Печать души

— Мог, — резко отрезал голос. — Если бы понимал, во что лезешь. Ты же даже не понимаешь какой обряд хотел завершить. Вижу по глазам, что нет.

Тьма сжалась вокруг меня.

— Ты не охотник, мальчик. Ты — дилетант с ножом.

Я заставил себя поднять голову.

— Тогда почему ты не разорвал меня сразу?

Тишина.

Долгая.

Опасная.

— Потому что… — медленно произнесло существо, — ты уже начал процесс.

Я почувствовал, как внутри что-то дрогнуло.

— Теперь мы связаны. И я буду поглощать тебя за твою глупость.

Тем временем с телом Андриана творилось невообразимое. Он парил в воздухе над поляной, словно подвешенный на невидимых, натянутых до предела нитях, а внизу бездыханным телом лежал кайтер, из которого бил ослепительный столп синего света. Он не был ровным — поток пульсировал, рвался, словно внутри него что-то билось и пыталось вырваться наружу. Свет пронзал мальчика насквозь, выгибая его тело, как под ударами тока, и уходил в самое небо, разрывая облака и освещая лес, как холодный маяк.

Воздух вокруг гудел. Листья дрожали, будто от скрытой вибрации. Кора на деревьях трескалась тонкими линиями, словно не выдерживая давления.

Вдруг этот энергетический поток резко прервался.

Не угас — оборвался.

Свет, уже было устремившийся в космос, сжался в мгновение ока, как если бы его схватила невидимая рука, и с новой, чудовищной силой обрушился внутрь мальчика, врезаясь в него, словно таран. Тело Андриана дёрнулось. Мышцы одновременно напряглись, пальцы скрючились, вены выступили под кожей, а из горла вырвался сдавленный, почти беззвучный крик.

И в голове эхом отозвался смех существа.

Не звук — давление.

Смех, от которого вибрировали мысли.

Мощная волна энергии разошлась во все стороны — не как ветер, а как удар. Она прокатилась по земле, заставляя траву ложиться, как под ураганом, прошла сквозь деревья, заставляя ветви трещать, и исказила воздух, будто пространство на секунду стало жидким.

И её тут же увидел отец, Рейн, из их дома в Зелёном Оплоте. Он стоял у окна, изучая свиток с новыми рунами, когда вспышка озарила горизонт.

Свет был неправильным.

Слишком холодным.

Слишком… живым.

«Прорыв существа с другого плана!» — мелькнула ужасная догадка. «Но кто впустил его в этот мир? И почему?.. Неужели пробудили демона? Судя по вспышке — из третьего круга силы…»

Сердце сжалось.

Его мысли уже опережали тело, пока он мчался в сторону всплеска, перепрыгивая через корни и расчищая путь волей. Земля под ногами словно сама подталкивала его вперёд, камни смещались, корни уходили в сторону.

Дом остался позади — зелёные стены шелестели на ветру.

«В той стороне мой сын! Я должен его спасти!»

На бегу его воля воплощалась в приказах.

Руна Земли — простая, круг с линиями, — и из почвы взметнулись каменные доспехи, облепившие его фигуру: пластины из уплотнённой земли с глухим треском сходились, сцеплялись, становясь твёрдыми как камень, но при этом подвижными, как мышцы.

Заклинание Воды — он черпнул из воздуха влагу, — и в руках сгустилось и застыло ледяное копьё, напитанное его яростью и страхом: остриё длиной в метр, холодное до белого инея, с треском замерзающего воздуха вокруг.

Температура вокруг него резко упала.

Дыхание стало видно.

Ветер летел впереди, расчищая дорогу, сгибая траву, ломая сухие ветви, а поисковые заклятья уже прощупывали местность, выискивая ауру сына — слабую, знакомую… и искажённую.

Он понимал: столкновение с таким демоном грозит гибелью. Но он был охотником. А какой охотник бросит своего ребёнка и убежит с добычи?

Его знания были обширны, а последний обмен — дочь, отданная в чужой род, — принёс ему величайшее знание: заклинание Копья ледяной смерти. Его не создать простой руной. Оно требовало целого обряда: сдерживания чудовищной энергии, концентрации, циркуляции и подпитки.

Десятки нюансов, отточенных до автоматизма, работали теперь на одно — на спасение сына.

Рейн бежал, чувствуя, как сердце колотится, а в уме прокручивает варианты.

Он вбежал на поляну — и остолбенел.

Его сын парил в воздухе.

Неподвижно.

Одежды на нём не было — разорваны в бою, — кожа местами обожжена энергией, глаза были закрыты.

Отец перешёл на духовное зрение: мир стал серым, тусклым, будто выцветшим, но ауры засияли.

И то, что он увидел, шокировало его.

Аура Андриана не просто искажалась — она разрывалась изнутри. Его душа поглощалась, втягивалась, переплеталась с чем-то чужим, превращаясь в часть неведомой чудовищной энергии — тёмной, с зелёными вспышками, как яд, медленно проедающий ткань реальности.

Мысли понеслись вихрем, пока он проводил молниеносный анализ.

Следы ритуала… на теле кайтера символ жертвы… Глупец! Он ещё слишком слаб для такой магии! И откуда он вообще о ней узнал?

Стоп. Что пошло не так? Даже если существо убивает человека, тело должно умереть, а зверь — просто съесть его. Но здесь всё иначе: энергия течёт внутрь.

Животное мертво. Налицо переселение душ и захват тела. Обычный кайтер на это не способен…

Значит, это очень старая душа высокого ранга.

И она уже внутри.

Если бы он просто убил кайтера, тот переродился бы в другом звере. Но теперь… мой сын разбудил нечто ужасное.

Нужно запечатать. Сейчас.

Но время ещё было.

Мальчишку можно было спасти, а существо — запечатать.

Рейн, мастер запретных печатей, начал творить.

В воздухе одна за другой вспыхивали руны: красные линии не просто светились — они прожигали пространство, оставляя за собой след, как раскалённый металл по стеклу. Круги с символами сдерживания, жертвы и баланса вращались, накладывались друг на друга, создавая сложную, многослойную структуру.

Воздух гудел.

Реальность сопротивлялась.

В этот момент Андриан открыл глаза.

Зрачки дрогнули.

Фокус поймал отца.

— Отец, что ты задумал?! — его голос прозвучал чужим, наложившись на собственный, как два звука, идущие одновременно, но чуть смещённые. — Остановись, отпусти руны!

Но было поздно.

Алые цепи, вырвавшись из рук Рейна, с резким свистом ударили в тело мальчика, оплетая его, врезаясь в кожу, оставляя тлеющие следы, обвиваясь вокруг рук, ног и торса, как живые змеи.

Тело дёрнулось.

— Не глупи, старик! — резко сменился тон, и в голосе появилась тяжесть, глубина, чужая воля. — Давай всё обсудим. Ты же не хочешь сделать хуже.

Рейн даже не поднял взгляд.

— Нечего обсуждать! Кем бы ты ни был, я тебя запечатаю!

Короткая пауза.

А потом — тихий смешок.

— Запечатаешь? — протянуло существо. — Ты правда думаешь, что ещё есть что запечатывать?

Цепи дрогнули.

— Но тогда ты погибнешь! — продолжил демон, теперь уже спокойно, почти мягко. — А душа твоего сына будет связана со мной навеки.

— Если я этого не сделаю, ты его поглотишь!

— Поглотить? — в голосе появилась насмешка. — Ты опоздал с этим словом.

Пауза.

— Он уже впустил меня.

Существо сделало отчаянную попытку вырваться — тело Андриана дёрнулось, цепи затрещали, пространство вокруг них пошло волнами, — но они держали крепко, подпитываемые душой Рейна.

— Этот «малец» — мой сын! — прорычал Рейн, игнорируя боль, от которой уже темнело в глазах.

— Стой! Остановись! — закричал уже сам Андриан, голосом, едва слышным из глубины собственной души. — Папа, нет! Я не хочу жить ценой твоей жизни!

Но отец его не слышал.

Руны появлялись одна за другой.

Его душа была чернилами для этих рун.

Он писал на самой реальности, выкладывая условия сдерживания, создавая хрупкий баланс.

Вселенная сопротивлялась.

Требовала цену.

И он платил.

Ещё несколько секунд — и печать будет завершена.

Рейн мысленно видел её целиком — сложную, идеальную, как механизм.

Труды всей его жизни нашли воплощение в эти мгновения.

Но вместе с этим он чувствовал, как что-то внутри него сгорает.

Медленно.

Неотвратимо.

Мальчик опустился на землю, опутанный алыми цепями.

В воздухе же, в центре энергетического вихря, зависло существо.

Теперь его было видно ясно.

Оно было похоже на изваяние из ночи и ярости: могучее, двуногое, с рогами, изогнутыми, как серпы искажённых лун. Кожа была испещрена мерцающими татуировками-шрамами, которые медленно двигались, словно живые.

Глаза — огромные, лишённые зрачков — пылали холодным зелёным огнём.

И они смотрели.

Прямо.

Осознанно.

— Ты даже не понимаешь, что делаешь, — тихо сказал демон.

Мастер загасил последние штрихи.

В тот же миг из его рта хлынула струйка крови, и он рухнул на колено; копьё выпало из рук и разбилось на осколки льда.

— Тебе не хватит сил! — просипело существо, и его смех прозвучал, как ломаемый металл.

— Это мы ещё посмотрим, — сквозь стиснутые зубы улыбнулся Рейн.

С усилием.

Через боль.

Он поднялся.

Посмотрел на сына.

— Смотри, сынок… Всегда смотри смерти в глаза.

Он дёрнул за невидимые нити чар.

И с оглушительным рёвом, от которого задрожала земля, существо втянуло в тело.

На груди Андриана вспыхнул рисунок.

Не просто знак.

Печать.

Живая.

Многослойная.

Она пульсировала, как сердце.

И в её центре… что-то смотрело в ответ.

Андриан в последний раз увидел, как пойманное существо яростно бьётся в своей новой клетке.

И услышал его немой рёв.

Не ушами.

Внутри себя.

А потом его сознание просто… отключилось.

Тело, опустошённое до дна, в котором не осталось ни капли энергии, наконец-то сдалось.

Глава 3 прощание

К месту происшествия вскоре прибежала моя мать, Сара. Она неслась через лес, не разбирая дороги, и трава сама расступалась перед ней, словно чувствовала ярость и страх, бушующие в её ауре. Её мантия из тонких листьев была изорвана колючими ветками, волосы растрепались, лицо покрылось пылью и потом. Когда она выскочила на поляну, то резко замерла.

Отец лежал на земле неподвижно, с открытыми глазами, но взгляд у него уже был пустой — душа покинула тело. Я сидел рядом с ним на коленях, бледный, с закрытыми глазами; грудь едва поднималась. Прямо над сердцем на моей коже пылала печать — сложный узор из алых и чёрных линий, пульсирующий, как живое сердце. В воздухе всё ещё держался запах озона и горелой магии, а тело кайтера рядом уже начинало рассыпаться в пыль — в пустую оболочку.

Мать рухнула на колени рядом с отцом и коснулась его щеки. Холодная. Ей хватило одного взгляда, чтобы всё понять. Отец всё-таки зашёл слишком далеко. Переступил черту.

Я видел, как это понимание молнией пронеслось в её глазах.

«А ведь я умоляла его быть осторожнее! — будто кричало всё в ней. — “Изучай магию жизни!” — говорила я ему ночами, когда он запирался в подвале. “Жизнь, Рейн, не смерть! Не лезь в запретное!” Но он не слышал. Никогда не слышал».

Печати души… Да, технически это тоже была магия жизни, но в самой тёмной, изуродованной своей форме. Знания, находившиеся под строжайшим запретом во всех семьях Оплота. Слишком серьёзные силы там использовались, а последствия всегда оказывались чудовищными. И вот он, наглядный итог: заклинатель мёртв, сын — на волоске от гибели, а в его груди заперто нечто, что однажды может разорвать его изнутри.

Все эти мысли, наверное, пронеслись в её сознании за доли секунды, потому что руки у неё уже действовали сами. Мать обрушила на меня целый каскад заклинаний жизни: зелёные нити света потекли из её ладоней, проникая в раны, в клетки, в саму кровь. Она словно приказывала каждой клетке — заживать, восстанавливаться, бороться. Её воля, острая и отточенная годами целительской практики, работала с хирургической точностью: затягивала разрывы мышц, останавливала внутреннее кровотечение, вытесняла яд усталости из тканей. Но печать на моей груди не поддавалась — она пульсировала в ответ, будто насмехалась над ней.

— Что же этот безумец с тобой сделал, сыночек?.. — прошептала мать.

Я не слышал этих слов тогда, но позже не раз представлял, как у неё по щекам текли горячие слёзы, а она всё равно не позволяла себе остановить исцеляющий поток ни на миг. Голос у неё дрожал, но руки — нет. Она не имела права на слабость. Не в тот момент.

Спустя некоторое время на поляну, тяжело дыша, выбежали мои старшие братья — Борб и Крит. Борб, крепкий шестнадцатилетний парень с широкими плечами и коротко остриженными волосами, первым увидел отца. Его лицо перекосило, кулаки сжались так сильно, что побелели костяшки.

— Папа… — выдохнул он сорванным голосом.

Крит, старший, девятнадцатилетний, уже с по-настоящему взрослой аурой, просто стоял и смотрел на тело. Глаза у него были сухими, но губы дрожали. Он подошёл к матери, молча опустился рядом и помог ей поднять меня. Борб взял на руки тело отца — осторожно, как будто нёс что-то хрупкое и бесценное.

Домой они несли нас молча. По дороге Борб несколько раз всхлипнул, но каждый раз быстро стирал слёзы рукавом. Крит шёл впереди, прокладывая путь силой воли — трава расступалась, ветки гнулись. Когда мы дошли до дома, в главном зале тело отца положили на каменный стол, покрытый мягким мхом. Мать провела рукой — и тело начало медленно растворяться в зелёном свете; частицы одна за другой уносились ветром через открытое окно.

В нашем мире верили в перерождение и находили тому доказательства в изучении ауры живых существ. Поэтому могил здесь не рыли. Вместо них в каждом доме была особая комната памяти, где на резной полке хранились фотография ушедшего — выжженная магией на тонкой пластине из листа — и рядом его автобиография, свиток с историей жизни, который каждый маг писал для себя сам. Отец так и не дописал свой.

Меня отнесли в мою комнату. Очнулся я лишь спустя несколько часов. Всё тело горело, в голове гудело, а в груди пульсировала печать — как второе сердце.

Мать сидела рядом и держала меня за руку. Когда я открыл глаза, она не улыбнулась — только сильнее сжала мои пальцы.

— Ты жив, — тихо сказала она. — Сейчас это главное.

Потом мы ушли в её кабинет — маленькую комнату, которая обычно была наполнена уютным светом светящихся грибов и ароматом целебных трав. Но в тот день воздух там казался тяжёлым, чужим. Полки с фолиантами, сушёные пучки растений, старый стол из живого дерева — всё выглядело так, будто я попал в кошмар.

Я сел на стул и опустил голову. Слова путались, ломались, сбивались, но я всё-таки рассказал ей всё. С самого начала. О первой встрече с кайтером. О безумном желании подчинить его силу. О том, как узнал про ритуал из смартфона. О жутком голосе у себя в голове. О появлении отца. Голос у меня дрожал, несколько раз я замолкал, потому что ком в горле не давал говорить дальше.

Когда я закончил, в комнате повисла тишина.

Мать нарушила её первой.

— Это был несчастный случай, — тихо сказала она.

Я резко вскинул голову.

— Нет… нет, это не так. Это я… я во всём виноват! — вырвалось у меня, и я снова едва не расплакался. Стыд жёг изнутри, как кислота. Перед глазами вспыхнуло, как отец поднимался с колена, истекая кровью изо рта, и говорил: «Смотри, сынок… Всегда смотри смерти в глаза». Эти слова теперь резали меня изнутри. — Если бы я не полез за руной… если бы не побоялся ритуала взросления… если бы просто слушал вас…

Мать так сильно сжала мою руку, что стало больно.

— Нет, Андриан. Случившегося не вернуть, но это был его выбор. Он принял его, чтобы спасти тебя. — Её голос дрогнул впервые. — Он всегда выбирал знания. И тебя. Ты был для него важнее всего.

Я замотал головой. Слёзы капали на пол.

— Но я испугался… я так испугался. Боялся, что он меня возненавидит. Что все меня возненавидят. А теперь… теперь он мёртв из-за меня. И эта штука во мне… — я коснулся печати на груди, и пальцы у меня задрожали. — Она живая. Я чувствую её. Постоянно чувствую.

Мать долго смотрела на меня, и в её глазах я увидел не только горе, но и суровую решимость.

— Да, ты поступил безрассудно, — сказала она твёрдо, но без упрёка. — Ты виноват в том, что обманул наше с отцом доверье, и в том, что применил незнакомую руну, не понимая, что делаешь. За это тебе придётся отвечать. Но в смерти отца ты не виновен. Слышишь? Не виновен. Он отдал жизнь за то, что любил больше всего. Научись ценить это. И научись с этим жить.

Она замолчала на несколько мгновений, будто собирая силы для следующих слов.

— А теперь запомни раз и навсегда: твои ошибки могут стоить очень дорого. — Мать тяжело вздохнула. — Недавно семейство Лазоревых просило тебя для своей дочери и предлагало твоему отцу редкие заклинания. Я была против, и он отказался. Теперь же… это станет твоим наказанием. Ты покинешь наш дом и станешь частью семьи Лазоревых.

Я вскинул голову так резко, будто меня ударили. В груди всё похолодело.

— Нет, мама, я не хочу! — крик сорвался у меня сам собой. — Я не готов! Я… я не могу просто взять и уйти! Братья… дом… всё, что осталось от отца…

— За свои поступки нужно отвечать и принимать наказание так, как подобает мужчине, — сказала она. Голос её дрогнул, но остался твёрдым. — С высоко поднятой головой. Иначе вина сожрёт тебя изнутри. А теперь иди. Собирай вещи.

Я выбежал из комнаты, не увидев, как по её щекам наконец покатились слёзы. За моей спиной дверь закрылась с тихим шелестом лиан.

Наверное, в тот миг она думала: «Ты должен понести это наказание. Чтобы однажды твоя собственная совесть смогла тебя простить. И чтобы новая жизнь, будущая жена и обязанности отвлекли твоё сердце от этой боли».

В доме Лазоревых Мариус подошёл ко входу в комнату дочери, где вместо двери свисала густая завеса из живых лиан. Их стебли цвета спелой пшеницы мягко светились магией, отбрасывая тёплые блики на пол.

— Дочка, как у тебя успехи? — тихо спросил он, касаясь рукой прохладных листьев.

— Входи, папа, — сразу отозвалась Лисанна.

Едва она это сказала, как плотная стена растительности зашевелилась. Лианы, точно разумные змеи, бесшумно поползли в стороны, открывая проход.

Комната Лисанны разительно отличалась от покоев других девочек её возраста. Она была… странной. В отличие от сверстниц, погружённых исключительно в магию и одиночество, Лисанну куда больше интересовали люди. Ей нравилось общаться, смеяться, спорить. И вся её сущность отражалась в комнате: вместо классических свитков с заклинаниями повсюду лежали художественные книги — истории о героях, любви, приключениях. Стены украшали динамичные картины, нарисованные её же заклинаниями: батальные сцены с драконами, стремительные погони, нежные моменты под луной. Всё было живым, движущимся, полным эмоций.

Мариус вошёл, и на его лице играла едва сдерживаемая улыбка.

— У меня для тебя хорошие новости, — начал он.

Лисанна тут же отложила книгу, и её сердце, должно быть, забилось быстрее.

— Я смог договориться с семейством Кавретовых. Я купил тебе того жениха, которого ты так хотела.

В её глазах мгновенно вспыхнула радость — яркая, ослепительная. Она так сильно скучала по мне. После окончания школы отец начал активно подыскивать ей партию, но Лисанна отвергала всех. Отчасти потому, что сравнивала каждого невольного кандидата со мной — с моим упрямством, моим талантом, моими грустными глазами после потери сестры. Отчасти потому, что их семья обладала огромной библиотекой заклинаний и значительным состоянием. Они могли позволить себе не просто выбирать — они могли купить жениха, и Мариус был полон решимости купить для дочери именно то счастье, о котором она мечтала.

— Готовься, скоро я его привезу, — сказал Мариус, и лицо его вдруг стало серьёзным. — Но имей в виду: у них в семье горе. Недавно из этого мира ушёл его отец. — Он тяжело вздохнул. — Не спрашивай, как это случилось, я и сам подробностей не знаю. Поэтому, пожалуйста, дочка… постарайся хотя бы в первые минуты скрыть эту улыбку. Хорошо?

Лисанна кивнула, но внутри у неё, наверное, всё пело. Она знала, что это будет трудно. Но была уверена, что справится.

Я стоял у окна своей комнаты неподвижно. Взгляд у меня был пустой, потухший. На кровати лежал магический рюкзак — моя главная ценность, способная вместить все мои скудные пожитки. Любая вещь внутри сжималась до размеров спичечного коробка и возвращала свой настоящий облик только на свободе. Я смотрел на зелёные стены дома — те самые, возле которых отец учил меня первым рунам, где Лайла шептала мне свои секреты, где теперь всё казалось чужим.

В дверь постучали.

— Сынок, за тобой пришли.

«Ну вот и всё, — мелькнуло у меня в голове. — Пора».

Я отвернулся от окна, взял рюкзак с кровати и пошёл к выходу.

В главном зале меня ждали все: оба брата, мать и незнакомый мужчина — Мариус Лазарев.

Первым подошёл Борб. Крепко пожал мне руку и наклонился к самому уху.

— Пока, братишка, — прошептал он. — А знаешь, я тебе даже завидую. Семья у них умная, говорят, очень. И невеста, говорят, красавица. Может, хоть там тебе повезёт больше, чем здесь.

Я попытался улыбнуться, но ничего не вышло.

— Пока, Борб. Надеюсь… мы ещё увидимся.

Потом подошёл Крит. Сильно, по-мужски, хлопнул меня по плечу.

— Прощай, братец. Я буду скучать. — Голос у него дрогнул. — И… прости меня, что не уследил. Я должен был лучше тебя учить.

Я кивнул. Горло сжалось, а вина снова вспыхнула внутри — острая, как нож.

Последней меня обняла мать. Она прижалась ко мне, вдохнула запах моих волос — тот же, что когда-то был у отца в детстве.

— Будь взрослым, сынок. И всегда думай о том, что говоришь и что делаешь. Не опозорь наш род.

Она отстранилась слишком быстро — чтобы я не увидел её слёз.

Наконец я подошёл к Мариусу Лазареву. Он протянул мне руку.

— Рад наконец познакомиться с тобой лично. Моя дочь о тебе очень высокого мнения.

Я вяло пожал его ладонь.

— А у меня, похоже, нет выбора.

Мариус рассмеялся — добродушно, без тени насмешки.

— А у кого он был в твоём возрасте? Мой отец точно так же однажды привёл в дом девушку и в приказном порядке велел нам идти «соединять сердца». И знаешь, что самое смешное? Сейчас я ему за это благодарен. Пройдёт время — и ты сам всё поймёшь. А пока нам пора.

Мы вышли на улицу. Мариус развёл руки в стороны, и в воздухе одна за другой начали вспыхивать руны. Целый каскад приказов обрушился на саму реальность. Свет сгустился у него в ладонях, пространство задрожало, и в нём появилась рябь. Она растянулась метра на два во все стороны, и сквозь неё начал медленно проступать дом Лазаревых — высокий, из переплетённых стеблей с золотистыми прожилками, с башнями из живых деревьев. Это был портал. Я никогда прежде не видел их так близко.

— Ого… а как он работает? — не удержался я, заворожённый зрелищем и на миг почти забывший о боли.

— Я знал, что ты удивишься! — рассмеялся Мариус. — Скоро сам такие делать будешь. Ведь ты теперь тоже Лазарев. А порталы — это приказы самому пространству. Тема долгая, сложная, потом всё тебе объясню. А сейчас — идём. И не отставай.

Он шагнул в дрожащее марево.

Я глубоко вдохнул и последовал за ним. Перед тем как войти, успел бросить последний взгляд назад — на дом, на братьев, на мать, стоявшую в дверях. Потом дверь закрылась, и портал сомкнулся у меня за спиной.

Так начиналась моя новая жизнь. С виной в груди и с печатью, которая тихо пульсировала, снова и снова напоминая мне: ошибки стоят слишком дорого.

Глава 4: Золотые стены и чужие улыбки

Портал сомкнулся у меня за спиной с тихим шорохом — словно кто-то аккуратно закрыл тяжёлую книгу. Я остался стоять на широкой каменной площадке и какое-то время просто смотрел вперёд, не двигаясь.

Передо мной раскинулось поместье Лазаревых.

Огромное. Живое. Золотисто-зелёное.

Главный дом поднимался этажей на пять, не меньше. Стены — из переплетённых стеблей с золотыми прожилками — переливались в лучах заходящего солнца так, будто их облили жидким золотом. Всё вокруг дышало, двигалось, будто это было не здание, а одно большое существо.

В воздухе пахло мёдом, озоном… и чем-то едким. Как будто здесь недавно что-то взорвалось.

Я даже не удивился.

Мариус хлопнул меня по плечу — тяжело, по-доброму.

— Добро пожаловать домой, сынок.

Я не ответил. Только чуть кивнул.

«Домой»…

Слово резануло внутри.

Мой дом остался там. За порталом.С матерью, которая плакала за дверью.С братьями.С отцом… которого уже нет.

Я отвёл взгляд, потому что смотреть на это место было легче, чем думать.

Из центрального входа вдруг выскочила Лисанна.

Она почти бежала. Косички у неё были заплетены по-новому — с золотыми лентами, которые подпрыгивали при каждом шаге. Глаза горели. Она явно хотела улыбнуться во весь рот… но, кажется, вспомнила слова отца и резко попыталась сделать серьёзное лицо.