На грани тебя

Я сижу в углу. Снаружи — прохладно, внутри — свет, запах цитруса, рома, дерева и жизни. Я наблюдаю. Погружаюсь. Медленно, словно ныряю в воду, не зная, насколько она глубока.

Крессида двигается, как будто не устает никогда. Ее тело — не для красоты. Оно работает. Руки сильные, но не грубые. Она не носит каблуки — они ей не нужны. Хотя ростом она невелика. Каждое движение — уверенное. Не агрессивное. Не флиртующее. Она заявляет право на пространство. Оно принадлежит ей.

Она кивает постоянникам. Здоровается с незнакомцами без страха. Хохочет. Иногда — слишком громко. Но именно поэтому — по-настоящему. Она живая.

Иногда она касается Рафаэля — легко, быстро. Пальцами по его плечу, по руке. Он отзывается — мягко. Словно не боится быть нежным.

Я не понимаю. Как? Как человек из той же крови, что и Феликс, может быть таким? Таким спокойным. Теплым. Живым.

Я пью джин. Горечь не помогает.

Крессида смеется над какой-то глупой шуткой. Рафаэль морщит нос, как мальчишка. И все это — не про дело. Не про улики. Про людей. Настоящих.

Я не знаю, сколько сижу так. Но вдруг вход открывается. И заходит он.

Феликс.

Не в костюме. В черной водолазке, пальто через плечо. Волосы растрепаны. Глаза — тяжелые.

Он проходит мимо меня. Не смотрит. Но я замираю.

Он видит брата и улыбается. Не так, как я видела раньше. Не хищно. Не надменно. По-настоящему. Он хлопает Рафаэля по спине, притягивает к себе, слегка трет затылок — почти машинально. Как будто делает так всегда.

Крессиду он обнимает тоже. Она что-то говорит — острое, явно с колкостью. Что-то вроде:

— Ты снова с лицом серийного убийцы? Или просто не выспался?

Он фыркает. Не злится. Не отвечает жестко. Он терпит. Он… позволяет ей.

Брови чуть поднимаются. Плечи расслаблены. Рука остается на ее талии дольше, чем нужно.

Он ей доверяет. Не охраняет себя рядом с ней. Не скрывается. Не строит стены.

Я… Я не могу это понять. Как он может быть таким — здесь?

Он был огнем. Он был сталью, болью, властью.

А сейчас — он просто человек.

Я выхожу, не оборачиваясь.

Слишком долго сидела в этом баре. Слишком много увидела. Слишком человеческим он стал там, внутри.

Я не могу позволить себе почувствовать. Не могу поверить, что у него есть… что-то большее, чем контроль.

Улица темная. Машины гудят вдалеке. Я почти у перекрестка, когда рука ложится на мое запястье.

Сильная. Теплая. Знакомая.

Он. Феликс. Черт.

— Уже уходишь, змейка?

— Я не…

Он перебивает. Голос низкий. Ровный. Но внутри — огонь.

— А поцелуй на прощанье?

И прежде чем я успеваю ответить, спина ударяется о кирпичную стену.

Он прижимает меня. Вплотную. Одна рука — на бедре. Вторая — на шее. Губы — на моих. Не спрашивает. Не просит. Берет.

Я хочу сопротивляться. Но тело не слушается. Потому что это не насилие. Это — вторжение. Безоружное. Всепоглощающее.

Он задирает мою ногу. Проводит ладонью вверх, от колена к бедру. Прижимает к себе. Между нами — нет воздуха.

Его язык рвется внутрь. Мой — отвечает. Поцелуй становится шумным, диким, глубоким — как будто мы падаем в то, что нельзя назвать словами.

Он отрывается от моих губ. Дышит тяжело. Говорит почти в ухо:

— Вот она, моя змейка. Сладкая, острая. Ты думала, я не почувствую, что ты здесь?

Я молчу, потому что если скажу хоть слово — сломаюсь.

Он отступает. Плавно. Без торопливости. Смотрит в глаза.

— До скорого, Харпер.

И уходит. Как будто ничего не случилось.

А я стою у стены. Губы горят. Колени дрожат. А внутри — пустота и пожар одновременно.

И вот тогда я понимаю: я больше не контролирую ситуацию. Все, чему меня учили, обернулось против меня. Потому что он вошел в меня не телом. Сознанием. И я уже не агент. Я — поле битвы.

И кто победит — зависит от того, кто первым перестанет дышать.

Глава 6. Феликс

Я давно перестал верить в случайности. Но она все равно нашла, куда ударить.

Я не искал ее. Но как только вошел — почувствовал. Ее дыхание в воздухе. Ее тишину в пространстве. Моя кожа знала раньше, чем глаза. Она была здесь. Внутри моего мира.

Я притворился, что не заметил. Сначала. Потому что, если бы посмотрел — разорвал бы этот вечер. Бар. Себя. Ее.

Я обнял брата. Почувствовал, как он дышит спокойно. Как будто весь мир — не огонь, а ладонь Крессиды.

Крессида швырнула в меня очередную колкость. Я хмыкнул. Я терплю ее. Потому что она — одна из немногих, кто умеет говорить со мной так, что я не ломаюсь.

Но внутри уже рвало. Пространство вокруг нее всегда смещается. Как будто она двигает воздух, а не наоборот. И когда она ушла — я вышел. Без плана. Без тормозов. Просто вышел.

Потому что, если я не прикоснусь к ней — сойду с ума.

Поцелуй. Стена. Нога на моем бедре. Ее губы — соленые от злости. Мое тело — пульсирующее от желания.

Я был готов взять ее прямо там. Как мою. Как врага. Как женщину, которую я не должен чувствовать.

Очнись, дурак. Она разрушит все, если позволишь. Но ты уже позволяешь. Уже.

Я возвращаюсь в бар. Выдыхаю. Собираю лицо обратно.

Крессида замечает меня первой. Сидит на стойке, качает ногой, пьет что-то из термокружки.

— Где был? — спрашивает она просто.

Я смотрю на нее. Тихо. Ровно. Вдох-выдох.

— Курил.

Она щурится. Смотрит в упор. Знает, что вру. Но не спрашивает.

— Ага. Сигареты у тебя теперь с запахом помады?

Я не отвечаю.

Она ухмыляется. Спрыгивает со стойки.

— Ну ничего. Когда взорвешься — зови. Мне будет интересно, кто первый сгорит. И скажи честно: кто растопил твое адское сердце, Аид?

Я поднимаюсь наверх. Там — тишина. Старый ковер под ногами. Обрывки разговоров снизу. Легкий дым с соседнего здания. Ветер дерет лицо — и это приятно.

Рафаэль уже там. Прислонился к стене, курит. Он не спрашивает, как я. Мы не такие.

— Хочешь? — протягивает сигарету.

— Уже выкурил, — говорю я.

Он смотрит.

Секунда — и кивает.

— Ага.

Я молчу. Не потому, что нечего сказать. А потому, что если заговорю — выйдет что-то настоящее. А я не готов.

Рафаэль затягивается, выдыхает в сторону ночи.

— Она оставила след, да?

Я сжимаю челюсть.

— Это просто тело. Просто реакция.

Он фыркает.

— Ты лжешь даже сам себе, брат.

Я не выдерживаю.

— Ты не понимаешь. Она может нас сломать. Всех.

— А ты уверен, что тебя еще не сломали?

Меня давно сломали. Я знаю место и время. Я знаю виновных.

Интернат. Пустая столовая. Ночью. Мне— тринадцать. Брату — десять.

Он голодный. У нас отобрали ужин за драку.

Я пробираюсь в кладовую. Ворую хлеб. Один кусок. Половину отдаю ему. Он ест медленно, как будто извиняется за голод.

— Ты думаешь, мы когда-нибудь выберемся? — спрашивает он.

— Нет, — говорю я. — Мы просто станем сильнее.

— А зачем?

Я смотрю на него. И впервые понимаю, что не знаю ответа.

— Чтобы никто не тронул нас больше.

Он кивает. И тогда я решаю: я стану броней. Для него. Для нас. Для себя. Даже если перестану быть человеком.

Рафаэль что-то сказал, но я не услышал. Я снова был там, в том месте.

Рафаэль гасит сигарету.

— Знаешь, ты все еще можешь жить, Феликс. Не прятаться.

— Я не прячусь.

— Нет. Ты просто строишь клетки. Для всех. Даже для нее.

Я не отвечаю. Просто смотрю вниз. На улицу. На ее силуэт, которого нет.

Но я все еще ищу. Каждую ночь.

Я уехал домой. Ехал всю дорогу в тишине. Специально — без музыки, без звонков, без привычного шума, за которым обычно можно спрятаться.

Слова брата не отпускали. Крутились в голове, цеплялись друг за друга, не давая выдохнуть:

«Ты просто строишь клетки. Для всех. Даже для нее».

Я пытался отмахнуться. Сказать себе, что он ничего не понимает. Что это контроль, безопасность, правила. Что так надо.

Но чем дальше тянулась дорога, тем яснее становилось: он попал в самую суть. Не вскользь. Не наугад. Прямо в цель.

Я действительно строю клетки — аккуратные, надежные — под видом заботы. И если раньше мне казалось, что для нее я оставляю дверь открытой, то сейчас я вдруг увидел: дверь есть. Ключ — у меня.

Когда я приехал домой, меня ждал сюрприз. Папка лежала на столе. Флешка — в руке. Хэтч прислал это раньше срока — значит, что-то не так.

Я открываю файл.

Фото. Таймкоды. Видео.

И вот:

Объект: Рейн Харпер. Нарушения входа: нет. Визуальный след — запотевшее зеркало. Контакт: неизвестен. Странный отпечаток ладони, не совпадает с ней. Камеры здания — сбой на 4 минуты. Возможная внешняя слежка. Не наша. Не агентства.

Черт.

Я не думаю. Я беру телефон.

— Хэтч, найми ей охрану. Молча. Без формы. Без вопросов.

— Это точно?

— Это приказ.

Пауза.

— Ты в нее влюбился, босли?

— Просто сделай это.

Я не могу выдохнуть. Я не могу сесть. Я должен ее видеть. Сейчас.

Открываю контакт. Пишу:

«Крессида. Нужны камеры с прошлого вечера. Угол. Бар. Центр».

Ответ приходит быстро:

«Что именно ищешь, монстр?»

Я не отвечаю.

Она все равно присылает ссылку. Зашифрованный файл. Пароль: «снежный человек».

Почему я снежный человек? Потому что так проще. Проще быть холодным, чем снова обжечься. Проще молчать, чем позволить кому-то использовать твою правду против тебя. Проще держать всех на расстоянии, чем позволить кому-то добраться до того, что подо льдом.

У меня сердце есть — просто оно замерзло там, где меня когда-то оставили. И, да, может, действительно хватило бы одной Герды, чтобы вытащить эту льдинку из глаза.

Только проблема в другом: Крессида раскусила меня с первой минуты. Посмотрела — и сразу назвала снежным человеком. Без реверансов, без масок. Словно знала: под моим льдом не пустота… а что-то, чего я сам боюсь сильнее всех.

Иногда я думаю, что если бы у Крессиды был бог, он бы с ней не справился. Я пытался унизить ее, забрать бар, доказать, что любой человек гнется, если давить правильно. Вел себя как законченный ублюдок.

Но не вышло. С ней все идет не по плану. Чертова женщина.

Я ненавидел ее и уважал одновременно. Да, когда-то я хотел переспать с ней — и что? Она была вызовом, силой, которую хотелось сломать и которой хотелось коснуться.

Но она не моя судьба. И, может быть, слава богу. Иначе она бы меня выжила за пару недель.

Она смеялась в лицо, когда другие молчали. Была врагом, стала чем-то вроде зеркала — тем, в кого смотреть больно, но невозможно отвести взгляд.

Если то, что я к ней чувствовал, можно назвать любовью — пусть будет. Может, это просто уважение. Может, привычка признавать тех, кто выстоял.

Я подослал к ней Рафаэля, чтобы разрушить. А разрушил себя. Он влюбился. И выиграл. Как и она.

Я проиграл. И впервые понял, что поражение иногда честнее победы.

Я усмехаюсь. Типично. Даже в аду у нее вай-фай стабильнее совести.

Я открываю видео.

Вот она. В углу. Свет падает на плечи. Губы сжаты. Пальцы на стакане.

И вдруг — взгляд.

На меня. Ровный. Долгий. Словно рентген. Словно… знакомство.

Я нажимаю «пауза». Раз. Два. Пять.

Просто чтобы увидеть, как она на меня смотрит.

Где-то в другом месте. В баре. В кабинете.

Крессида закрывает ноутбук. Берет телефон. Набирает номер.

— Несс. — М? — Снежный человек… начал чувствовать.

— Чего? — голос Ванессы тянется сонно и весело.

— Представь. Он просит видео. Пересматривает. — Наш Феликс? Тот самый, что «все под контролем»? — Он самый.

Пауза. — Потом хриплый смешок.

— О боже… — Сдается мне, мы тут свидетелями чуда станем. Или катастрофы.

Обе смеются. Громко, искренне, как только женщины умеют смеяться над чужой бедой, если в ней слишком много узнаваемого.

— Надо сказать Касперу и Соло, — подхватывает Несс.

— Пусть шампанское готовят. Аид влюбился.

— Скажешь — не поверят, — отвечает Крессида. — У Феликса нет сердца. Есть счетчик долга.

— Ну, значит, кто-то наконец нашел, где он спрятан.

Обе снова смеются. И где-то за стеной — чья-то жизнь начинает трещать. Не громко. Как лед под шагами. Только бы не сломался. Не снова.

Я иду пешком.

Лондон сегодня сухой — редкость, почти насмешка. Асфальт теплый после дня, пахнет пылью, бензином и камнем. Воздух плотный, городской. Он не освежает. Он держит. Как ладонь на затылке.

Фонари загораются не сразу, лениво. Свет ложится пятнами, выхватывает куски улицы: витрины, тени под арками, лица, которые исчезают быстрее, чем успеваешь их запомнить. Город не смотрит в глаза. Он проходит мимо.

Я слышу собственные шаги. Ровные. Отмеренные. Звук обуви о камень возвращает меня в тело — в настоящий момент. Здесь и сейчас.

Машины проносятся рядом, оставляя после себя тепло и короткий гул. Где-то смеются. Где-то ругаются. Кто-то живет обычной жизнью, будто в этом городе нет темных этажей, закрытых дверей и решений, принятых задолго до ночи.

Я прохожу мимо пабов, где пахнет хмелем и чужими разговорами. Мимо окон, за которыми свет мягче, чем должен быть. Мимо домов, которые видели слишком многое и потому молчат.

Лондон не давит. Он наблюдает.

Каждый квартал — как вдох. Каждый перекресток — пауза. Я не тороплюсь. В этом нет нужды. Квартира Рейн никуда не денется. И я знаю этот путь лучше, чем должен.

Где-то внутри — ровное напряжение. Не тревога. Не ожидание. Скорее ощущение, что все уже запущено, и остановить это нельзя. Да и не нужно.

Я поднимаю воротник, не из-за холода — из привычки. Город принимает это движение как свое.

Когда я подхожу к ее дому, Лондон остается снаружи. Он делает шаг назад.

А дальше — будет тише.

Я не знаю, зачем иду. Ноги сами ведут. Каждый шаг — как предательство логики. Каждая секунда — вне плана.

Дверь темная. Безымянная. Но я знаю — она за ней. Чувствую.

Я стучу. Один раз. Четко. Жду.

Щелчок. Она открывает.

Сонная. Глаза стеклянные. Пижама — мягкая, светлая, леопардовая.

Не пошлая, просто пижама. Одна лямка сползла с плеча. На щеке — след от подушки. И она никогда не была прекраснее.

— Милая пижама. Я зайду?

— Заходи, — говорит тихо. Отходит в сторону. Пускает меня.

Я прохожу внутрь. Тепло. Пахнет ею. И чем-то ванильным. Смешно.

Она закрывает дверь. Смотрит. Спокойно.

— За тобой следят, милая, — говорю я ровно.

— Я знаю, — отвечает она, вздыхая. — Это не первый раз, дорогой.

Мое сердце сжимается.

«Дорогой».

Она бросила это слово как будто между прочим. Но я зацепился.

— Что ты сказала?

Она смотрит с вызовом. Чуть наклоняет голову.

— Дорогой.

Я делаю шаг ближе. Ее дыхание — напротив моего.

— Скажи это еще раз, — шепчу я в ее макушку.

— Что? — Она явно играет со мной.

— Скажи. Это. Еще. Раз.

Она улыбается. Я чувствую ее улыбку своим телом. Не дьявольски. Не нежно. Просто — как женщина, которая знает, что ее хотят.

— Д-о-р-о-г-о-й…

Она говорит медленно, по буквам. Смакуя каждую.

И я больше не сдерживаюсь. Один шаг еще ближе. Рывок.

Губы в губы. Стена — снова на ее спине. Моя рука — на ее бедре. Я не знаю, зачем пришел, но теперь знаю, что не уйду.

Ее «дорогой» все еще звенит в моих ушах. Как удар. Как приговор. Как разрешение.

Я больше не думаю. Я не создан для терпения.

И все равно кажется, что это не про желание. Это про выживание. Это подчеркнет, что секс — не акт страсти, а попытка остаться живым.

Срываю с нее пижаму — легко, будто она мешает дышать. Целую шею. Кожу. Все, до чего могу дотянуться.

— Феликс… — шепчет она, но не отстраняется. Ни на шаг. Только сильнее цепляется пальцами за мою рубашку.

Я тащу ее на диван. Вжимая, подминая под себя, разрывая тишину ее дыханием.

— К черту все, — рычу я. — К черту эту игру. Эту слежку.

— Я не играю, — шепчет она.

— Вот и отлично.

Ее ноги — вокруг моей талии. Мои руки держат ее так, как будто она может исчезнуть, если отпущу.

Я вхожу в нее резко. Без предупреждения. Без поцелуя.

Но она не просит иначе. Она движется навстречу. Вгрызаясь в мое плечо зубами, вцепившись ногтями в спину.

Это не секс. Это выживание. Движения резкие. Глубокие. Тело в тело. Шрам в шрам.

Она стонет мое имя — коротко, будто боится сказать громче. А я срываюсь в нее весь. Без остатка. Без тормозов.

Я ее. Она — моя. Хоть на эту ночь.

Я срываю с нее остатки дыхания. Она — с меня остатки контроля.

В этой комнате никто не остался прежним.

Я не сплю. Она — да. Дышит глубоко. На плече — синяк от моих пальцев. На шее — след от зубов.

Я не жалею. Но внутри — все не так.

Я думал, это будет секс. Разрядка. Выплеск.

А это — вторжение.

Как теперь жить, зная, что она — под кожей? Как работать? Думать? Уничтожать, если внутри тебя ее дыхание?

Я медленно встаю. Накрываю ее пледом. Не трогаю. Если разбудить — все исчезнет.

Ухожу на кухню. Набираю номер.

— Хэтч.

— На связи.

— Все. Харпер под моей защитой.

— То есть?..

— Полностью. Следить, прикрывать, защищать. Если надо — убивать.

Пауза. Редкая. Даже для него.

— Принято. Ты все-таки в это залез.

— Нет. Я в это провалился, друг мой.

Я кладу трубку. Выдыхаю.

А потом снова смотрю на дверь в спальню.

Она все еще спит. На боку. Губы приоткрыты. На шее — мой след.

Если бы можно было просто смотреть — и не чувствовать. Я бы выбрал это.

Я не трогаю ее. Я… изучаю.

На прикроватной тумбе — телефон. Я беру его. Он не заблокирован. Совсем. Даже не Face ID. Ни PIN. Ничего.

Я усмехаюсь.

— Ты втираешься ко мне как враг, а доверяешь миру как ребенок?

Открываю сообщения. Пишу одно. Пустое. Нажимаю «отправить».

Мой номер — в получателях.

Готово. Теперь я в ее жизни. В ее телефоне. В ее мире.

Незаметно. Тихо. Навсегда.

Я возвращаю телефон на место. Наклоняюсь. Касаюсь губами ее лба. И ухожу. Тихо, как вор. Хотя все, что я забрал — было уже моим.

Утро. Где-то между властью и слабостью.

Я в костюме. На мне снова маска. Гладкие движения, холодный кофе, ровная походка.

Но в телефоне — она.

Я открываю чат. Тот, куда ночью отправил пустое сообщение.

Пишу:

«В следующий раз, когда я приду к тебе, хочу, чтобы ты была голая и возжелала меня, как будто от этого зависит твоя жизнь».

Отправлено. Точка. Без эмодзи, без сердечек. Чистая власть.

Ответ приходит быстрее, чем я ожидал:

«В следующий раз я не открою дверь, средневековый диктатор».

Я смеюсь. Медленно. Как хищник, получивший укус.

Печатаю ответ:

«Откроешь. Потому что хочешь. И тебе нравится, когда я диктую правила».

Ее ответ — три точки. Потом пауза. Потом снова исчезают.

Она стирает. Думает. Сдает бой — но не признает это.

Я убираю телефон. Выдыхаю. И думаю:

«Она уже моя. В сообщениях. В голове. Я еду в офис. Настолько в хорошем настроении, что даже улыбнулся охраннику у входа».

Секретарша, имя которой я до сих пор не знаю, хотя она видит меня чаще, чем большинство людей, поднимает голову от монитора:

— У вас скоро совещание.

На часах 9:30.

Отлично.

Начало дня — как удар холодной воды: бодрит, раздражает и дает понять, что я еще жив.

В 9:45 я иду в переговорку. Мои сотрудники уже сидят там — голодные акулы, которых я сам натренировал убивать. Научил, как чувствовать кровь в воде, как добывать себе пищу в океане, где выживает только тот, кто кусает первым. Ирония в том, что иногда они смотрят на меня так, будто готовы попробовать и мою кровь тоже.

Алекс начал говорить первым. Звезда Гарварда, золотой мальчик. Он мне нравится и бесит одновременно: вечно вылизанный, правильный, словно его собирали по инструкции. Он хитрый. Спит с женщинами постарше, чтобы чувствовать власть. На самом деле — просто боится своих ровесниц. Боится, что они увидят его настоящего. Ранимого. Маленького. Того, которого я вижу сразу. Но держу при себе: пусть думает, что я слепой.

— По докам в Роттердаме — вопрос открыт, — начинает Алекс.

— Логистика по Востоку запаздывает, — бросает Тедди.

Я перевожу взгляд на звук голоса. Тедди — противоположность Алекса. Грубый, прямой, с манерами грузчика и мозгами стратега уровня «если не сломается — значит, работает». Я люблю его за одно: он не притворяется. Но он слаб на женщин. Особенно на токсичных. И да, у меня есть фото. И да, он знает, что у меня есть фото. Поэтому Тедди — верный. До последнего.

— Мы можем прикрыться Мачадо, — говорит Маркус. Маркус — тихий. Самый опасный из всех. Не любит говорить, но, когда говорит, — попадает точно в сердце сделки. Он — тот, кто никогда не идет против меня. Потому что знает, чем это заканчивается. Он видел слишком много тел. И знает: я не шучу. Никогда.

— Или использовать их как отвлекающий маневр, — добавляет Лорен. Лорен — единственная женщина за столом. Холодная, расчетливая сука, училась у лучших. Включая меня. Ее боятся даже акулы. Она из тех, кто улыбается, когда режет. Мне такие нравятся. Но я держу ее на дистанции: слишком умная, слишком наблюдательная. Женщина, которая может однажды понять обо мне больше, чем мне нужно.

Я киваю. Раз в десять минут. Делаю вид, что слушаю. Пальцы сцеплены. Взгляд — на экране, на цифрах, на графиках.

Но в голове — она.

Рейн. Красивая, острая, настоящая. Подосланная. Но зачем?

Я дал понять агентству, что ко мне лучше не соваться.

Они присылали ко мне людей — снова и снова. Проверяли, прощупывали, надеялись, что однажды найдется та, кто подберет нужный ключ.

Не нашлось.

Кого-то я сломал раньше, чем они успели понять, куда влезли. Кого-то — позже. А кто-то просто не вышел из этой игры вовсе.

Я помню их лица. Не все — выборочно. Те, кто смотрел на меня до последнего, пытаясь понять, в какой момент все пошло не так.

Я не горжусь этим. И не раскаиваюсь.

Это была работа. Защита. Зачистка.

Чертовы суки. Они думали, что смогут меня сломать — через секс, жалость, близость, доверие. Думали, что я человек.

Они ошиблись.

Я выжил. Я остался. Я сохранил свой бизнес. А их имена — стерты.

И именно поэтому агентство теперь держится на расстоянии. Потому что они знают: я не забываю. И второй шанс не даю.

Я либо убиваю, либо выигрываю. Без сожалений. Без потерь. Без следов.

Но с ней — не так.

Я не уничтожил. Я не оттолкнул. И это самое опасное.

Потому что океан всегда забирает тех, кто слишком долго смотрит в глубину. А я смотрю на нее. Слишком долго. Слишком близко. Слишком честно.

Я поцеловал ее. Остался. Заснул рядом. Отправил себе сообщение с ее телефона. Проклятый идиот.

Не мужчина, не хищник, не стратег — идиот. С волчьим голодом и человеческой слабостью.

— Феликс, — говорит кто-то.

Голос режет воздух, как нож. Я поднимаю глаза.

— Нужно решение по цепочке с Балкан.

Я смотрю на карту. На цифры. На все, что раньше держал, как шахматист: четыре хода вперед, варианты, давления, слабые места каждого.