрял.

Я поворачиваюсь к нему.

— Я не застрял. Я думаю.

— Ага. Ломай себе мозг дальше. Только знай — если ты не вытащишь ее из себя, она начнет вытаскивать из тебя все плохое, что ты прячешь глубоко в своей черной душе.

Я опускаю руки. Дышу.

Жар внутри не уходит.

Ни от боли. Ни от слов.

Крессида появляется из подсобки. В спортивных леггинсах, с хвостом и бутылкой воды.

— Господи, — бурчит она, — кто-то сегодня обиженный?

— Молчи, Крессида, — бросаю я.

— Угу, ясно. Опять очередная баба. Пойду покурю на крышу. Когда решите не быть идиотами — зовите.

Она уходит, подмигнув Рафаэлю.

Рафаэль подходит ближе.

Кладет руку мне на плечо.

Я смотрю на него — и вдруг думаю: он стал мягче. С ней. Слишком мягкий.

Я не могу позволить себе быть таким.

— Убей ее в себе. Или дай ей шанс. Но не пытайся сделать и то и другое. Ты так не умеешь.

И уходит.

А я стою. Один. В зале.

Где раньше всегда был в безопасности.

Рыжая ведьма опять ушла и прихватила моего брата. Мой план захвата ее бара провалился, когда я послал волка к ягненку, как я думал. Черт она переиграла и снова уничтожила меня, как букашку. Забрала самое дорогое, что было в моей жизни – моего брата. Я долго привыкал к мысли, что они вместе. Что он с ней. Чертова женщина.

Я бил грушу сильнее. Цепь хрустнула, и груша упала к моим ногам. Прекрасно, черт возьми. Я невольно улыбнулся, вспомнил, как Раф сам бил так грушу из-за женщины, в которую был влюблен. Но тогда я не знал этого.

Я не позволю ей вытащить из меня то, что я прятал годами.

Я не позволю себе стать тем мальчишкой из интерната, который дрожал рядом с братом.

Я не позволю чувствам диктовать правила.

Она — объект.

Она — ошибка.

Она — угроза.

И я или сломаю ее, или забуду.

Третьего не дано.

Мысли вернулись к интернату. Мне было двенадцать. Брату — восемь.

***

Комната для наказаний.

Серая. Холодная.

На стене — табличка: «Эмоции делают тебя слабым. А слабость — быстрая смерть».

Я стою босиком.

Пол ледяной. Каменный.

Руки за спиной. Плечи прямые.

Нельзя дрожать. Нельзя дышать слишком громко. Здесь все слышат стены.

Рафаэль — в углу.

Свернувшийся, как щенок.

У него кровь на губах. Кто-то из старших врезал ему — за то, что заступился за меня.

Он плачет.

Тихо. Как будто боится даже своих слез.

Куратор ходит по комнате кругами. В руке у него ремень. Он медленно перехлестывает его через ладонь.

— Ты подвел брата, — говорит он. — Ты не защитил его.

Я отвечаю, как учили. Ровно. Без каких-либо эмоций на лице, в голосе.

— Я не мог. Их было трое.

— Ты не должен был плакать. Ни ты, ни он. Здесь нет места слабым.

Он подходит ближе.

Ремень поднимается. Я не отвожу взгляда.

Готов.

Готов к боли. Она привычна.

— Что ты чувствуешь, Феликс?

— Ничего, сэр.

— Лжешь.

— Ничего, сэр.

Он хлещет.

Раз.

Два.

Три.

Спина горит, как будто вскрыли кожу.

Но я не двигаюсь.

Не издаю ни звука.

Потому что плакать — значит умереть.

Рафаэль сжимается еще сильнее.

Мне больно за него больше, чем за себя.

Но я не подаю виду.

Куратор наклоняется.

— Вот теперь — хорошо.

— Да, сэр.

Позже, ночью, я лежу на жестком топчане.

Рафаэль рядом.

Молчит. Лицо уткнуто мне в плечо.

Я шепчу:

— Больше не плачь. Ни перед кем. Особенно при мне.

— А если больно?

— Боль — это воздух.

Ты ее вдыхаешь. Дышишь ею.

Сначала рвет. Потом просто живешь с этим.

— А если я не выдержу?

— Выдержишь. Потому что у нас нет другого выхода. Нам нельзя быть слабыми. Понял?

Он кивает.

Я закрываю глаза.

И тогда обещаю себе:

Никогда. Никогда больше не позволю чувствам взять верх.

***

Я открываю глаза.

Пот капает с подбородка.

Мешок раскачивается.

А внутри — тот же холод.

Я не позволю ей сделать меня слабым.

Я не позволю себе забыться.

Я сломаю ее или забуду.

Но не позволю повторить то, что было в той комнате.

Никогда.

Я очнулся, когда, сидя верхом на груше, бил ее так, что даже сквозь бинты проступила кровь. Пот заливал глаза. Воздуха не хватало. И только когда остановился — понял, куда меня унесло.

Эти воспоминания… Они всегда возвращаются. Точно звери, которые знают, когда я слаб. Когда не готов держать удар.

Иногда я не могу уснуть без бокала виски. Не из-за алкоголя. Из-за тишины. Потому что в темноте слишком ясно слышны шаги из прошлого — и я снова в том интернате, где нас ломали по одному, пока не осталось ничего, кроме кожи и страха.

Я сходил в душ. Горячая вода сбивала напряжение, но не выбивала мысли. Крессиды и Рафа так и не было.

Они не исчезли. Они просто дали мне время. Время подумать. Время прийти в себя. Время снова собраться и привести в порядок голову, которая слишком легко уходит туда, куда не должна.

И это их лучшее решение. Потому что иногда мне действительно нужно остаться одному — чтобы не сказать лишнего, не сломать лишнего, не показать лишнего.

Они знают это. Знают меня.

Иногда — лучше, чем я сам.

Я дошел до машины. Открыл дверь. Сел. И просто сидел. Минут пять — в полной тишине.

Как будто внутри меня шумело слишком громко, и только эта тишина могла выдержать все, что я в себе ношу.

Достаю зажигалку. Щелчок — резкий, почти утешающий. Сигарета вспыхивает, делаю затяжку. Горячий дым вытесняет остатки воздуха в легких.

Я опускаю стекла. Ночной холод ударяет в лицо. Лондон тянет сыростью, туманом, электричеством. Город всегда дышит так, будто знает о тебе больше, чем должен.

Сижу. Курю. Смотрю в темноту.

Один. Как всегда, когда пытаюсь понять, что со мной происходит. И почему именно она мешает держать ровную линию.

Я возвращаюсь домой.

Срываю рубашку. Бросаю ее на пол.

Открываю бар.

Бокал. Виски. Без льда.

Первый глоток — не вкус. Просто ожог.

Но потом…

Запах.

Черт.

Не мой. Не табак.

Не кожа. Не дерево.

Она.

Я не знаю, как это возможно.

Но воздух пахнет ею.

Тонко. Почти невидимо.

Как будто она просто прошла через мои стены — и осталась.

Я хватаю бокал и швыряю его в стену.

Стекло взрывается.

Тишина рушится.

А я стою.

С кулаками. С болью в груди.

С ее именем внутри каждой чертовой клетки.

Рейн.

Ты была ошибкой.

Но, похоже, ты единственное, что я не могу стереть.

Я выдыхаю.

Медленно провожу рукой по лицу.

Пальцы пахнут виски и злостью.

Потом — тянусь к телефону.

Выбираю нужный контакт.

Хэтч.

Моя ручная ищейка.

Гудки почти не успевают пройти — он берет сразу.

— Слушаю.

— Объект: Рейн Харпер.

— Агент?

— Да.

— Уровень?

— Максимальный. Умножь все на два.

— Копать?

— Глубже. Выворачивай. Квартиры, связи, слабости, старые друзья, новые пароли.

— Время?

— Ты получаешь большие деньги. Работай так, будто от этого зависит твоя жизнь.

Пауза.

— Понял.

— Мне нужно все, Хэтч. Не просто сломать. Понять.

— Это что-то новое для тебя, — хмыкает он. — Обычно ты не хочешь понимать.

Я кладу трубку, не отвечая.

Пусть сам делает выводы.

Я сажусь на край кровати.

Смотрю в одну точку.

И шепчу себе:

«Только контроль. Никаких чувств. Только контроль.»

Но внутри — все равно ее голос.

Как след. Как яд. Как желание выжечь ее из себя.

Я выключаю свет.

Осталась только темнота.

Та, которую я всегда выбирал.

Она — без вопросов. Без лиц.

Я ложусь на спину.

Руки — под затылок.

Дышу медленно.

«Контроль. Вернись».

Тщетно.

Внутри — гул.

Как будто что-то в этом дне было не по плану.

Рейн.

Снова она.

Я вспоминаю, как она смотрела на меня, будто уже знала.

Как уходила — гордо, красиво, с этим дерьмовым напряжением в теле, которое не спрячешь.

Как не написала. Не спросила.

Не захотела продолжения.

Но осталась.

В комнате. В воздухе. В мыслях.

В шрамах, которые я не показывал никому.

Что это за женщина?

Кто она, черт побери, чтобы вломиться в мой порядок — и не выйти?

Я видел сотни лиц.

Слышал сотни голосов.

Все они были фоном.

Она — как будто центральная нота моей головной боли.

Я поворачиваюсь на бок.

Закрываю глаза.

И в голове — ее дыхание.

Никаких чувств. Только контроль.

Но эта женщина уже внутри.

Иногда мне кажется, что если закрыть глаза — я вижу ее. А если открыть — вижу ее в других. В жестах. В тенях. В молчании. И хуже всего — в себе.

И, похоже, она не собирается уходить.

Глава 5. Рейн

Я просыпаюсь резко. Как будто кто-то крикнул мое имя, но не голосом — телом. Лицо в подушке. Сердце бьется так, как будто я бежала.

Ночь ждала, когда я моргну. Я не моргнула.

А потом вдруг стало утро.

Сажусь на кровати. Дышу. Вслушиваюсь.

Тишина.

Но не та, что спокойная. Та, которая знает. Смотрит. Затаилась.

Я включаю ночник. Оранжевый свет растекается по комнате, как будто не хочет касаться углов. Я чувствую… это наблюдение. Словно меня кто-то видит. Не глазами. Кожей.

Подхожу к окну. Занавеска сдвинута на пару сантиметров. Я не оставляла ее так. Точно не оставляла.

Закрываю. Медленно.

Внутри все натянуто. Как струна. Как шаг на мину.

Я хватаю ноутбук. Открываю свой личный файл. Тот, который никто не видит. Даже агентство.

Психологическое состояние: фаза тревоги. Физическая гиперчувствительность. Интуитивное ощущение наблюдения. Возможный контакт: Феликс. Или… моя собственная одержимость.

Смотрю на дату. Время. Ночь.

И вспоминаю: он тогда ушел ночью. Не попрощавшись. И я снова одна. Только внутри что-то чужое.

Я встаю. Беру пистолет. Проверяю патрон. Кладу рядом с кроватью.

На случай, если все это не в моей голове.

Я захожу в ванную. Поворачиваю кран. Горячая вода бьет по плечам. Волосы намокают, пальцы сжимаются в кулак.

Я моюсь тщательно. Как будто можно смыть тревогу. Как будто можно смыть его.

Потом полотенце. Движения отработанные, как в армии. Выдыхаю. Открываю глаза.

И тогда вижу зеркало.

Оно запотело. Все, кроме одного места.

След.

Ладонь. Чужая.

Небольшая. Как будто кто-то стоял здесь. Не в прошлом. Недавно. Очень недавно.

Я не двигаюсь. Горло сжимается. Пульс уходит в виски.

Я подхожу. Касаюсь зеркала пальцем. След настоящий.

Меня кто-то касался, не тронув. Вошел, не взломав мой замок. Прошел сквозь мои стены. И оставил след.

Я смотрю на отражение. В нем — не агент. Женщина. Раздетая. Уязвимая. Живая.

А где-то в глубине я точно знаю:

Он был здесь. И он оставил мне метку.

Я одеваюсь, как будто ничего не случилось. Черные брюки. Белая рубашка. Пиджак, в котором у меня всегда больше власти, чем свободы.

Волосы — в хвост. Минимум косметики. Лицо — ровное. Движения — быстрые. Почти привычные.

Только руки чуть дрожат. И я делаю два глотка воды, чтобы не дышать слишком громко.

Я не включаю камеры. Не просматриваю записи. Пока.

Я просто выхожу.

Город живет своей жизнью: машины, люди, звонки. Как будто ночь не была разрезом между «до» и «после».

Я иду по той же улице. Не потому что жду встречи. Не потому что ищу.

Просто кофе. Один и тот же заказ. Одна и та же кофейня. Как якорь. Как привычка. Как попытка не распасться на атомы.

Колокольчик на двери звенит, когда я вхожу. Внутри — тот же запах. Тот же бариста. То же место у окна.

Я не ищу взглядом. Не проверяю, кто за углом.

Просто подхожу.

— Один латте. Без сахара.

Бариста кивает, даже не глядя. Моя рутина — его рутина. И это почти возвращает дыхание.

Я присаживаюсь у окна. Сумка рядом. Телефон в руке. Я не мечтаю, чтобы он вошел. Но если войдет — я буду готова.

Пальцы дрожат на секунду. Я заставляю их остановиться. Оглядываюсь. Слишком тихо. Слишком пусто.

Я встаю.

Я дохожу до здания. Обычный проход. Обычный день. Почти удалось убедить себя, что все нормально.

И тут она. Синтия. Стоит у входа с папкой в руках. Как будто случайно.

— Доброе утро, — произносит она, улыбаясь слишком широко. Почти демонстративно.

— Угу, — отвечаю я.

— Как спалось?

Я смотрю на нее. Нос чуть выше обычного. Пальцы идеально ухожены. Губы с новым оттенком помады. Вся — как обертка. Только внутри — иглы.

— Прекрасно, — отвечаю ровно. — Особенно после вчерашнего кофе.

— А, да… Ты ведь снова там была. В его любимом месте, если не ошибаюсь?

Я улыбаюсь. Ледяно.

— Знаешь, ты слишком много знаешь о том, что не входит в твои обязанности.

— А ты слишком мало думаешь о том, что входит в твои ошибки.

Мы стоим на входе. Две женщины. Два лезвия. Одна цель.

— Я просто волнуюсь, — говорит она тоном заботливой подруги. — Ты выглядишь… немного разбалансированной.

— Это потому, что я проснулась человеком. А ты — нет.

Она хмыкает. Проходит мимо, но бросает напоследок:

— Три месяца, Рейн. Ты уже тратишь первый. Надеюсь, ты успеешь... все, что задумала. Особенно то, что так легко может ускользнуть.

Я не отвечаю. Просто захожу внутрь.

Если бы она знала, насколько близка к истине.

Но внутри вскипает. Потому что она знает. Что-то. Больше, чем должна.

Захожу в здание. Пропуск. Проверка. Лифт. Все автоматически. Все — как щит. Но внутри уже движение.

Синтия встряхнула меня. Теперь — включаюсь я.

На рабочем месте — ни слова. Я открываю терминал, вставляю ключ-доступ. Запускаю защищенный канал.

Феликс. Феликс. Феликс.

Имя, которое я теперь печатаю чаще, чем свое.

Появляется досье: последние связи, история перемещений, сеть контактов.

Я листаю вниз. Рафаэль Рид. Младший брат. С виду — чистый. Но только на уровне документов.

Официально — реставратор, мастер по дереву. Работает руками, которые умеют возвращать форму даже мертвой поверхности. Тридцать два года. Тихий, сдержанный. Такой человек легко теряется среди обычных, и это делает его идеальным прикрытием для семьи, которая живет в тени.

Я лезу глубже. Зашифрованные связи. Транзакции. Боксерские клубы. Закрытые спортивные секции. Несколько адресов без юридической привязки.

И тогда — Кресс...

Крессида Коннел.

Я щелкаю по имени. Профиль открывается. Я замираю.

Внешность нестандартная. Род занятий — владелица бара. Но досье говорит больше:

Связь с семьей Стоун. Регулярные встречи с Соломоном Стоуном. Прямая аффилиация с Рафаэлем Ридом. Регулярные встречи с Каспером Мачадо.

С Сергеем Сколковым из братвы.

С Габриелем Дельгадо.

Черт.

Она — не просто барменша. Это вершина цепи. Скрытая точка опоры.

Я сижу, не двигаясь. Пульс поднимается. Система не может врать. И если она здесь — значит, она часть чего-то гораздо большего.

Я открываю новое окно. В личный файл добавляю строку:

Крессида Конелл. Бар. Лондон. Связь с Рафаэлем, Мочадо, Стоуном и, конечно же, Дельгадо. Угроза. Или ключ. Визуально — ничто. Но по сути — именно через нее все и держится. Кто эта женщина? Интересная у нее компания знакомых. Причем таких влиятельных в Лондоне.

Я замираю над клавиатурой. Пальцы дрожат. Это не просто объект. Это сеть. И я в ней — по уши.

Я решила пойти в бар. Не потому, что была найдена эта команда. Не ради задания. Даже не ради Феликса.

Я пошла, чтобы посмотреть на них.

На тех, кто крутится вокруг него. На ту женщину, которая будто бы не имеет значения, но в ее имени чувствуется центр тяжести.

На брата, который, по всем признакам, должен был вырасти в такого же монстра. Но, кажется, не стал. Или стал другим.

Я хотела… погрузиться. Не в дело. В мир. В его мир.

Где все кажется теплым, настоящим. Где говорят шепотом и обнимаются всерьез. Где у людей есть бар, а не броня.

Я шла туда, как человек, у которого нет ни бара, ни мира. Только код доступа. И вопросы.

Бар не то чтобы шумный. Но живой. Свет теплый, музыка старая. Такой, где говорят тише, пьют крепче и никто никому не лезет в душу.

Я захожу тихо. Как гость. Как тень.

Сажусь в самый угол. Так, чтобы видеть бар. Видеть ее.

Крессида. Волосы собраны небрежно. Фартук вполоборота. Губы яркие, смех громкий. Но не вульгарный — как будто искренний. Как будто ей нечего бояться.

Она идет вдоль стойки, поправляя свечу. Говорит с барменом. Смеется с клиентом. Мелькает между столиками, будто бар — продолжение ее тела.

И вот рядом — он.

Рафаэль.

Высокий. В футболке. Безопасный. Словно тот, кто умеет быть рядом.

Он что-то говорит ей, и она хохочет. Толкает его плечом. Он обнимает ее одной рукой, мимоходом. И в этом жесте — мир, которого я не знала.

Он подходит к моему столику. Медленно. Без подозрения. С меню в руках.

— Добрый вечер, — говорит мягко. — У нас уютно и шумно, как всегда. Рад, что вы зашли. Что будете?

Я смотрю на него и не вижу в нем ни Феликса, ни контроля, ни тени.

Он — светлый. Его улыбка успокаивает. Пока что. Пока я не знаю, кто он на самом деле.

— Джин с лаймом, — говорю спокойно. Он кивает. — Принесу. Если что, зовите. Я — Рафаэль.

Я не улыбаюсь, но внутри что-то непонятно дрожит.

Он уходит. Возвращается к ней. Она наклоняется к его уху, говорит что-то тихо. Он смеется.

И у меня вдруг появляется дурацкое чувство. Будто я наблюдаю за кем-то, кого не хочу разрушать. Но, может быть, придется.