Пепел и кровь

Они направились к палатке.

Уверенно.

Я быстро оглянулся. До рюкзака было далеко. Но нож оставался при мне, в ножнах на поясе. Этого должно было хватить хотя бы на первый ход. Коренастый шёл последним.

Я подождал, пока они подойдут ближе, пока шум их шагов и тихие ругательства окончательно смешаются с ветром, и только тогда двинулся. Быстро. Низко. По дуге.

Песок предательски шуршал под сапогами, но ночь пока была на моей стороне.

Я оказался у бородача за спиной в тот самый миг, когда он наклонился к пологу палатки. Левая рука рванула его назад за горло, правая уже выдёргивала нож.

Лезвие прижалось к шее.

Мужик дёрнулся, захрипел, обеими руками вцепился в моё предплечье, но я вжал его в себя сильнее.

— Не двигаться, — тихо сказал я.

Старик и парень развернулись мгновенно.

Молодой уже поднимал ружьё.

— Брось, — сказал я, глядя прямо ему в лицо из тени. — Или он сдохнет первым.

Парень замер.

Старик Али тоже остановился, но не испугался. Нет — в его глазах вспыхнуло что-то жадное и лихорадочное, словно происходящее только подтверждало его догадку: он был уверен, что не зря пошёл за мной.

— Полегче, чужеземец, — прошипел он. — Нам нужен не ты. Только вещь. Отдашь — разойдёмся.

— Врёшь, — сказал я.

— Может, и нет, — вмешался парень в капюшоне. Голос у него был молодой, но уже с тем хриплым надломом, который бывает у людей, давно привыкших к грязной работе. — Убей его — и себе не поможешь.

— Зато вам усложню.

Я надавил лезвием сильнее.

Кожа под ножом подалась. По шее бородача побежала тёплая кровь. Он заскулил сквозь стиснутые зубы и замер.

Несколько секунд мы стояли так — трое в лунном свете и я за спиной третьего, среди песка, палатки и верблюжьей вони. Мир сузился до чужих глаз, блеска металла и ветра, который шёл по барханам, будто выжидая, кто моргнёт первым.

Первым не выдержал старик.

Он резко рванулся назад, к своему верблюду, где у седла висел короткий древний дробовик.

Думать было уже некогда.

Я дёрнул нож в сторону.

Горло бородача раскрылось под лезвием горячей тёмной полосой. Он захлебнулся воздухом, дёрнулся у меня в руках, и я толкнул его вперёд — прямо под ноги остальным.

Парень с ружьём инстинктивно отшатнулся.

Этого хватило. Я метнул нож.

Не красиво, не как в дешёвых историях. Просто коротко и зло, на мышечной памяти. Лезвие вошло молодому в предплечье. Он вскрикнул, выронил ружьё и согнулся.

Старик уже почти добрался до своего оружия.

Я прыгнул к нему. Мы столкнулись у самого верблюда. Али оказался крепче, чем выглядел: трость в его руках хлестнула мне по рёбрам, воздух вышибло из лёгких, но я всё равно врезал ему в висок. Потом ещё раз. И ещё — снизу в челюсть. Он пошатнулся, попытался ухватиться за седло, но я ударил коленом в живот и толкнул.

Старик повалился на склон бархана и покатился вниз, поднимая песок.

Я схватил ружьё, выпавшее из рук парня, развернулся и вскинул ствол.

Молодой уже стоял на коленях, прижимая раненую руку к груди. Капюшон съехал, открыв бледное лицо, искажённое болью и страхом. Совсем мальчишка. Лет двадцать, не больше.

— Не надо… — выдохнул он.

Я шагнул ближе.

— А вот теперь говори. Быстро. Что вам от меня нужно?

Он мотнул головой, будто надеялся стряхнуть сам вопрос.

— Мы… мы просто…

Я выстрелил в песок у самого его колена.

Ночь разорвало грохотом.

Верблюды шарахнулись, Надя дёрнула повод, парень вскрикнул и упал на бок, закрывая голову здоровой рукой.

— Не ври мне, — сказал я уже почти спокойно.

Парень тяжело дышал, песок лип к его мокрому от пота лицу.

— Ключ, — выпалил он наконец. — Нам нужен был только ключ! Старик сказал, что он древний, что за него можно выручить целое состояние… Клянусь, больше ничего!

Я перевёл ствол ему в грудь.

— И ради «ничего» вы приехали втроём ночью в пустыню с оружием?

— Мы не хотели… — начал он, но запнулся, увидев мои глаза. — Я не хотел убивать. Клянусь.

Где-то внизу застонал старик.

Я обернулся на звук. Али пытался подняться, кашляя и хватаясь за песок скрюченными пальцами.

Вот и всё.

Любая жалость сейчас означала бы, что через день-два за мной пойдут уже не трое полудурков, а люди посерьёзнее. И тогда у меня не останется даже того жалкого шанса, ради которого я вообще сюда полез.

Я подошёл к Али первым.

Он поднял на меня мутные, налитые ненавистью глаза.

— Проклянешь… себя… — прохрипел он.

— Уже поздно, — ответил я.

Выстрел глухо ударил в ночь.

Старик рухнул лицом в песок и больше не шевелился.

Я повернулся к молодому.

Тот понял всё сразу. По-настоящему. Не умом — нутром. Это видно по глазам: в какой-то миг человек ещё надеется, а в следующий уже знает.

— Пожалуйста, — прошептал он. — Я никому не скажу. Исчезну. Клянусь матерью.

Я молча смотрел на него.

Он был живой. Испуганный. Жалкий. И всё же пришёл сюда не разговаривать, а грабить. А если бы я спал крепче или был слабее, меня бы уже резали возле собственной палатки так же спокойно, как сегодня утром кто-то резал барана на рынке.

Взводить курок не пришлось — ружьё и так было готово.

— Это пустыня, — сказал я тихо. — Здесь за ошибки закапывают.

Он закрыл глаза.

Второй выстрел прозвучал тише первого. Или мне так показалось.

Потом наступила тишина.

Только ветер гнал песок по склону, да верблюды тяжело сопели в темноте.

Я стоял, не двигаясь, пока в ушах не перестало звенеть. Руки были в крови. Не в первый раз, но от этого никогда не становится проще — просто учишься не разбирать свои мысли сразу после.

Я медленно выдохнул, опустил ружьё и оглядел лагерь.

Надя была на месте. Палатку не тронули. Сумки тоже.

Зато теперь у меня были три тела, чужое оружие и ещё меньше времени, чем вчера.

Я подобрал свой нож, вытер лезвие о плащ мертвеца и вернул в ножны.

Старик оказался прав в одном: пустыня действительно смотрела в ответ.

Только не на него. На меня.

И где-то там, за чернотой барханов, в той стороне, куда ушёл волчонок, будто ждал следующий шаг. До рассвета я почти не спал.

Сначала просто стоял посреди лагеря, пока кровь стучала в висках, а ветер медленно заметал следы борьбы. Потом заставил себя двигаться. Проверил снаряжение, осмотрел верблюдов, собрал оружие. У старика нашёл старый дробовик, у молодого — ружьё попроще и нож с костяной рукоятью. Ничего особенного. Никаких тайных карт, записок или безделушек — только чужая жадность, приведшая их в пустыню.

Тела я закопал так глубоко, как смог.

Песок не любит хранить мёртвых. Он принимает их без торжественности, без памяти, без сострадания. Стоит насыпать сверху пару лишних слоёв — и через сутки уже кажется, будто человека здесь никогда не было.

Когда я закончил, руки дрожали не от жалости и не от страха, а от усталости. Я сел на корточки возле потухшего костра и долго смотрел на серую полоску горизонта, где небо медленно светлело.

Ночь в пустыне умеет делать людей честными.

Нет городского шума, нет стен, нет света фонарей, нет чужих голосов, за которыми можно спрятаться. Есть только ты, холод, песок и память о том, что сделал. И если совесть всё ещё жива, она обязательно найдёт тебя именно в такие часы.

Я не считал себя хорошим человеком.

После службы — тем более.

Но одно дело — понимать, что ты способен убить, и совсем другое — сидеть потом в темноте, чувствуя, как в складках одежды засыхает чужая кровь. Надя тихо фыркнула у привязи.

Я поднял голову. Ветер изменился. Стал теплее. Чуть живее. Ночь уходила.

К рассвету я свернул лагерь, закрепил поклажу и вывел верблюдицу дальше на запад. За спиной остались три едва заметных холмика и клочья следов, которые вскоре всё равно сожрёт песок.

Когда солнце поднялось над дюнами, пустыня снова выглядела безмятежной.

Словно ночью здесь не происходило ничего.

Словно не было крови, криков, выстрелов и чужих глаз, полных последнего животного страха.

И всё же я шёл вперёд.

Пятый день пути доконал меня почти полностью.

Сначала ушла злость. Потом страх. Потом даже усталость перестала быть чем-то отдельным и превратилась просто в состояние тела, в его новую норму. Осталась только тупая, вязкая необходимость переставлять ноги, следить за водой, не выпускать повод и не давать себе лечь на песок хоть на минуту дольше нужного.

Компас начал сходить с ума ещё утром.

Стрелка крутилась, дёргалась, будто под землёй шевелилось что-то огромное и невидимое, сбивающее сами направления. Карта тоже перестала быть надёжной опорой — я смотрел на неё, но всё чаще ориентировался уже не по ней, а по ощущению, которое трудно было назвать иначе как зовом.

Именно тогда волчонок снова появился.

Он шёл впереди, иногда замирая на вершине очередного бархана, оборачиваясь и дожидаясь меня. Чёрный, маленький, нереальный на фоне расплавленного золота песков. Если бы я увидел его в первый день, то, наверное, ещё попытался бы убедить себя, что это мираж. Теперь — нет.

Слишком часто он являлся именно там, где дорога снова начинала смыкаться вокруг меня.

Солнце уже клонилось к закату, когда я увидел его.

Сначала подумал, что это ещё одна игра воздуха.

Но миражи плывут.

Они дрожат, распадаются, отступают по мере приближения.

Это — нет.

Зиккурат.

Он поднимался из песка, как давно забытая часть самой земли. Ступенчатый, массивный, слишком правильный для природы и слишком древний для человеческой памяти. Шестьдесят на шестьдесят метров — цифра из папки вдруг обрела плоть, камень и тень. Большая часть сооружения всё ещё покоилась под песком, но верхние террасы и вход были очищены, словно сама пустыня веками обходила это место стороной.

Я остановился.

Надя тоже.

Даже она почуяла что-то неладное — вытянула шею, фыркнула и нервно переступила передними ногами.

Камень зиккурата был не жёлтым и не серым, как я ожидал, а тёмным, с едва заметным красноватым оттенком, будто когда-то впитал в себя не только солнце, но и кровь. Вдоль стен тянулись выцветшие символы. Некоторые напоминали клинопись, другие — рисунки, третьи были похожи на знаки, которые человеческая рука и придумать-то не должна была.

Я подошёл ближе и провёл ладонью по поверхности.

Камень оказался тёплым.

Не от солнца — иначе нагрелся бы весь, до обжига. Нет. Это было другое тепло. Глубинное. Словно внутри сооружения всё ещё тлело что-то древнее, не погасшее до конца.

Пальцы сами скользнули ниже, по выщербленным линиям.

И мне вдруг показалось, что некоторые знаки я почти понимаю. Не читаю — скорее узнаю, как человек узнаёт чужой язык из сна.

Врата.

Тень.

Кровь.

Сон.

Я отдёрнул руку.

Сердце тяжело ударило в грудь.

— Нет, — пробормотал я себе под нос. — Нет. Я не понимаю это. Не понимаю.

Но мир уже и не требовал от меня рациональности. Он просто медленно, шаг за шагом, снимал с вещей привычные маски.

Вход располагался выше, на одной из верхних террас. Я поднялся туда осторожно, не сводя глаз с проёма. Массивная дверь, которую я видел на фотографии, была здесь — реальная, чёрная, покрытая рельефом и той же вязью древних символов. В центре — углубление.

Ровно под форму бронзового диска.

Я достал ключ.

На вечернем воздухе металл вдруг стал ещё холоднее. Настолько, что кожу пальцев свело.

— Ну вот, — прошептал я. — Либо я богат, либо мёртв.

Я вставил диск в выемку.

Ничего не произошло.

Ни света. Ни грохота. Только тишина.

Я нахмурился, сильнее надавил на дверь — и в ту же секунду плита ушла внутрь так легко и неожиданно, будто только этого и ждала.

Я потерял равновесие.

Камень под ногами сорвался.

Мир качнулся, небо исчезло, и я полетел в темноту.

Глава 3 Зиккурат

Я пришёл в себя не сразу.

Сначала вернулась боль. Глухая, расползающаяся по телу, как холодная вода по одежде. Потом появилась тяжесть в груди, будто на меня навалили груду камней. И только после этого я понял, что лежу лицом вниз на чём-то твёрдом, шершавом и очень холодном.

Я открыл глаза.

Ничего.

Тьма была такой плотной, что на мгновение мне показалось, будто я ослеп. Я машинально дёрнулся, попытался подняться — и тут же зашипел сквозь зубы. Ладони саднило, правое плечо прострелило болью, а в колене что-то нехорошо хрустнуло.

Живой.

Уже неплохо.

Я перекатился на спину и несколько секунд просто лежал, тяжело дыша через рот. Воздух здесь был сухим и пыльным, с привкусом старого камня. Откуда-то сверху, с огромной высоты, тянуло холодом.

Вот же дёрнуло меня не удержаться и свалиться непонятно куда. Хорошо ещё, что высота оказалась небольшой. А если бы я летел дольше?

Нужно быть внимательнее.

Я осторожно ощупал склон, по которому скатился. Не слишком крутой. Если постараться, выбраться получится.

Эта мысль немного отрезвила.

Я сел, упёрся спиной в стену и принялся шарить вокруг руками. Рюкзак нашёлся почти сразу — всего в паре шагов.

Повезло.

Если бы он улетел дальше по галерее или провалился в какую-нибудь трещину, на этом мои великие поиски артефактов и закончились бы.

Пальцы плохо слушались. Молнию я расстёгивал дольше, чем следовало. Наконец нащупал фонарь, щёлкнул кнопкой — и узкий жёлтый луч прорезал темноту.

Передо мной тянулась галерея.

Длинная, каменная, уходящая вниз под едва заметным уклоном. Стены были сложены из огромных блоков, подогнанных так плотно, что между ними не вошло бы даже лезвие ножа. Потолок терялся в черноте. Пол местами был гладким, словно вытертым тысячами шагов, а местами — покрытым глубокими царапинами.

Я медленно поднялся.

Тело протестовало, но держало.

Уже хорошо.

Луч фонаря дрожал вместе с рукой. Я нахмурился и сделал шаг вперёд.

В ту же секунду с обеих сторон один за другим вспыхнули факелы.

Ни искры.

Ни звука кремня.

Ни единого движения.

Сухие древки, торчавшие из каменных стен, в один миг ожили. По ним пробежало тусклое сине-золотое пламя, разгоняя мрак галереи.

Несколько секунд я смотрел на факелы, не моргая.

Потом нервно усмехнулся.

— Всё. Приехали, Лёха. Теперь даже самому себе врать поздно.

Разумного объяснения происходящему не было. Ни газа, ни скрытого механизма, ни дешёвого фокуса.

После всего, что случилось за последние дни, я продолжал цепляться за привычную мысль: всему в этом мире можно найти нормальное объяснение.

Теперь эта мысль окончательно треснула.

Магия существовала.

Не в сказках. Не в старых легендах. Не в пьяных байках, которые солдаты рассказывали на кухне.

Здесь.

Подо мной.

В глубине этого проклятого места.

Я пошёл дальше, стараясь двигаться медленнее.

Чем ниже спускалась галерея, тем больше менялись стены. Сначала я принял выступы на камне за следы времени, но вскоре заметил резные линии. Они тянулись вдоль прохода, складываясь в рисунки и знаки.

Люди в длинных одеждах стояли вокруг солнечного диска. Рядом были изображены воины с копьями и кривыми щитами. За ними шли огромные волки с глазами из чёрного камня.

Дальше рисунки становились мрачнее.

Сгорбленные существа. Крылья. Длинные руки. Когти.

Я остановился и поднял фонарь. Дарги.

Слово возникло в голове само. Я никогда раньше его не слышал, но точно знал, кого изображали на стене.

В груди появилось неприятное напряжение. Я резко обернулся. Позади никого не было. Только пустая галерея и горящие факелы.

— Спокойно, — пробормотал я. — Просто ударился головой. Вот и мерещится всякое.

«Нет».

Голос прозвучал прямо в сознании. Спокойный и отчётливый.

«Твоя голова здесь ни при чём».

Я вскинул ружьё. У поворота сидел волчонок. Тот самый. Маленький. Чёрный. С красными глазами. Он смотрел прямо на меня и не двигался. Не рычал, не скалился, даже не пытался убежать.

— Нет, — хрипло произнёс я. — Этого не может быть.

Волчонок поднялся.

«Может». Я сильнее сжал ружьё.

— Ты говоришь у меня в голове.

«Пока так проще. Иди за мной».

— Кто ты?

«Тот, кто слишком долго ждал».

Он развернулся и пошёл вниз по галерее. Я остался стоять.

Нужно было возвращаться. Искать выход. Выбираться наружу и больше никогда сюда не приходить.

Но назад я уже не мог. Ответы находились впереди. И я пошёл следом.

— Если это какой-то морок, то очень убедительный, — сказал я, сам не понимая, зачем заговорил вслух.

Наверное, просто хотел услышать человеческий голос. Даже если этот голос принадлежал мне самому. Всё было лучше чужих слов, которые возникали прямо в голове.

— И если ты действительно умеешь говорить, может, начнёшь с главного? Что это за место?

Волчонок продолжал идти, уверенно ступая по холодному камню.

«Место, которое удерживает то, что нельзя было оставить в мире».

Я поморщился.

— Очень понятно. А теперь то же самое, только попроще.

Волчонок на ходу повёл ухом. Мне показалось, что в этом движении было раздражение.

«Хорошо. Тогда слушай внимательно. Это один из Девяти Домов Печати. Их построили во времена, когда мир едва не погиб под натиском даргов. Люди и их союзники не смогли победить захватчиков. Им удалось лишь остановить их».

Я нахмурился.

— Даргов?

«Не самих даргов». Хозяина, который ими управлял.

«Остановить всех было невозможно. Их приходило слишком много. На место одного павшего являлись десятки новых. Они действовали как единое войско, чувствовали друг друга на огромном расстоянии и получали силу из одного источника».

— Из магии?

«Из потока. Магия была лишь его частью. Через этот поток дарги передавали приказы, силу и знания. Лишившись его, они утратили своё главное преимущество. Отдельные стаи продолжали сражаться, но без поддержки быстро пали».

Я посмотрел на изображения, тянувшиеся вдоль стен. Среди воинов, зверей и странных существ теперь всё чаще встречались фигуры, стоявшие вокруг огромных каменных сооружений.

«Чтобы запечатать поток, на узлах силы возвели Девять Домов. В каждом из них создали печать. Но одной магии было недостаточно».

Волчонок замолчал.

— И что использовали вместо неё?

«Жизнь».

Я невольно замедлил шаг.

«В каждой печати заключили жертву. Не просто тело, а разум и волю. Хранители должны были удерживать поток столько, сколько смогут. До тех времён, когда потомки создателей печатей станут достаточно сильны, чтобы встретить нового врага».

— Нового?

«Тьма не исчезла. Она осталась за границами мира и ждала. Как только магия вернётся, путь откроется снова».

Я сглотнул.

Слова волчонка звучали слишком спокойно. Он не пытался напугать меня, не нагнетал, не делал пауз ради эффекта. Наверное, именно поэтому верилось ему легче, чем хотелось бы.

— А если потомки так и не станут готовы?

На этот раз он ответил не сразу.

Волчонок прошёл ещё несколько шагов, прежде чем в моей голове прозвучал его голос.

«Тогда печати падут без их воли».

Мне очень не понравился этот ответ.

— То есть выбора у них нет?

«Выбор есть всегда. Но иногда он появляется слишком поздно».

Фрески по сторонам постепенно менялись. Сражения остались позади. Теперь камень рассказывал о строительстве Девяти Домов.

На стенах поднимались огромные ступенчатые сооружения. Тысячи людей тащили блоки, возводили колонны и высекали знаки. Над ними стояли жрецы в длинных одеждах. Их лица были скрыты под масками, а руки подняты к небу.

На других изображениях волки лежали у алтарей или шли рядом с вооружёнными людьми. Некоторые были обычного размера, другие возвышались над воинами почти на целую голову.

Между фигурами тянулись цепочки рун. Они покрывали стены, ступени, оружие и круглые каменные плиты.

И повсюду повторялся один знак.

Круг, рассечённый тремя расходящимися линиями.

Я уже видел его раньше.

Тот же символ был вырезан на ключе, который открыл проход в зиккурат. Только здесь знак выглядел сложнее. Вокруг основного рисунка шли мелкие руны, часть которых почти стёрлась.

Я поднял фонарь и задержал луч на изображении огромного волка, стоящего возле трона.

— Эти волки… Они такие же, как ты?

«И да, и нет».

— Очень содержательный ответ.

«Они мои братья и сёстры по отцовской линии. Но значительно слабее меня».

Я едва не остановился.

— По отцовской линии?

«Да».

— У тебя есть отец?

Волчонок посмотрел на меня через плечо. «У большинства существ он есть».

— Я не это имел в виду. И кто он?

«Ты задаёшь слишком много вопросов».

— А ты слишком мало отвечаешь.

«Скоро часть ответов ты увидишь сам».

После этих слов разговаривать мне расхотелось.

Проход постепенно расширялся. Стены расходились в стороны, а потолок поднимался выше. Впереди появился слабый синий свет. Он не мерцал и не отбрасывал теней, а ровно заливал дальнюю часть коридора.

Воздух становился холоднее.

Каждый вдох ощущался всё отчётливее. В галерее больше не пахло пылью. Здесь воздух был чистым и неподвижным, словно проход оставался запечатанным многие века.

И тут я понял, что не хочу идти дальше.

До этого я пересёк пустыню, закапывал трупы, стрелял в людей и полез в древний зиккурат ради шанса разбогатеть. Тогда опасность была понятной. Жара могла убить. Пуля могла убить. Нож, голод, жажда — всё это имело форму и объяснение.

Здесь объяснений не было.

Был только тёмный коридор, говорящий волк и нечто, ожидавшее впереди.

Я остановился.

Волчонок прошёл ещё несколько шагов и тоже замер.

«Почему ты не идёшь?»

— Думаю.

«Нет. Боишься».

— Одно другому не мешает.

Я посмотрел назад.

Галерея уходила в темноту. Факелы продолжали гореть, показывая дорогу к месту моего падения. Теоретически я ещё мог вернуться. Найти склон. Подняться наверх. Забрать ключ и больше никогда не приближаться к зиккурату.

Простая мысль.

Правильная.

Но я уже понимал, что не уйду.

Слишком многое случилось за последние дни. Слишком много вопросов накопилось. И если я сейчас поверну назад, они останутся со мной навсегда.

— Веди, — тихо сказал я.

Волчонок ничего не ответил.

Мы прошли последние несколько метров и вышли в зал.

Он оказался меньше, чем я представлял. После длинной галереи я ожидал увидеть подземный храм, огромную гробницу или дворец, способный вместить целую армию.

Но это было лишь преддверие.

Караульный зал перед чем-то куда более важным.

Каменные стены поднимались примерно на пять человеческих ростов. Вдоль них стояли пустые ниши, в которых когда-то, вероятно, находились статуи или оружие. На полу был вырезан тот же знак — круг с тремя линиями, — но здесь он занимал почти весь зал.

Синий свет исходил из узких рун, проходивших по краям рисунка. Они горели ровно и холодно, освещая каждый угол.

В центре стоял трон из чёрного камня.

Он не был украшен золотом или драгоценностями. Никакой резьбы, никаких узоров. Тяжёлый, широкий, высеченный из цельной глыбы. Его поставили здесь не ради красоты.

На нём сидел скелет.

Сначала я решил, что это просто останки давно умершего правителя.

Потом он повернул голову.

Я замер.

На скелете сохранились истлевшие латы. Почерневшие пластины всё ещё закрывали грудь и плечи. Поверх доспехов лежали остатки тёмного плаща, прошитого золотой нитью. Ткань давно превратилась в лохмотья, но отдельные узоры всё ещё можно было различить.

На черепе покоилась широкая корона старого образца. Металл потемнел, некоторые зубцы были обломаны, но она всё ещё держалась на месте.

В пустых глазницах горел синий свет. Не отражение рун. Он исходил изнутри. Я остановился так резко, что едва не потерял равновесие.

Ружьё поднялось само. Приклад упёрся в плечо, ствол смотрел прямо в центр истлевшей брони.

Скелет не шевельнулся. Но его взгляд уже был направлен на меня.

— И это мой потомок? — произнёс он сухим, почти человеческим голосом.

Он не двигался. Только сидел на троне и смотрел на меня синим огнём пустых глазниц.

Не знаю, сколько прошло — секунда или полминуты. В такие мгновения время перестаёт идти нормально. Всё вокруг замирает, и остаётся только то, что находится прямо перед тобой.

Наконец я услышал собственный голос: