Оставлю себе

Когда Ирма ушла, Максим долго держал ключи в ладони. На брелоке был засохший лепесток, прилипший под прозрачную крышку.

Лина встала посреди комнаты.

— Холодильник придётся выносить вчетвером.

— Позовём Тима.

— Ты только что обменял ему три хорошие вещи на его очки. Он может не прийти.

— Я честно сказал цену.

— Я знаю. А холодильник всё равно тяжёлый.

Максим подошёл к стеклянной двери и повернул замок. Снаружи щёлкнула створка соседней лавки; кто-то позвал Борена. Здесь же стало тихо, хотя улица никуда не делась.

Лина подошла следом и посмотрела через стекло.

— Вывеска нужна.

— «Верес и Орель»?

— Похоже на контору, где людям сообщают плохие новости.

— Тогда предложи.

Она задумалась, облокотившись на подоконник.

Максим поднял ценовую рамку и положил рядом с ключами. Лина примерялась к подоконнику: хватит ли места для цветочного горшка. Он отодвинул рамку, освобождая ей край.

На стекле остался след её пальца. Максим попробовал стереть рукавом, потом пошёл искать тряпку.

Глава 5. Конверт с неправильной описью

Вечером они ели на полу. Два стула оказались заняты деталями будущего прилавка, а на столе Максим разложил счета и не позволял ставить рядом соус.

Лина прислонилась спиной к дивану, развернула пакет и вытащила коробочку с лапшой.

— Если ты ещё раз скажешь «в обороте», я съем при тебе твой бухгалтерский блокнот.

— Ты спросила, сколько у нас осталось.

— Я спросила, можем ли мы заказать нормальную еду.

— Мы заказали.

Она подняла коробочку. На дне оставалось три ломтика моркови, а лапша слиплась в плотный прямоугольник.

Максим сунул руку в пакет, собираясь найти салфетки, и задел локтем папку с домашними документами. Конверты посыпались на пол. Один, желтоватый и длинный, скользнул под колено Лины.

— Это ещё что?

Она взяла его двумя пальцами, чтобы не испачкать, и прочла имя.

— Дедушкин, — сказал Максим.

— Ты его открыл?

— Давно.

— Я не про письмо. Конверт запечатан.

— Это я заклеил. Там бумага рассыпается.

Дед умер три года назад, за месяц до летней практики. После похорон Максим несколько раз собирался приехать разобрать шкаф с инструментами, а потом отец перевёз всё сам. В коробке оказались отвёртки, кассеты, сломанный бинокль и конверт, на котором дед написал его имя так уверенно, будто точно знал, когда и кому передаёт.

Внутри лежало короткое письмо и сложенный вчетверо лист. Письмо Максим помнил почти наизусть. Дед советовал не продавать вещь, прежде чем узнаешь, зачем она понадобилась покупателю, и признавался, что сам следовал этому правилу редко, зато каждый раз потом жалел.

О листе было сказано: «У нас его переписывали, когда предыдущий начинал рваться. Считали чем-то полезным. Найдёшь применение — расскажешь отцу, я обещал, что однажды пригодится».

Максим всегда улыбался на этом месте. Даже в последнем письме дед сумел оставить за ним обязанность доказать отцу, что старьё в доме хранили не зря.

Лина вытерла руки, принесла из ванной полотенце и только после этого развернула лист.

— Это не старинная бумага.

— Копия. Дед сделал с отцовской. Или с дедовой. Уже не помню.

— А что написано?

— Опись. Три чаши, пепел, медь. Кто-то из наших пытался разбирать. Решили, что смесь для очистки.

Она придвинула лист к лампе. Строки шли неровно, а между ними оставались странно широкие пробелы. На полях стояли маленькие угловатые знаки. Максим считал их обозначениями количества, пока Лина не повернула бумагу боком.

— Подожди. Они повторяются.

— Что?

— Знаки. Это не цифры. У нас такое было в описаниях старых находок.

Максим подсел ближе. Лина прикрыла пальцем нижний угол и попросила его придержать противоположный, потому что бумага всё время сворачивалась обратно.

— Видишь? Здесь заканчивается строка. А знак показывает, куда читать дальше. Переписчик сохранил расположение, но не понял порядок.

Она сфотографировала лист, открыла снимок и начала проводить на нём линии. Несколько раз стёрла. Максим доел лапшу, убрал коробочки, поставил чайник, затем вернулся, потому что Лина вдруг перестала двигать пальцами.

— Что?

— Здесь есть слово «согласие». По крайней мере, похоже.

— Для очистки меди смело.

— И «сосуд». Но это может быть любая ёмкость.

Она прочитала несколько слов вслух. Вместе они ничего не означали, однако Максим перестал улыбаться. Слишком уж часто в старых описаниях артефактов сосудом называли не чашу, а сам предмет, в котором удерживалась сила.

— Варенгу отправить? — спросила Лина.

Преподаватель, который вёл у Максима сложную оценку, разбирал исторические заключения так, будто их авторы могли в любой момент войти в аудиторию и ответить на замечание. Он любил чужие ошибки, особенно красивые, и иногда проводил двадцать минут над одной неверной подписью. На практикуме это раздражало. Сейчас Максим впервые подумал, что такая привычка может пригодиться.

— Отправь часть. Без письма.

— Письмо ему зачем?

Он сам не знал. Просто конверт вдруг перестал казаться семейной мелочью, и делиться им целиком не хотелось.

Лина написала преподавателю, приложила фрагмент и спросила, встречался ли ему подобный порядок чтения.

Ответ пришёл, когда она уже собиралась домой.

«Не мойте и не нагревайте. Откуда это у вас? Завтра после двух могу посмотреть».

— Он решил, что мы уже всё испортили, — сказала Лина.

Максим убрал лист в новый прозрачный карман, а старый конверт оставил на столе. Из него выглядывал угол письма с дедовой подписью.

Лина надела куртку и задержалась у двери.

— Завтра до магазина поедем?

— Сначала к нему. Не хочу возить бумагу с краской.

— Хорошо. Только поешь утром.

Он кивнул, а она посмотрела на него ещё секунду, подошла и обняла. Без поздравлений и повода, просто прижалась щекой к его плечу. Максим придержал её за спину; под ладонью шуршала куртка.

— У нас сегодня помещение появилось, — сказала она тихо.

Он посмотрел через её плечо на счета, на жёлтый конверт и на свой тапок под столом, который она наконец вернула.

— Я всё время проверяю ключи.

— Я тоже. Ты мне второй отдал?

Максим полез в карман. Лина засмеялась ему в плечо.

Глава 6. Последние три минуты

Кабинет Варенга оказался меньше, чем Максим помнил. Видимо, раньше тесноту скрывала уверенность, с которой преподаватель занимал пространство вокруг стола. Теперь на стульях лежали книги, на полу стояли коробки, а из приоткрытого шкафа торчал сложенный зонт.

— Садитесь, если найдёте место.

Варенг забрал у Лины лист, положил на чёрную подложку и сразу отодвинул чашку. Движение успокоило Максима больше, чем приветствие.

— Кто копировал?

— Дед.

— До него?

— Его отец. Дальше точно не знаю.

— Семейные архивы — беда исследователя. Все уверены, что раз дед хранил, значит, было зачем.

— Вы поэтому позвали?

Варенг поднял на него взгляд.

— Вы мне прислали половину. Я хотел посмотреть, есть ли вторая.

Лина освободила стул от журналов и села. Максим остался стоять у края стола. На экране преподавательского компьютера было открыто письмо в редакцию какого-то сборника; внизу мигал незаконченный вопрос. Варенг накрыл клавиатуру папкой, не сохраняя, и достал увеличительную пластину.

Первые двадцать минут они разбирали расположение строк. Преподаватель пояснил, что переписчик сохранил последовательность знаков, но расположил текст так, как привык читать сам. Из-за этого глаголы оказались отдельно от слов, к которым относились.

— Получилась опись, — сказал Максим.

— Удобное объяснение. Там действительно перечисляются предметы. Но если считать это описью, хозяин зачем-то требует от чаши терпения, а от меди — памяти. Не самая хозяйственная семья.

Лина придвинулась ближе.

— Вы можете прочитать?

— Могу попытаться не наврать.

Варенг взял чистый лист и начал переносить слова. Он работал без торжественности, несколько раз зачёркивал, ругался на пропущенное окончание и один раз вытер переносицу тыльной стороной ладони. Максим стоял рядом, пока не затекли ноги, затем освободил второй стул.

За окном гудела уборочная машина. В коридоре кто-то искал заведующего кафедрой, ошибаясь дверями. Знакомые университетские звуки возвращали неприятное ощущение, что им сейчас напомнят про незакрытую ведомость.

— Это к предмету, — наконец сказал Варенг.

Он подвинул лист.

Текст начинался с обращения. Не к человеку, который собирался что-то делать, а к вещи, у которой просили разрешения. Затем следовали действия: замкнуть круг медью, положить отданное на голую поверхность, коснуться, дождаться ответа. Золу надлежало насыпать не в чашу, а рядом с ней.

— Погребальный обряд? — спросила Лина.

— Похож. Но здесь не отпускание. «Принять в себя» — если переводить буквально.

Максим перечитал последние строки. На них ушло несколько секунд, потом ещё несколько, потому что смысл был слишком простым для того, как долго над ним думали.

— Вещь отдаёт силу владельцу?

Варенг не ответил сразу. Он снова взял пластину, проверил слово на оригинале, а затем сел ровнее.

— Здесь так написано.

Лина перестала листать записи.

— Полностью?

— Нет. Часть. То, что человек способен удержать. Но это, разумеется, ничего не доказывает. Таких обещаний достаточно в любой старой рукописи.

Максим смотрел на строку, где раньше видел лишь перечень чаш. Рука сама потянулась к бумаге, но он остановился, не коснувшись.

— А вот это?

Варенг наклонился.

— Отказ. Прямо сказано: если нет ответа, не принимать молчание за согласие. Дальше повреждённое место. Вероятно, о принуждении.

Он проговорил последнюю фразу медленнее и неожиданно посмотрел на Максима, будто только сейчас вспомнил его врождённый дар.

— Если это хоть отчасти осуществимо, Верес, находка серьёзная. Я могу передать копию на чтение специалисту. Есть человек, которому доверяю.

— Мы пока не разрешали копировать, — сказала Лина.

Варенг повернулся к ней.

— Конечно. Я предлагаю. Здесь ещё полно неточностей.

Максим заметил, как её пальцы легли на телефон. Экран светился временем. Она посмотрела на него, затем на перевод.

Он понял раньше, чем захотел признать, что понял.

И мог остановить её: достаточно было поднять руку и удержать маленькую область перед собой. Варенг сидел рядом. Лина тоже. За пять лет Максим ни разу не применял к ней дар, даже на учебных проверках.

— Как вы думаете, — спросила она преподавателя, — почему это осталось в семье, а не в архиве?

Варенг начал отвечать. Лина слушала, не отводя взгляда; на вид она просто была внимательнее обычного. Максим чувствовал, как неловко застыла собственная рука у края стола.

— Запись могли принять за хозяйственную, — говорил Варенг. — Я же и сам сначала... Простите, о чём вы спросили?

Он замолчал.

Лина опустила глаза. Максим забрал чистый лист с переводом, накрыл им старую бумагу и вложил оба в прозрачный карман. Всё произошло почти бесшумно. Уборочная машина под окном продолжала гудеть.

Варенг потёр переносицу.

— Странно. Вы спросили про хранение в семье?

— Да, — ответил Максим. — Вы сказали, что такое часто бывает.

— Бывает. Но эти знаки я бы всё-таки проверил отдельно. Оставите?

— Сегодня не можем. Я обещал отцу вернуть.

Ложь далась слишком легко. Максим поднялся и вдруг почувствовал, как неудобно держать папку под мышкой, будто её края стали острыми.

Они вышли через служебный коридор. Лина шла быстро, не оглядываясь, и остановилась только у лестницы. На подоконнике стояли пластиковые стаканчики с рассадой; из одного торчала ложка с именем хозяйки.

— Три минуты, — сказала она. — Последние три. Он помнит, что читал, но не помнит, до чего дошёл.

Максим кивнул.

— Ты мог сказать «нет».

— Знаю.

— Я бы остановилась.

— Знаю, Лин.

Она отвернулась к окну. За стеклом студенты бежали через двор, прикрывая головы папками, хотя дождь только начинался. Внизу кто-то смеялся. Всё вокруг было знакомым, и от этого случившееся казалось ещё хуже: они забрали часть обычного университетского дня у человека, который нашёл для них время.

— Он хотел отправить копию, — сказала Лина.

— Хотел спросить разрешение.

— Ты сам видел, что там написано.

Максим открыл папку, посмотрел на перевод и закрыл обратно.

— Я не буду говорить, что это сделала только ты.

Лина помолчала. Затем кивнула, поправила ремень сумки и пошла вниз. Он догнал её на следующем пролёте.

В машине они не включили музыку. До улицы Трёх Мостов ехали двадцать минут, а когда остановились, Максим долго не вынимал ключ зажигания.

— Если не работает, — сказал он, — мы просто... сделали это зря.

— Да.

— А если работает?

Лина посмотрела на запертую стеклянную дверь будущей лавки.

— Тогда нам придётся очень хорошо думать, прежде чем делать что-нибудь ещё.

Глава 7. Оставлю себе

Краску они выбирали сорок минут. Лина хотела тёплые стены, Максим — такие, на которых не будут видны следы от полок. Продавец предложил цвет с названием «Утренний туман», и оба отказались, потому что на образце он выглядел зелёным.

В итоге взяли почти белую. Пока не высохла первая полоса, Максим считал, что их обманули.

Тим пришёл выносить холодильник вместе с двоюродным братом. Компас он уже продал за семь с половиной тысяч, грелку оставил себе, а кольцо носил на шнурке, потому что на палец оно не налезало.

— Выгодно поменялся? — спросил он, покосившись на стены.

Максим стоял на стремянке и счищал старый крючок.

— Мы сняли магазин.

— Вижу. Я спросил про очки.

— Выгодно.

— Значит, с тебя обед.

— Договорились.

Лина, проходя мимо с ведром, ткнула Максима локтем в ногу. Он посмотрел на неё сверху, а она только улыбнулась. Она не требовала каждый раз раздавать прибыль, но он видел: ей важно, чтобы Тим ушёл отсюда без ощущения, что его использовали.

Холодильник застрял в дверях. Затем оказалось, что дверь можно снять с петель, но для этого нужен ключ, которого ни у кого не было. Борен принёс инструмент, посмотрел на холодильник и сказал, что в прошлый раз его заносили без верхней крышки.

— Вы знали и молчали? — спросил Максим.

— Я обувь чиню. Советую только когда попросят.

К обеду во дворе стоял холодильник, в магазине — четыре голодных человека, а Лина звонила по номеру с объявления «Вывезем всё». Мужчина на другом конце соглашался вывезти почти всё, кроме того, что требовалось им.

Максим спустился в подвал проверить проводку и обнаружил, что там прекрасно пахнет сухим камнем. Стены были неровные, потолок низкий, но труба над головой не текла, а под ногами не хлюпало. Он присел у дальней стены и вдруг впервые за несколько дней почувствовал голод.

Вверху хлопнула дверь.

— Макс? Ты где?

Он ответил, но шум улицы заглушил голос. Лина спустилась, держа в руке два завёрнутых сэндвича.

— Я так и знала.

— Что?

— Найдёшь тихий угол и забудешь вылезти.

Она села рядом на перевёрнутый ящик. Один сэндвич передала ему, другой развернула сама. На запястье у неё белела полоска краски, а возле уха застряла пыль от штукатурки.

Максим снял её кончиком пальца.

— Не размазывай, — сказала Лина.

— Уже убрал.

Она провела ладонью по волосам, не поверив, и прижалась плечом к его плечу. Сверху Тим спорил с братом о том, куда увезти холодильник, чтобы это не считалось незаконным складированием. Через вентиляционное окошко тянуло ветром.

— У нас получится? — спросила Лина.

Максим посмотрел на голую стену.

Ответ «да» был самым простым и самым ненадёжным, а сказать «посмотрим» сейчас казалось трусостью.

— В этом месяце надо продать ещё хотя бы две вещи. Тогда не будем трогать твой запас.

— Он уже наш. Я перевела.

— Ты собирала на полевую лицензию.

— Осталось достаточно на подачу. А для лицензии всё равно нужна практика. Ты мне её обеспечишь в невероятном количестве.

Он повернулся к ней. Лина жевала, глядя на узкую полоску света у лестницы, и казалась совершенно спокойной. Он знал, сколько ночей она просидела над отчётами по поисковой практике, прежде чем решилась отправить заявку в реестр самостоятельных специалистов.

— Я верну тебе отдельно, — сказал он.

— Мы это уже обсуждали.

— Лин.

— Ты бы сейчас согласился работать, если бы лавка была только моей?

Максим не ответил.

— Вот и я не соглашусь. Дай салфетку.

Салфетка у него оказалась одна. Они разорвали её пополам, и Лина вытерла краску с запястья, размазав ещё сильнее.

К вечеру поставили прилавок. Старый цветочный стол пришлось распилить, ножки укоротить, а на торец наклеить защитную полосу. Стеклянную витрину обещали привезти через два дня. Пока Максим расставил на подносе три вещи, которые оставалось продать, а Лина принесла рамку с новым листком.

— Нашла название? — спросил он.

Она развернула рамку.

«Оставлю себе».

— Это плохое название для магазина, — сказал Максим.

— Зато честное. Каждый раз, когда я спрашиваю, что ты собираешься сделать с находкой, ты отвечаешь именно так.

— Не каждый раз.

— Очки ты вчера хотел оставить.

— Они хорошие.

— Поэтому и название подходит.

Он поставил рамку на прилавок. Из двора тянуло холодом, свежая краска ещё пахла, и часть букв скрывал собственный локоть, но название неожиданно легло на помещение так, словно они искали его не один вечер.

Первым покупателем стал Борен. Он зашёл за оставленным ключом и увидел ножницы.

— Кожу режут?

Максим объяснил, что человеческую — нет, зато шов на рукаве перережут без проблем. Борен сначала засмеялся, а потом взял ножницы и долго рассматривал лезвия.

— Моей сестре пригодились бы. Она шьёт. Вечно пальцы в пластыре.

— Четыре тысячи восемьсот. Заключение и месяц на проверку заявленного свойства.

Борен положил ножницы на место.

— Я просто посмотрел.

Максим почувствовал, как хочется сразу назвать меньшую сумму. Сосед помог им с холодильником, да и вещь он когда-то купил гораздо дешевле. Но теперь за ценой стояли аренда, документы, витрина и обещание вернуть деньги, если что-то окажется неверным.

— Можем оформить комиссионную продажу вашей старой застёжки, — сказала Лина. — Вы рассказывали, что она лежит без дела. Если оценка устроит, разницу доплатите.

Борен задумался.

— Завтра принесу.

Когда он ушёл, Максим посмотрел на Лину.

— У него есть застёжка?

— Сегодня сам сказал. Ты в это время измерял холодильник.

Она поставила рамку ближе к стеклу, развернув к улице.

— Видишь, я тоже иногда слушаю покупателей.

Глава 8. Подтверждённое свойство

Настоящая витрина прибыла с царапиной. Водитель считал, что царапины нет, пока её не видно с расстояния вытянутой руки. Максим считал, что его руки достаточно длинные, чтобы всё прекрасно видеть. Они стояли у входа и спорили, пока Лина не положила рядом с повреждением монету и не сфотографировала.

После фотографии водитель сразу нашёл номер человека, который решал вопросы скидки.

Витрину всё-таки приняли. Сумму уменьшили на сто сорок монартов, и Максим поймал себя на смешном удовольствии: за десять минут он как будто заработал денег, хотя на самом деле просто купил поцарапанную вещь чуть дешевле.

В следующие дни он стал замечать такие ловушки чаще. Скидка на шкаф, который не помещался в заднюю комнату. Упаковка на пятьсот предметов при семи собственных лотах. Предложение оплатить рекламное место на год вперёд, чтобы получить две недели в подарок.

Деньги расходовались тихо и убедительно.

На чеках они писали, чья покупка. Однажды Максим обнаружил три одинаковые отвёртки, а Лина — два оплаченных объявления с одним и тем же снимком. Папку после этого завели общую.

Первые посетители заходили из любопытства. Женщина с собачкой спросила, можно ли артефактом отучить соседей шуметь. Мужчина в хорошем пальто хотел узнать, сколько стоит оценка, а услышав цену, предложил «просто примерно посмотреть». Двое подростков долго изучали дорожный фонарь и ушли, когда Максим попросил не пробовать открывать резервуар ногтем.

Борен принёс застёжку. Она удерживала край одежды при сильном ветре, но на третьей проверке отпускала, а затем требовала несколько часов покоя. Максим объяснил это, записал и предложил цену ниже, чем ожидал сосед.

— Ты же сам артефактами торгуешь, — сказал Борен.

— Поэтому и записал ограничение.

— У другого его не будет.

— На бумаге — возможно.

Борен ушёл со своей вещью. На следующее утро вернулся и молча положил её на прилавок. Они договорились о зачёте трёх тысяч в счёт ножниц, а разницу сосед доплатил. За ножницами пришла его сестра: попробовала лезвия на лоскуте, осторожно провела по ладони и вдруг рассмеялась. На прощание она обещала подшить Лине брюки. Та немедленно спросила, можно ли принести двое.

Потом позвонила женщина по имени Эсса Вален. Она нашла объявление о свистке и хотела понять, сможет ли пользоваться им во время выездов с бездомными животными.

Максим рассказал об ограничении. Женщина задавала много вопросов, несколько раз просила повторить и в конце сказала, что за такую сумму её коллеги посчитают покупку безумием.

— Можете приехать проверить, — предложил он. — Если не подойдёт, ничего не должны.

Лина, сидевшая за компьютером, подняла глаза.

— С собаками? — уточнила женщина.

Максим посмотрел на новую витрину.

— Давайте мы к вам.

Они поехали после закрытия. На окраине города, за складом доставки, располагался маленький приют с сетчатым забором. Эсса встретила их в куртке с разорванным карманом. На указательном пальце у неё светилось слабое золотистое кольцо — собственный дар: она могла на несколько секунд облегчить зуд. Когда к ним подбежала собака с расчёсанным ухом, женщина машинально прикоснулась к ней, продолжая разговор.

Проверять пришлось из-за угла. Эсса усмехнулась, когда поняла условие, но всё-таки спряталась за будкой. Свисток издал звук, больше похожий на короткий выдох, и лай в ближайших вольерах ослаб. Один пёс продолжал ругаться с прежним упорством.

— Этот вас видел, — сказала Лина.

— Он меня по походке узнаёт.

На второй проверке они отошли к хозяйственному сараю. Эсса спряталась за стеной, Лина осталась наблюдать, а Максим держал секундомер. Когда звук повторился, несколько собак улеглись, одна перестала крутиться на месте и посмотрела в сторону дороги.

Женщина вышла через минуту. На лице у неё было выражение, от которого Максим сразу понял: вещь подошла.

— Можно в два платежа? — спросила она.

У него возникло знакомое чувство, будто кто-то осторожно дёрнул за внутреннюю нитку. Он назвал цену — пять тысяч двести — и заранее решил, что не будет её уменьшать, потому что уже сделал скидку по объявлению. Сейчас стоило просто ответить, что рассрочки у них нет.

Лина молчала, не помогая ни одной стороне.

— Первый сегодня, — сказал Максим. — Второй через месяц. Артефакт пока остаётся нашим до полной оплаты. Это надо будет оформить.

Эсса кивнула так быстро, что у него уже не получилось добавить строгого тона.

На обратном пути Лина вела машину, а Максим составлял короткий договор. Свет фонарей проходил по её лицу ровными жёлтыми полосами.

— Я не ради тебя согласился, — сказал он.

— Я ничего не говорила.

— Ты так смотрела.

— Я смотрела на собак.

Он перечитал пункт о сроке оплаты и убрал телефон.

— Если не заплатит, неудобно будет забирать.

— Будет.

— Вот поэтому я и не люблю рассрочки.

— Ты первую оформляешь.

Максим отвернулся к окну, и Лина улыбнулась, не поворачивая головы.

В квартире они нашли на столе дедушкин перевод. Несколько дней его отодвигали, чтобы не испачкать, а потом возвращали обратно. Максим сел, положил ладонь рядом с листом и вспомнил, как легко согласился оставить свисток в приюте. Без особого расчёта, потому что увидел, зачем он нужен.

В старом тексте говорилось об ответе вещи. До сих пор он представлял это как проверку: выполнил условие, получил знак. Но свисток охотно отвечал Эссе ещё до того, как она успела стать его владельцем.

— Лин, — позвал он. — Мне кажется, мы неправильно начинаем.

Она вернулась из прихожей, всё ещё держа в руке ключи.

— Что именно?

— Мы ищем, что надо сделать с артефактом. А надо понять, для чего он сам хочет быть нужным.

Лина вернулась к столу и придвинула лампу к переводу.

— Тогда я за свисток, — сказала она. — С ним хотя бы понятно, чего хотят оба.