Перемотка

Я до сих пор помню несколько дословно. И я почти уверен, что часть моих представлений о том, как устроены отношения, сформировалась не из книг и не из разговоров родителей, а из этих карточек. Кто-то в Турции придумал сентенции для вкладышей, их перевели наспех, и они попали в головы целого поколения.

Интересно, что эти жвачки потом вернулись — в середине двухтысячных, а потом ещё раз, уже в десятых годах, в том же оформлении и с теми же надписями. Взрослые покупали их себе. Это, наверное, самый честный тест ностальгии: товар, который перестал быть товаром и стал машиной времени.

Отдельно про запах. У Love Is был свой запах — сладкий, клубнично-банановый, и он держался на обёртке. Обёртки не выбрасывали: их разглаживали, складывали в коробку и хранили. У меня была такая коробка, и когда я её открывал, из неё шёл тот самый запах. Я до сих пор узнаю его в магазине, тридцать лет спустя.

Теперь про то, как это всё работало как экономика.

Во-первых, вкладыши были средством обмена. Ими расплачивались за всё: за списывание домашки, за место в очереди к автомату, за то, чтобы тебя взяли в команду. Во-вторых, они были средством накопления: альбом заполнялся месяцами, и его можно было продать целиком. В-третьих, они были объектом спекуляции: находчивые покупали блоки жвачки оптом в киоске, вынимали вкладыши, смотрели, что выпало, редкие продавали отдельно, а саму жвачку раздавали младшим.

Я попробовал себя в этом бизнесе один раз и прогорел.

Схема была очевидной: берёшь блок жвачки, вынимаешь все вкладыши, редкие продаёшь поштучно, а жвачку раздаёшь или тоже продаёшь. Выгода казалась двойной — и товар, и коллекция.

Я копил две недели. Отказывал себе в завтраках, складывал мелочь в банку из-под чая, и в итоге насобирал на блок. Купил, принёс домой, заперся в комнате и начал вскрывать.

Дальше я узнал, что такое распределение. Из целого блока мне выпало четыре редких карточки, и две из них были дублями. Остальные — обычные, которые во дворе стоили ровно столько, сколько на них потрачено, то есть ничего.

Я попытался продать дубли и не смог: на них не было спроса. Попробовал продать жвачку — тоже не вышло, потому что купить жвачку поштучно в киоске выходило дешевле.

В итоге блок ушёл почти в ноль, а четыре редкие карточки я не продал из жадности: решил подождать, пока цена вырастет. Цена не выросла, потому что вышла новая серия. Карточки лежат у меня до сих пор, в той самой коробке.

Из этой истории я вынес три вещи. Первая: оптовая закупка работает только если у тебя есть канал сбыта, а у меня его не было. Вторая: держать товар в ожидании роста — плохая стратегия, если рынок падает. Третья: жадность в двенадцать лет выглядит точно так же, как в сорок, и наказывается точно так же.

В нашем дворе был парень, у которого всё это получалось. Он покупал блоки каждую неделю, у него были свои постоянные покупатели, и он торговал не со всеми, а с избранными. Мы считали его богачом. Сейчас я понимаю, что он просто раньше нас догадался: главное в торговле не товар, а поток.

В-четвёртых — и это самое интересное — вокруг них существовала индустрия подделок. Позже, когда оригинальные вкладыши кончились, появились «палёные»: напечатанные на плохой бумаге, с кривыми цветами и ошибками в тексте. Их было видно сразу. Школьный двор мгновенно выработал экспертизу подлинности — в двенадцать лет мы отличали оригинал от копии по плотности бумаги на ощупь.

Были и игры. Самая простая — «на вылет»: вкладыши кладут стопкой, бьют ладонью по столу, и перевёрнутые забираешь себе. Вторая — кидать в стену, чей дальше отскочит. Третья — «в кольцо», где надо было попасть карточкой в нарисованный круг. Из-за этих игр вкладыши быстро приходили в негодность: мятые, потёртые, с загнутыми углами. И вот парадокс: для игры ценились дешёвые, а редкие хранили в альбоме и в руки не давали никому.

Игры с вкладышами — это отдельный мир, и правила в нём были устные.

Никогда не существовало никакого свода. Правила передавались так: приходишь на новое место, спрашиваешь, как играете, тебе объясняют, и если твои привычки не совпадают, спорят и договариваются. В разных дворах одна и та же игра называлась по-разному и шла по чуть разным правилам. Это было похоже на диалекты.

Основная игра была на хлопке. Вкладыши кладут стопкой на ровную поверхность — подоконник, парта, асфальт, — и бьют по ней ладонью так, чтобы от потока воздуха карточки перевернулись. Перевернувшиеся забираешь. Звук был характерный: глухой хлопок и шелест бумаги. Иногда играли по несколько часов, и подоконник в школе был отполирован тысячами таких хлопков.

Мастерство здесь было настоящим. Надо было подобрать силу, угол, научиться бить не сверху, а сбоку, чтобы поток шёл вдоль поверхности. Были ребята, которые переворачивали стопку из десяти карточек одним ударом. Я так не умел и обычно проигрывал.

Вторая игра — в пристенок. Кидаешь карточку в стену, она отлетает, и если твоя легла близко к чужой, забираешь обе. Играли деньгами-вкладышами, ставили по одной, по две. Карточки после этого были мятые и с загнутыми углами, и продавать их уже было нельзя.

Отсюда и парадокс, про который я уже говорил: для игры шли дешёвые. Редкие лежали в альбоме, а играли мы тем, что не жалко. То есть у нас была одновременно оборотная наличность и резерв, который не участвует в обороте. Я тогда не знал этих слов, но делал именно это.

И ещё одна деталь: проигравший отдавал сразу. Не было ни расписок, ни «отдам завтра», ни споров о долге. Отдал — и всё. Единственный способ не потерять карточки — не играть. Это делало игру честной и очень азартной.

Куда всё это делось? К концу девяностых вкладыши пропали. Компании перестали их класть, и вместе с ними исчезла школьная валюта. Альбомы отправились в шкафы, потом на антресоли, потом на помойку или, если повезло, на сайты объявлений, где сейчас полный альбом «Турбо» стоит как хороший телефон.

Что это было на самом деле? Думаю, это был наш первый урок рыночной экономики, пройденный без единого учебника. Мы на практике узнали, что такое редкость, ликвидность, подделка, курс обмена, накопление и спекуляция. Мы научились торговаться, оценивать товар, отличать оригинал от копии и понимать, что доверие в сделке важнее выгоды.

И всё это — на картинках с автомобилями, которые большинство из нас видело только в журналах.

Добавлю к этому одно соображение, которое пришло мне гораздо позже.

Мы прошли этот урок рынка в условиях, где не было настоящих денег. Вкладыши нельзя было обменять на рубли — вернее, можно было продать, но это случалось редко и считалось почти предательством. Валюта была замкнутая, внутришкольная, и курс держался только на нашей общей договорённости.

Из-за этого мы выучили одну половину экономики и не выучили другую. Мы знали, что такое редкость, спрос, подделка, репутация и доверие. Мы не знали, что такое цена в деньгах, налог, аренда и кредит.

И вот что любопытно: современные дети проходят ровно тот же курс, только на других носителях. У них есть внутриигровые предметы, которые нельзя потрогать, которые покупаются за настоящие деньги, которые обмениваются, подделываются, теряют цену после выхода обновления и хранятся в инвентарях, как наши вкладыши в альбомах. Они точно так же торгуются, точно так же обжигаются на мошенниках и точно так же выясняют, что ценность предмета определяется не им самим, а согласием других считать его ценным.

Мне иногда хочется объяснить своему племяннику, что его цифровая коробка с предметами — это моя коробка из-под обуви, только в ней нельзя поворошить рукой. Он, наверное, не поймёт. А я, глядя на его торговлю, понимаю всё.

Тогда, в девяносто четвёртом, у нас не было интернета, где можно посмотреть цену. Мы узнавали её у старших, на перемене, и ошибка стоила карточки. Сейчас цену можно проверить за секунду, и мошенничества стало не меньше — просто оно стало другим. Инструменты меняются, двор остаётся.

Кстати, если у вас в шкафу лежит коробка с вкладышами — не выбрасывайте. Серьёзно. За последние годы цены на них выросли так, что некоторым повезло больше, чем с акциями.

Это была «ПЕРЕМОТКА». Меня зовут Максим Кассетин. Обнял, до встречи.

Глава 4 — «Поле чудес», «Утренняя почта» и воскресный телевизор

Воскресенье в моём детстве было не просто выходным. Оно было расписано по часам — не нами, а телепрограммой. И вся семья под эту программу подстраивалась: обедали раньше или позже, в гости не ходили, телефон не снимали. Сегодня расскажу про воскресный телевизор, который собирал у экрана всю страну одновременно.

Это «ПЕРЕМОТКА», меня зовут Максим Кассетин.

Для начала важная вещь: каналов было два. Первая программа и вторая. Всё. Выбор заключался не в том, что смотреть, а в том, когда выключить. Телепрограмму печатали в газетах, её вырезали и вешали на холодильник, и я до сих пор помню её наизусть для некоторых недель.

Сетка была устроена так, что её можно было запомнить, потому что она почти не менялась.

Понедельник — выходной у телевидения, в эфире профилактика или вообще ничего. Это было странно и немного обидно: целые сутки без телевизора. Потом выяснилось, что профилактика — это когда передатчик чистят, и что без неё качество картинки падает, но понимание пришло позже.

Дальше шли будни: утром — что-то для тех, кто дома, днём — блок для школьников, вечером — новости, потом фильм или передача, и всё заканчивалось поздно. В субботу обязательно было кино, в воскресенье — музыка и игры.

Программу печатали в газетах, и её действительно вырезали. У нас дома этим занималась бабушка: вырезала ножницами колонку, наклеивала на лист, и лист висел на холодильнике магнитом. Если кто-то его терял, начинался скандал.

Обозначения были свои. Музыкальная передача помечалась одной буквой, фильм — другой, повтор — третьей. Со временем читать эту колонку научились даже те, кто газет не читал: она была единственным расписанием культурной жизни семьи.

И вот что важно: сетка была одинакова для всей страны. Не для города, не для региона — для всех. В восемь вечера в понедельник по обе стороны одиннадцати часовых поясов люди включали одно и то же. Понятие «сегодня вечером» означало конкретную передачу, и можно было позвонить на другой конец страны и сказать: «видел?», и тебя понимали без уточнений.

Сейчас такой синхронизации не существует вообще. Мы можем договориться посмотреть одно и то же, но это будет выбор, а не судьба. Тогда это была судьба: выбора не было, и именно поэтому было о чём говорить.

Воскресенье начиналось рано. Часов в девять утра шла «Утренняя почта» — музыкальная программа, где показывали клипы по заявкам зрителей. Заявки писали от руки на бумаге и отправляли почтой в Москву, и письмо шло месяц. Если твой заказ показали, это было событием: ты сидел перед экраном и ждал, когда прозвучит твоя фамилия и город. Ведущий менялся, но главный период у многих ассоциируется с Юрием Николаевым — он вёл её с середины восьмидесятых.

Я сам отправлял заявку, и это была целая операция.

Сначала надо было выбрать песню. Не любую — такую, которую ты действительно хочешь услышать, потому что шанс был один. Мы с другом спорили неделю и в итоге выбрали то, что оба знали и оба любили.

Потом письмо. Писали от руки, на тетрадном листе, старательно: в верхнем углу — кому, в нижнем — от кого, с адресом и индексом. Индекс надо было знать точно, его списывали с конверта. Потом формулировка: просим показать клип такой-то, передаём привет тому-то. Привет передавали всем — родственникам, классу, соседям по подъезду, и это было обязательной частью жанра.

Конверт покупали в киоске, марку наклеивали, и дальше начиналось самое интересное — ожидание. Письмо шло в Москву недели три, потом оно попадало в редакцию, потом его кто-то читал, потом отбирал. Шанс был мизерный: заявок приходили тысячи, показывали единицы.

Мы ждали два месяца. Каждый раз, включая телевизор в воскресенье утром, я думал: а вдруг сегодня. И вот однажды ведущий произнёс название нашего города. Я не помню, что он сказал дальше, — помню только, что вскочил с дивана и начал прыгать.

Самого клипа я почти не видел. Помню первые секунды и то, как меня колотило. Бабушка потом пересказывала мне содержание, потому что я не смотрел.

И вот что удивительно: это было бесплатное событие, которое длилось три минуты, и оно осталось в памяти ярче многих настоящих праздников. Потому что в нём участвовал лично ты. Твой город прозвучал на всю страну, и три минуты страна смотрела то, что выбрал ты.

Через несколько лет вся эта механика рухнула: заявки стали принимать по телефону, потом по интернету, и событие перестало быть событием. Я не жалею — просто отмечаю, что ценность вещи определяется не самой вещью, а трудностью её получения. Клип, который ты ждал три месяца, и клип, который ты нашёл за три секунды, — это разные предметы, хотя на экране они одинаковы.

Клип показывали один раз. Не было ни паузы, ни повтора: если отвлёкся — всё, не увидишь больше никогда. Поэтому во время «Утренней почты» в квартире стояла абсолютная тишина, и даже на кухню не выходили. Записать клип на кассету было почти невозможно — нужно было сидеть с магнитофоном у телевизора и ловить момент.

Дальше — мультфильмы. Их показывали блоком, и это было святое. Советская классика: «Ну, погоди!», «Каникулы в Простоквашино», «Винни-Пух», «Ёжик в тумане». Мы знали их наизусть, но смотрели каждый раз заново, потому что другого способа увидеть их не существовало.

Мультфильмы делились на два мира, и граница между ними прошла прямо по моему детству.

Первый мир — советская классика. Её показывали по праздникам и в специальных блоках, и мы знали её наизусть. Не «примерно помнили», а именно наизусть: реплики, интонации, паузы. Я до сих пор могу процитировать половину «Простоквашино» и «Винни-Пуха» без запинки.

Это не было зубрёжкой. Мы пересматривали их по многу раз, потому что больше смотреть было нечего, и в какой-то момент начинали замечать детали, которых не видели раньше. Шутки, адресованные взрослым, раскрывались лет через десять. Музыка оказывалась сложнее, чем казалось.

Второй мир пришёл в начале девяностых и обрушился на нас сразу, потоком. Зарубежные сериалы про уток, про бурундуков-спасателей, про плаща в чёрной маске — всё это шло блоками, днём, и было устроено принципиально иначе: серий много, герои повторяются, сюжет продолжается.

Разница была в интонации. Советские мультфильмы были неспешные, иногда грустные, часто про одиночество и про природу. Новые — быстрые, шумные, про команду, про злодея и про победу в конце. Первое время я не понимал, что мне не нравится во вторых, а потом понял: в них почти никогда не бывает тихо.

Появилось и новое поведение — записывать. Мультсериалы шли каждый день в одно время, и пропуск означал пропущенную серию. Поэтому кассеты с записями стали ходовым товаром: их переписывали друг у друга, давали на ночь, просили вернуть.

А вечером, перед сном, была обязательная передача с кукольными героями — короткая, минут на пятнадцать, с одной сказкой и одной колыбельной. Её смотрели даже те, кто уже вырос из мультфильмов, потому что она означала: день закончен, можно идти спать. Под неё засыпали, и я до сих пор реагирую на эту мелодию — как на сигнал, что пора выключаться.

Потом наступало время, которое я называю «большим воскресным обедом». Семья садилась за стол, и телевизор не выключали — его просто не смотрели, он работал фоном. Обед был длинный, потому что после него всё равно ничего не начиналось.

А после обеда, ближе к вечеру, шло главное. В октябре 1990 года на Первом канале вышла программа «Поле чудес». И вот тут произошло то, что сейчас невозможно представить: страна синхронно села у экранов.

Почему это работало? Формат был простой до примитивности: барабан, три тройки игроков, слово на табло, буквы, очки, призы. Но в этом простом формате было всё. Во-первых, играли обычные люди — не актёры, а учительница из Рязани, тракторист из Воронежа, врач из Норильска. Они приезжали в Москву, выходили в студию, и их показывали на всю страну. Это было невиданно: простой человек в телевизоре.

Во-вторых, призы. Автомобиль, телевизор, видеомагнитофон, набор посуды, путёвка. Для зрителя 1991 года это были не вещи, это были невозможные вещи. Когда кто-то выигрывал машину, зал аплодировал стоя, и у зрителей дома тоже было ощущение праздника — потому что шанс был теоретически у каждого.

Про механику игры стоит рассказать отдельно, потому что она была доведена до совершенства.

Барабан крутили рукой, и он щёлкал: характерный звук, который узнавали с первых двух секунд. Стрелка останавливалась на секторе, и дальше всё зависело от того, куда попала.

Секторов было несколько типов. Обычный — с очками. Буква, которую можно открыть. Сектор, отнимающий очки. Сектор «банкрот» — самое страшное слово программы, потому что он обнулял всё накопленное. Сектор «плюс» — открываешь любую букву по выбору. Сектор «шанс» — забирают игрока и ставят нового. И, конечно, сектор приз: ведущий произносил свою знаменитую фразу, и в студию вносили коробку.

Коробка — это отдельный ритуал. Иногда это был настоящий приз, иногда шуточный, иногда пустая коробка, и иногда в коробке лежала коробка поменьше. Зал замирал. Это был момент, когда телевидение работало честнее всех: никто не знал, что внутри, включая ведущего.

Финал был устроен так, что победитель получал право на суперигру. Там надо было угадать слово, открыв несколько букв, и если угадывал — забирал главный приз. Машина, как правило.

Я помню, как в нашей семье в такие моменты все вставали с дивана. Не шучу — стояли у экрана и подсказывали, хотя подсказать было невозможно. Это было иррационально, но абсолютно естественно: когда человек в телевизоре думает, вся комната думает вместе с ним.