Офлайн

Дом: умный становится глупым

В 9:52 сосед Тимура по лестничной площадке стоит у подъезда и тычет в телефон. Домофон в их доме работает через приложение: ключ — в телефоне, а не в кармане. Физический ключ-таблетку сосед потерял полгода назад и так и не сделал новый — зачем, если есть приложение? Он ждёт, пока кто-нибудь выйдет из подъезда.

Примерно так же в первые минуты ведут себя все «умные» вещи. Умная колонка молчит или вежливо сообщает, что «не может подключиться». Умный замок, которым управляют с телефона, — если он не умеет открываться кодом или обычным ключом — превращается в замок, который не откроется никогда. Умный котёл держит последнюю установленную температуру. Камера видеонаблюдения пишет запись в память — но хозяин её не увидит. Робот-пылесос, как ни странно, продолжает пылесосить: ему интернет нужен только для того, чтобы отчитываться хозяину.

Общее правило: вещи, у которых есть физическая кнопка или обычный ключ, переживут отключение без проблем. Вещи, у которых «кнопка в приложении», — нет. Через год в этом мире появится отдельная профессия — мастер, который переделывает умные устройства в обычные. Ставит выключатели, меняет замки, перепрошивает электронику. Это будет хорошо оплачиваемая работа. Мы ещё вернёмся к ней в главе о ремонте.

Проход: QR-код, который нечем показать

Электронный пропуск в офис. Электронный билет на поезд. Электронный посадочный талон. Электронная запись к врачу. Электронный рецепт. Электронный полис. Электронные права на автомобиль.

Все эти «электронные» вещи делятся на две группы. Одни хранятся на самом устройстве — например, билет, который вы заранее сохранили в телефоне. Такие продолжат работать, пока жив тот, кто их проверяет. Другие существуют только как запись в далёкой базе — и проверяющий видит их, только если может эту базу спросить. Эти умирают сразу.

В 9:41 в аэропортах останавливаются регистрационные стойки. В офисах турникеты, проверяющие пропуска через центральный сервер, либо замирают, либо охрана открывает их вручную и начинает записывать входящих в тетрадку. В метро становится интереснее. Многие транспортные системы мира устроены хитро: если турникет не может связаться с банком, он всё равно пропускает пассажира по карте, а деньги спишет позже, когда связь вернётся. Это называется «отложенная проверка» — транспортники давно поняли, что лучше иногда пропустить безбилетника, чем устроить давку на входе. Поэтому в первые часы во многих городах метро будет, по сути, бесплатным. Те, кто это поймёт, станут добираться на работу именно на нём — и метро быстро переполнится.

Работа: облако, которое улетело

Тимур так и не смог сообщить, что у него нет интернета. Но это не главная проблема. Главная — в 9:41 перестала существовать вся его работа.

Код, который он пишет, хранится на сервере компании. Задачи — в онлайн-системе. Документация — в облачном редакторе. Общение — в рабочем мессенджере. Сам продукт, который он делает, — веб-сервис, то есть сайт. Без интернета у Тимура остаётся ноутбук с частью кода, сохранённой локально, и полная ясность в голове: сайт, который никто не может открыть, никому не нужен.

Так в первые десять минут выглядит рабочий день десятков миллионов офисных сотрудников во всём мире. Документы «в облаке» — недоступны. Бухгалтерская программа в облаке — недоступна. Список клиентов в онлайн-системе — недоступен. Почта — недоступна. Видеосозвоны — недоступны. В офисах люди сидят перед работающими компьютерами, на которых невозможно сделать ничего полезного, и впервые за много лет разговаривают друг с другом не по работе.

Лучше всех в эти минуты живут компании, которых обычно ругают за отсталость. Заводы с программами, установленными на собственных серверах, в подвале. Бухгалтерии, которые так и не перешли в облако. Склады, которые ведут бумажный учёт параллельно с электронным, «на всякий случай». То, что вчера называли «надо бы модернизировать», сегодня оказывается единственным, что работает.

Новости: вакуум

В 9:50 миллионы людей хотят узнать, что случилось. И впервые за двадцать лет им негде это сделать.

Новостные сайты не открываются. Каналы в мессенджерах молчат. Друзья недоступны. Самое странное ощущение первых минут — информационная тишина. Мы так привыкли, что о любом событии в мире узнаём через секунды, что сама эта тишина пугает сильнее, чем пропавший интернет.

Редакции телеканалов и радиостанций в эти минуты сами ничего не понимают: их журналисты так же отрезаны от источников, как и все остальные. Первые сообщения в эфире появятся только минут через тридцать-сорок — осторожные, без подробностей, со словами «сбой», «спокойствие» и «специалисты разбираются». Из такого вакуума рождаются слухи. К 10:30 у подъезда, где стоят соседи Тимура, будут обсуждать сразу три версии: «война», «отключили нарочно» и «это солнце». Через неделю версий будет двадцать.

Это важно запомнить. В мире без сети самым дефицитным товаром станет не еда и не бензин. Им станет достоверная информация. А всё, что дефицитно, — дорого. Люди, которые будут уметь узнавать новости первыми и передавать их точно, разбогатеют. Об этом — в главе о посредниках информации.

Кто замечает последним

Самое любопытное в первых десяти минутах — то, кто их почти не замечает.

Валентина Петровна у окна. Пенсионер в деревне, который платит за свет на почте. Сторож на даче. Рыбак на озере. Шахтёр на смене под землёй. Ребёнок, который играет во дворе. Хирург посреди операции, у которого есть дела поважнее телефона. Человек, который принципиально не носит смартфон.

Чем меньше в жизни человека интернета, тем позже он узнаёт о его исчезновении — и тем меньше это меняет его день. Это первый урок нового мира, и он перевернёт иерархию, к которой мы привыкли. Вчера «продвинутыми» были те, у кого вся жизнь в телефоне, а «отсталыми» — те, кто платит наличными и записывает телефоны в блокнот. Через десять минут после 9:41 роли поменялись. Через месяц бабушки, которые помнят, как вести учёт в амбарной книге, будут зарабатывать больше, чем их внуки — специалисты по продвижению в соцсетях.

Это не шутка и не преувеличение. Это главная мысль книги. Дальше мы просто посмотрим, как она сбывается.

Итоги главы

Кто теряет. Все, чья работа целиком идёт через приложение: таксисты агрегаторов, курьеры, менеджеры соцсетей, продавцы маркетплейсов, разработчики веб-сервисов. Все, кто не носит наличные. Владельцы «умных» домов без обычных ключей.

Кто зарабатывает. Пока — почти никто: в первые десять минут ещё никто не понимает, что происходит. Но первыми сообразят люди с наличными, с рациями, с бумажными картами и с опытом девяностых. Те, кто бомбил на «Жигулях», уже стоят у вокзала.

Что сделать сейчас. Держите дома наличные — хотя бы недельный бюджет на еду. Скачайте офлайн-карту своего региона в навигаторе. Сделайте физический ключ от домофона и запишите на бумаге пять самых важных телефонных номеров. Это займёт двадцать минут и пригодится даже без всякой катастрофы — при первом же отключении мобильного интернета в вашем городе.

Глава 2. Семьдесят два часа

К двум часам дня понедельника Игорь стоит у ворот склада в Подмосковье. Он всё-таки доехал — по памяти и по указателям, как ездил двадцать лет назад. Ворота закрыты. Охранник в будке разводит руками: машины принимают по электронной записи, а запись не открывается. Кладовщики не знают, что в фуре, — накладная тоже была электронная. Начальник склада уехал «выяснять» и не вернулся.

У ворот стоят ещё сорок фур. Водители сидят на подножках, курят и обмениваются новостями, которые принесли с собой с разных трасс. Из Ярославля: «Там то же самое». Из Тулы: «Заправки берут только наличку». Из Рязани кто-то слышал по радио, что «сбой во всём мире». Это первая сводка новостей, которую Игорь получил за день, — и она точнее, чем всё, что пока сказали в эфире.

К вечеру он понимает: разгрузки не будет ни сегодня, ни завтра. Он считает наличные в кошельке. Четыре тысячи двести. Солярки в баке — на шестьсот километров. Хватит, чтобы вернуться домой. Не хватит, чтобы ждать неделю.

Во вторник утром Игорь разворачивает фуру с двадцатью тоннами бытовой химии и едет обратно в Нижний. Груз не его, но вернуть его некому. Это решение он потом много раз будет вспоминать: двадцать тонн стирального порошка, шампуня и средства для посуды в мире, где через неделю их станет не купить.

* * *

Если первые десять минут — недоумение, то первые трое суток — это паника, которая медленно превращается в понимание. В эти семьдесят два часа ломается не техника. Техника сломалась в 9:41. Теперь ломается то, что держалось на технике: привычки, доверие и запасы.

День первый: охота за наличными

К обеду понедельника люди понимают простую вещь: без интернета работают только наличные. И бросаются их добывать.

Банкоматы не выдают ничего — им, как и терминалам, нужно спросить разрешения у банка. Отделения банков открыты, но сотрудники сидят перед мёртвыми экранами. Они не видят, сколько денег у клиента на счёте, — счета хранятся в центральных системах банка, а до них не дотянуться. Выдать деньги «на слово» нельзя: завтра любой придёт и скажет, что у него на карте миллион. Поэтому в отделениях вежливо отказывают, а очереди у их дверей растут.

Наличные в этот день есть у трёх групп людей. У пенсионеров, которые получают пенсию на почте и держат «гробовые» в серванте. У тех, кто работает «в чёрную» и получает зарплату в конверте. И у мелкой торговли: ларьков, рынков, шиномонтажей, которые всегда держали кассу наличными. Впервые за двадцать лет эти люди оказываются в выигрыше. Их деньги работают. Деньги остальных существуют только как цифра в недоступной базе данных.

В понедельник вечером на рынке у Московского вокзала в Нижнем кто-то впервые предлагает «обмен»: тысяча рублей наличными за полторы тысячи переводом «когда всё заработает». Предложение не принимают — слишком непонятно, заработает ли. Но сама идея о том, что наличный рубль стоит дороже безналичного, к среде становится общим местом. Наличные превратились в отдельную, более твёрдую валюту.

День второй: полки и очереди

Во вторник в магазинах начинается то, что потом назовут «гречневой паникой».

Логика у людей простая и, надо сказать, правильная. Если не работает связь, не работает и доставка. Если не работает доставка, скоро не будет товаров. Значит, надо купить сейчас. За наличные — у кого они есть. Так что во вторник с полок исчезают крупы, консервы, макароны, сахар, соль, спички, свечи, вода в бутылках, батарейки, туалетная бумага и детское питание.

Самое интересное, что паника оказывается не вполне беспочвенной. Большой сетевой супермаркет хранит в торговом зале и на складе запас всего на несколько дней. Пополнение заказывает программа: она видит, сколько чего продано, и автоматически отправляет заявку поставщику. В понедельник эта программа умерла. Поставщики не получили заявок. Распределительные центры не знают, что куда везти. Водители, как Игорь, стоят у закрытых ворот. Полки опустошаются не только из-за паники — их просто нечем наполнить.

Хлеб при этом есть. Молоко есть, хотя и с перебоями. Это важное наблюдение: в первые дни лучше всего держатся короткие цепочки. Местный хлебозавод печёт хлеб из муки, которая лежит у него на складе, и развозит его по магазинам своими машинами по старым, всем известным маршрутам. Местный молокозавод забирает молоко у ближайших ферм. Чем ближе производитель к покупателю и чем меньше между ними программ, тем устойчивее цепочка. Фрукты из Турции, сыр из соседней области через федеральный склад и кофе из Бразилии исчезают первыми.

На заправках во вторник — километровые очереди. Топливные карты транспортных компаний не работают: они проверяются через сервер. Платят только наличными. Владельцы небольших заправок, сообразив, что подвоза может не быть, поднимают цены. К вечеру литр бензина на некоторых заправках стоит вдвое дороже, чем в пятницу. Так рождается первый в новом мире спекулянт — и первая волна народной злости на него.

Аптеки: самое страшное место

Самая тяжёлая очередь второго дня — не в магазинах. Она в аптеках.

Электронные рецепты не открываются. Льготные лекарства не выдаются: система не может подтвердить льготу. Многие препараты, которые аптека отпускает по рецепту, нельзя продать без проверки. Люди с хроническими болезнями — диабетом, гипертонией, эпилепсией, — у которых таблеток осталось на неделю, начинают обходить аптеки одну за другой.

К чести большинства фармацевтов, в первые дни многие из них работают по совести: отпускают лекарства по бумажным рецептам, записывают в тетрадь, верят людям на слово. Но запасы в аптеках, как и в магазинах, небольшие. А пополнение, опять же, заказывается через сеть. Эта тема станет одной из самых болезненных первого месяца, и мы вернёмся к ней в главе о медицине.

Тишина и слухи

Пока люди стоят в очередях, они разговаривают. И это, пожалуй, главное, что происходит в первые три дня: общество переходит от информационного изобилия к информационному голоду.

Эфирное радио и телевидение работают. Но в понедельник и во вторник им почти нечего сказать. Официальные сообщения короткие и осторожные: «масштабный сбой», «ведутся работы», «сохраняйте спокойствие». Журналисты сами отрезаны от мира: они не могут позвонить корреспондентам в другие города, не могут получить новости из-за границы. Всё, что у них есть, — сообщения властей и то, что они видят из окна.

В этот вакуум хлещут слухи. Во вторник у подъезда Тимура обсуждают, что «американцы всё выключили». У кофейни Лены — что «это учения и завтра включат». На рынке — что «в Москве уже танки» и что «деньги на картах обнулятся». Последний слух — самый опасный: он гонит людей к банкам и к обменникам.

Самое страшное в слухах — не то, что они ложные. Многие из них, как ни странно, оказываются частично правдой. Страшно то, что их невозможно проверить. Ещё в пятницу любой слух опровергался за две минуты поиском. Теперь между слухом и правдой лежат сотни километров без связи. И люди, которые умеют эти километры преодолевать, внезапно становятся самыми ценными источниками на свете. Водитель, приехавший из Москвы, рассказывает у ворот склада, что видел своими глазами, — и его слушают внимательнее, чем радио.

Валентина Петровна выходит в эфир

В понедельник вечером Валентина Петровна распаковывает коробку «Радио. Не выбрасывать».

Внутри — коротковолновый трансивер, который покупал ещё её муж, радиолюбитель с тридцатилетним стажем. Позывной на него, а потом и на неё, до сих пор не аннулирован. Антенна — длинный провод — так и висит между её балконом и тополем во дворе: соседи давно считают его бельевой верёвкой.

Радиолюбители — люди, которые общаются друг с другом по радио ради удовольствия, — работают без всякого интернета, телефонных станций и вышек. Сигнал на коротких волнах отражается от верхних слоёв атмосферы и может уйти за тысячи километров. В понедельник вечером, когда в эфир выходят сотни таких любителей со всей страны и из-за границы, Валентина Петровна за два часа узнаёт больше, чем телевидение за весь день.

Сбой везде. Европа — то же самое. Казахстан — то же самое. В Америке, по словам одного собеседника из Владивостока, который говорил с японцем, — тоже. Это не местная авария. Это мир.

Во вторник утром она спускается к подъезду, где соседи обсуждают версию про танки в Москве, и спокойно пересказывает, что слышала. Её сначала не воспринимают всерьёз — «бабушка что-то по радио поймала». Потом кто-то вспоминает про верёвку между балконом и тополем. К вечеру вторника у её двери стоят трое соседей. Они просят узнать, всё ли в порядке с их родственниками в Самаре, в Екатеринбурге и в Петербурге.

Валентина Петровна объясняет, что любительское радио — не почта и не телефон: по правилам радиолюбители не должны передавать чужие сообщения как услугу. Но обещает попробовать спросить — вдруг в эфире окажется кто-то из тех городов. Вечером она узнаёт, что в Петербурге, где живут её дочь и внучка, «всё спокойно, свет есть». Это первая хорошая новость за два дня. Внучке она передаст привет через три недели, через радиолюбителя с Васильевского острова, который согласится дойти до их дома.

День третий: понимание

К среде всё меняется. Не снаружи — внутри.

Утром в эфир выходят власти. Сообщение уже другое: сбой глобальный, причины выясняются, быстрого восстановления ждать не следует. Объявляются первые меры: зарплаты бюджетникам выплатят наличными, банки откроют выдачу «в ограниченном объёме», продажу некоторых товаров будут контролировать. Говорят спокойно, но слова «не следует ждать быстрого восстановления» звучат как приговор.

Именно в этот день у людей ломается главная привычка — ждать. До среды все ещё жили в режиме «вот-вот починят». Отменяли встречи, а не планы. Откладывали работу, а не бросали её. Теперь становится ясно, что «вот-вот» не будет. И каждый человек, каждая семья и каждая компания впервые задают себе вопрос, который будет определять их жизнь следующие годы: а что я умею делать без интернета?

Лена задаёт себе этот вопрос в среду утром, в пустом офисе агентства, куда пришли только она и директор. Директор говорит, что зарплату за октябрь он выплатить не может: все деньги агентства — на счетах, а счета недоступны. Клиенты не могут платить: их деньги тоже на счетах. А главное — то, что делало агентство, больше никому не нужно. Нельзя продвигать бизнес в соцсетях, которых нет. Лена спрашивает, что ей делать. Директор молча смотрит в окно.

Тимур задаёт себе этот вопрос в среду днём. Он перебирает в голове всё, что знает: языки программирования, фреймворки, облачные сервисы, системы сборки. Почти всё это — способы делать вещи для сети, которой больше нет. Но кое-что остаётся. Он знает, как устроены компьютеры. Он знает, как соединить два компьютера в сеть. Он умеет чинить то, что не работает. Пока это просто мысль. Через месяц она станет профессией.

Игорь задаёт себе этот вопрос в среду вечером, загоняя фуру во двор знакомой автобазы на окраине Нижнего. У него двадцать тонн бытовой химии, полбака солярки, рация и тридцать лет за рулём. Он знает все дороги европейской части страны без навигатора. Пока он не понимает, что это значит. Но вечером к нему подходит директор той же автобазы и спрашивает, не возьмётся ли он отвезти в Москву пакет документов для головного офиса. Наличными. Хорошими наличными.

Валентина Петровна в среду вопроса себе не задаёт. Она пишет в школьной тетради список: кто из соседей о ком просил узнать, какие города, какие адреса. Первая запись в этом списке сделана аккуратным почерком главного бухгалтера, и через месяц тетрадь превратится в журнал, по которому полдвора будет получать новости о родных.

Итоги главы

Кто теряет. Все, у кого деньги только на карте, — то есть почти все горожане младше пятидесяти. Хронически больные, зависящие от регулярных лекарств. Крупные сети с длинными цепочками поставок и автоматическими заказами. Любой бизнес, который умел продавать только через приложение.

Кто зарабатывает. Владельцы наличных — пенсионеры, мелкая торговля, рынки. Местные производители с короткими цепочками: пекарни, молокозаводы, фермеры. Владельцы заправок, складов с запасами и всех, у кого есть товар «здесь и сейчас». Люди, которые физически перемещаются между городами и привозят новости. Радиолюбители — пока не деньгами, а уважением, которое скоро превратится в деньги.

Что сделать сейчас. Держите недельный запас лекарств, которые принимаете постоянно, и бумажную копию рецепта. Узнайте, как называется ближайший местный производитель хлеба, молока и мяса, — в кризис он надёжнее федеральной сети. И подумайте над главным вопросом этой главы, пока это ещё упражнение, а не необходимость: что вы умеете делать без интернета такого, за что вам заплатят?

Глава 3. Первый месяц

На второй неделе на остановке у дома Лены появляется фанерный щит. Кто его поставил, никто не знает. Через день он весь покрыт бумажками: «Куплю батарейки АА», «Сдам комнату, только наличные», «Ищу сына, Артём, 19 лет, учится в Москве, кто едет — передайте записку», «Ремонт телефонов», «Отвезу в Казань, 2 места». Бумажки клеят поверх друг друга, дождь размывает чернила, и к пятнице на щите невозможно ничего найти.

Лена стоит у этого щита двадцать минут. Она пять лет зарабатывала тем, что делала объявления заметными. Она знает, как написать заголовок, чтобы его прочитали, как выстроить текст, как разложить информацию по рубрикам. Всё это время она делала это в ленте соцсети. Теперь лента — вот она: мокрая фанера на остановке.

Вечером она сидит на кухне с пачкой бумаги и маркером и думает: а что, если щит сделать нормальным? Разделить на рубрики. Принимать объявления за небольшие деньги. Переписывать их разборчиво. Менять раз в неделю. Это не газета, пока ещё нет. Но это уже не пустота.

* * *

Первый месяц — время, когда общество перестаёт ждать и начинает чинить. Не интернет — его не починишь. Чинят жизнь вокруг пустого места, где он был. И делают это самыми старыми, самыми простыми способами, которые, как выясняется, никуда не делись. Они просто лежали на верхней полке, как коробка Валентины Петровны.

Государство возвращается к бумаге

У государства в первый месяц три задачи: деньги, порядок и связь. И все три оно решает одним инструментом — бумагой.

Распоряжения снова пишут на бланках, подписывают ручкой и ставят печать. Их развозят нарочные — сотрудники, которые лично везут конверт из одного учреждения в другое. В крупных ведомствах в первую же неделю восстанавливают экспедиции: отделы, которые принимают, регистрируют и отправляют бумажную почту. Многие из них формально так и не были ликвидированы — просто последние годы ими никто не пользовался. Теперь там посадили людей, выдали журналы входящих и исходящих, и бюрократическая машина со скрипом поехала.

Главным голосом власти становится радио. Каждый день в определённые часы в эфире зачитывают официальные сообщения: что работает, что не работает, где получать деньги, куда обращаться. Люди быстро запоминают расписание. В полдень у радиоприёмников собираются, как в войну, — подъезды, офисы, проходные. Транзисторные приёмники, которые пылились у бабушек, в первую неделю пропадают из продажи, а на рынке их начинают продавать втрое дороже прежнего.

Возвращаются и газеты. Типографии работают — им нужны электричество, бумага и краска, а не сеть. Уже на второй неделе выходят первые официальные бюллетени: списки работающих учреждений, порядок выплат, телефоны городских служб. Их раскупают за час. Тот, кто может напечатать и продать нужную людям информацию, в первый месяц делает это легко. Это заметят не только государственные типографии.

Деньги: срез на 9:41

Самый болезненный вопрос месяца — деньги, которые остались на счетах.

В крупных банках данные никуда не пропали. Они лежат в собственных дата-центрах — просто отделения в других городах не могут до них достучаться. Поэтому на второй неделе в нашем сценарии объявляют правило: все остатки на счетах фиксируются на момент 9:41 понедельника. Это называют «срез». Банки постепенно связывают свои отделения с центром через выделенные линии, курьеров и бумажные выписки. Человек приходит в отделение, ему проверяют паспорт, ищут его остаток в распечатке «среза», и выдают часть денег наличными. Сначала по несколько тысяч в неделю, потом больше.

Очереди к банкам в первый месяц — главная примета городов. Люди стоят часами, с термосами и раскладными стульями, с номерами, написанными на ладонях. Появляются «стоятели» — люди, которые за деньги занимают очередь и держат её за вас. Это одна из первых новых профессий, и, как многие профессии этого месяца, она проживёт недолго — пока не наладится выдача.

Центральный банк печатает наличные. Инкассаторы развозят их по банкам и предприятиям. Крупные работодатели — заводы, больницы, школы, госучреждения — переходят на выдачу зарплаты наличными в кассе. Слово «кассир» в первый месяц возвращается в разговорную речь. А люди, которые умеют пересчитывать деньги, вести кассовую книгу и составлять ведомость на выдачу зарплаты, вдруг оказываются нужны везде.

Безналичный расчёт между компаниями тоже возвращается, но медленно: через бумажные платёжные поручения, которые бухгалтер несёт в банк в папке. Как в девяностые. Платёж из одного города в другой идёт неделю.