Перемотка

Максим Кассетин

Перемотка

«ПЕРЕМОТКА» — Как мы жили: 1985–2005

Глава 1 — Видеосалон: как мы впервые смотрели «Терминатора»

Мне было двенадцать, когда я впервые посмотрел «Терминатора». Не дома, не по телевизору — в видеосалоне, в комнате на двадцать пять человек, куда нас пустили после того, как мой старший двоюродный брат отстоял очередь и договорился с дядькой у входа. Сегодня расскажу, как это было устроено, потому что половина нынешних тридцатилетних уже не застала, а мне кажется, что это был один из главных аттракционов нашей юности.

Это «ПЕРЕМОТКА», меня зовут Максим Кассетин.

Видеосалон — это помещение, где за деньги показывают кино с видеомагнитофона. Звучит дико, но в начале девяностых кинотеатры стояли пустые или вообще работали как склады, а видеомагнитофон был роскошью, которая имелась у одного человека на подъезд. Вот и получалось: у одного есть «видак», у ста человек есть желание смотреть, и между ними возникает бизнес.

Наш салон располагался в подвале дома культуры. Спускаешься по бетонным ступенькам, над головой — козырёк из ржавой жести, на двери — обивка из дерматинового кожзама, которая летом пахла клеем, а зимой чем-то сладковатым и пыльным. Рядом с дверью, прямо на стене, маркером было написано название сеанса и время. Иногда надпись зачёркивали и писали поверх другое: значит, кассета не доехала или её задержали.

Прежде чем попасть внутрь, надо было пройти целый маршрут, и я помню его до сих пор по шагам. Сначала — двор дома культуры, заасфальтированный, с трещинами, из которых росла трава. Потом — угол здания, где всегда стояла доска объявлений. На ней среди афиш концертов и «вечеров отдыха» висел лист ватмана, на котором от руки, синей пастой, было написано название фильма. Никакого постера, никакого кадра: просто слова «СЕГОДНЯ: ТЕРМИНАТОР» и время — «с 16:00, по мере набора». Буквы были неровные, буква «Р» уезжала вверх, и этот ватман я разглядывал по дороге в школу каждое утро.

Потом — бетонные ступеньки вниз. Их было семь или восемь, они были влажные, потому что в подвал затекала вода, и перила — труба, покрашенная серебрянкой, которая облезла и стала чёрной. На последней ступеньке стояла картонка, и на ней тоже было написано название — на случай, если кто-то не видел ватмана.

За дверью был коридор, и вот запах этого коридора я не смогу забыть, даже если захочу. Сырой бетон, старая краска, пыль от сцены наверху и чуть-чуть — табак. Курили в тамбуре, и дым тянуло в коридор. Плюс ко всему — запах нагретой аппаратуры: от магнитофона и телевизора пахло тёплым пластиком и железом. Смешайте всё это — и получите запах видеосалона. Он был у всех салонов примерно одинаковый, и, попадая в чужой город, я узнавал его с порога.

В тамбуре иногда стоял пацан моего возраста с пакетом семечек и продавал их по горсти. Он не ходил на сеансы — он их все пересказывал со слов, и пересказывал лучше любого критика. У него была своя иерархия: что стоит смотреть, что так себе, а что «полная ерунда, только для маленьких». К его мнению прислушивались взрослые мужики.

Внутри — полумрак. Ряды стульев, взятых откуда-то из того же ДК: красные, с откидными сиденьями, и часть из них сломана, поэтому сиденья хлопали, когда кто-то вставал. Впереди — тумба, на тумбе телевизор «Рубин», огромный, с кинескопом, который грелся так, что от него шло тепло на первые два ряда. Рядом — видеомагнитофон и стопка кассет в бумажных конвертах. Конверты были подписаны от руки, и почерк у хозяина был такой, что половину названий мы читали вслух хором, споря.

За вход отвечал мужчина лет сорока в спортивной куртке. Он стоял у двери, брал деньги и считал людей вслух, шевеля губами. Сколько это стоило? Скажу честно: цены плавали страшно и зависели от города и от года. В 1990-м это был рубль, потом три, потом пять. В частных салонах, которые открылись чуть позже, доходило до десяти.

Для сравнения, чтобы почувствовать масштаб: мороженое стоило двадцать копеек, проезд в автобусе — пять, булка хлеба — около рубля. То есть поход в видеосалон равнялся двадцати мороженым. Это было событие, к которому готовились неделю, а не спонтанное решение после школы.

Я копил на сеанс честно: сдавал бутылки, помогал соседке таскать сумки, раз в месяц бабушка подкидывала. И вот этот момент — когда у тебя в кулаке зажаты монеты и ты идешь к подвалу — помнится лучше, чем сам фильм. Потому что предвкушение было частью удовольствия, и оно длилось дольше, чем показ.

Сеанс начинался, когда набирался народ. Никакого расписания в привычном смысле не было: на двери висел листок с названием фильма и примерным временем, и если приходили двадцать человек, показывали, если десять — ждали ещё. Мы обычно приходили заранее, садились на последние ряды и сидели в темноте, пока собирались остальные. В этом ожидании было своё удовольствие: все молчали, все ждали, и все знали, зачем пришли.

Из-за этого существовал особый навык — прийти вовремя, но не первым. Первым приходить было невыгодно: будешь сидеть один в полутёмном подвале и ждать, пока наберётся народ, а ждать могли и час. Приходить сильно позже тоже было плохо: мест не хватало, и тебя сажали на приставной стул в проходе, сбоку, так что половину кадра закрывала чья-то спина.

Оптимально было явиться минут за двадцать. В это время уже сидело человек пять-семь, и ты спокойно занимал хорошее место — не в первом ряду, где надо задирать голову, и не в последнем, где лицо на экране размером с ноготь. Лучшие места были в середине, чуть сбоку, там, откуда телевизор виден целиком и откуда не мешают входящие.

Пока ждали, происходило главное — разговоры. Те, кто уже смотрел фильм, пересказывали его тем, кто не смотрел, и пересказывали со спойлерами, не стесняясь. Никто не обижался: сюжет был не главное. Главное было — увидеть своими глазами. И вот этот пересказ, наполовину врущий, наполовину точный, создавал вокруг фильма такую легенду, какой у него никогда не было на родине. Мы приходили в зал уже подготовленными мифом.

Теперь про звук — это отдельная песня. Почти все кассеты были с одноголосым переводом, и этот голос вы знаете, даже если родились в двухтысячных: гнусавый, ровный, без интонаций, читающий и мужские, и женские роли одним тембром. Откуда он брался? Кассеты переписывали с западных копий, и переводчик сидел в комнате с наушниками и говорил в микрофон прямо во время записи — отсюда и ровность, и отсутствие пауз, и знаменитые оговорки, когда переводчик не успевал и договаривал фразу уже поверх следующей сцены.

Имя одного такого переводчика стало нарицательным: когда кто-то в компании начинал говорить ровным бесцветным голосом, ему кричали «хватит, как в салоне». Позже появились переводы получше, с двумя-тремя голосами, а в профессиональных студиях делали даже дубляж, но народная любовь осталась за гнусавым. Он был частью ритуала, как шипение пластинки.

Ещё одна деталь: кассета часто была переписана с другой кассеты, и не один раз. Картинка плыла, цвет уходил в зелёный или малиновый, звук шипел, а сверху иногда оставался чужой фрагмент — последние две минуты предыдущего фильма или кусок рекламы. Один раз нам показали начало совсем другого боевика, минут пять, и зал орал от восторга, потому что это было как бонус. Мы это смотрели и не жаловались, потому что выбора не было.

Вообще кассета была отдельным предметом культа. Стандартная VHS-кассета, чёрная или серая, с бумажной наклейкой на торце. Наклейку заполняли от руки, и по почерку можно было определить судьбу кассеты. Аккуратный школьный почерк означал: кассета домашняя, её берегут, перематывают карандашом. Размашистый взрослый почерк — кассета ходовая, из проката, её гоняли по кругу.

Названия писали как придётся: «ТЕРМИНАТОР», «Т-2», «ТЕРМИНАТОР-2 СУДНЫЙ ДЕНЬ (кач. хор.)». Приписка «кач. хор.» была важным маркетинговым ходом — она обещала, что копия не с копии. Рядом иногда стояла звёздочка или плюсик: это значило, что на второй стороне записано что-то ещё, и надо не забыть перевернуть.

Сбоку на кассете были два отверстия. Если их заклеить скотчем или вставить туда специальные пластиковые защёлки, запись с кассеты становилась невозможна. Так защищали то, что берегли. У меня была одна такая кассета — «Коммандо», — и я заклеил ей отверстия в первый же день, потому что боялся, что младший брат сотрёт.

И последнее, что обязательно надо назвать: карандаш. Шестигранный, простой. Его вставляли в левую катушку и перематывали вручную — так берегли механизм и батарейки в пульте. Кто умел наматывать быстро, тот был человеком уважаемым. Пальцы при этом становились серыми от кассетной пыли, и отмыть их было почти невозможно.

Аппаратура заслуживает отдельного слова. Первые салоны работали на отечественных видеомагнитофонах — тяжёлых, чёрных, с большими кнопками, которые грелись и иногда зажёвывали ленту. Если ленту зажевало посреди фильма, зал замирал, хозяин открывал крышку, ковырялся пальцами, и все двадцать человек терпеливо ждали, потому что другого показа не будет. Потом появились импортные деки, и зажёвывание почти ушло, но запах нагретой пластмассы остался тот же.

Телевизор тоже имел значение. У хорошего салона был большой «Рекорд» или привозной импортный, у плохого — маленький, с диагональю как у микроволновки, и с задних рядов было видно только силуэты. Отсюда правило: чем раньше пришёл, тем лучше место. Мы приходили за час и занимали первый ряд, от которого потом затекала шея, но это было не важно.

Что показывали? Боевики. «Терминатор», «Рэмбо», «Коммандо», «Кикбоксёр», «Кровавый спорт», «Универсальный солдат», и всё с Жан-Клодом Ван Даммом отдельной полкой. Комедии — с Луи де Фюнесом и «Полицейская академия». Ужасы — реже, потому что после них зал не мог разойтись по домам в темноте. И, конечно, то, что называли «видео для взрослых», которое крутили на поздних сеансах после одиннадцати, и вокруг которого в школе строилась половина разговоров и все сто процентов вранья.

Перед фильмом часто шёл рекламный блок — и вот это была настоящая капсула времени. Рекламировали всё, что производил кооператив хозяина салона: видеокассеты в аренду, ремонт «видаков», привозные джинсы, иногда — курсы английского по кассетам. Ролики были сняты на ту же камеру и тем же человеком, который переводил фильмы, и в них всегда был один и тот же закадровый голос.

Я могу сейчас, через тридцать с лишним лет, воспроизвести этот блок почти дословно. Реклама кооперативных видеосалонов — «у нас лучшие новинки, приходите всей семьёй». Реклама какой-нибудь «Гербалайф» или чудо-крема. Реклама фирмы, которая делала пластиковые окна, и в ролике было показано, как в старом окне гуляет ветер, а в новом — тишина. Реклама курсов массажа. И обязательно — ролик про другой видеосалон, конкурента, в котором всё то же самое, но «ближе к вашему дому».

Мы смотрели эту рекламу не как рекламу, а как часть аттракциона. Это было окно в другую жизнь, где есть пластиковые окна, курсы массажа и собственные видеосалоны. Никто не смеялся над наивностью этих роликов — над ними смеялись уже потом, когда вспоминали. В момент просмотра это был документ эпохи, снятый людьми, которые очень старались выглядеть современно.

И самое главное: реклама шла с той же самой плёнки, что и фильм, встык. То есть оператор физически не мог её вырезать — она была частью кассеты. Проматывать её на видеосалоне было некому, и зал честно смотрел две минуты чужого бизнеса. Сейчас такое невозможно себе представить.

Как мы смотрели? Двадцать пять человек в подвале, на экране человек с пулемётом, и никто не ест попкорн — попкорна не было. Были семечки, и шелуха хрустела под ногами так, что в тихих сценах её было слышно лучше диалогов. Кто-то курил прямо в зале, потому что правил не существовало, и дым стоял столбом в луче от экрана. Кто-то комментировал вслух, и его не шиканьем, а поддерживали.

Отдельная история — паузы. Плёнка обрывалась. Буквально: в середине фильма изображение пропадало, шёл синий экран, потом включался свет, и оператор кричал из-за своей стойки: «Подождите, сейчас починим». Зал реагировал по-разному. Кто-то свистел, кто-то терпеливо молчал, кто-то уходил курить в тамбур.

Оператор вытаскивал кассету, разбирал её, склеивал плёнку обычным скотчем, собирал обратно и вставлял вновь. На это уходило минут пятнадцать. И вот эти пятнадцать минут в темноте, при включённой лампочке, с двадцатью пятью незнакомыми людьми — это тоже часть видеосалона, и, может быть, самая человечная его часть. Никто не скандалил. Никто не требовал вернуть деньги. Все понимали: техника есть техника, плёнка есть плёнка.

Потом свет гас, фильм продолжался, и на месте склейки картинка дёргалась, а звук на секунду пропадал. Это место в фильме знали все. Если через год ты смотрел эту же кассету дома, ты заранее ждал склейки — как ждут любимого момента.

И когда герой произносил коронную фразу, зал реагировал — не смехом, а таким коллективным «у-у-у», от которого дрожали стены. Я до сих пор не слышал ничего похожего ни в одном современном кинотеатре, где все сидят в телефонах.

После сеанса мы выходили на улицу, и надо было как-то жить дальше. И вот тут происходила странная вещь: весь двор потом неделю играл в этот фильм. Мы пересказывали его тем, кто не был, изображали сцены, придумывали продолжения, спорили, кто кого победил бы. Один просмотр в видеосалоне кормил разговорами на неделю, потому что пересмотреть было негде и не на чем.

Дома начиналось самое интересное — воспроизводство. Фильм нужно было пересказать тем, кто не был. И пересказать не просто так, а в лицах: я изображал Терминатора, брат изображал Сару, соседский мальчик был Кайлом Ризом, а кошка — грузовиком. Мы бегали по двору, прятались за гаражами, стреляли пальцами и произносили коронные фразы гнусавым голосом, подражая переводчику. Получалось похоже, и мы этим гордились.

Потом фильм рисовали. В тетрадках, на полях учебников, на отдельных листах, которые потом складывались в стопку. Рисовали не портреты, а сцены: взрыв, мотоцикл, погоня. Качество было ужасное, но это был первый в жизни раскадровка — мы разбирали чужой фильм на кадры и собирали заново, своими руками.

И ещё была одна практика, о которой сейчас вспоминаешь с удивлением. Фильм пересказывали письменно. Некоторые вели тетради, куда записывали сюжеты просмотренного — по памяти, своими словами, на четырёх-пяти страницах. Это была не рецензия и не конспект, а именно пересказ: чтобы не забыть и чтобы дать почитать другу, у которого нет денег на сеанс. Такая тетрадь ходила по классу как самиздат, и её берегли больше, чем учебники.

Отдельно скажу про пункт видеопроката — следующую ступень эволюции. Это была будка или комната, где кассету давали на сутки. Цена — от трёх до пяти рублей за кассету, а после того, как деньги поменялись, счёт шёл на тысячи. Брали обычно компанией: скидывались по рублю и смотрели дома, у того, у кого был магнитофон.

Устроен прокат был просто и гениально. Будка, стеллаж с кассетами и тетрадь — каталог. В тетради от руки, в линейку, были записаны все названия. Рядом с названием — пометки: «1 сторона», «2 стороны», «кач. хор.», «нет конца». Последняя пометка была честной и очень смешной: да, у нас есть фильм, у которого физически отсутствует финал, берите или не берите.

Брали на сутки или на двое. Цена — рубль-два за сутки, плюс залог: либо деньги, либо своя кассета. Своя кассета была залогом надёжнее денег, потому что кассеты у всех были разные и жалко было оставлять. Ты отдавал свою, получал чужую, смотрел, возвращал, забирал свою обратно. Так они и путешествовали по району, перемешиваясь, и иногда ты получал назад кассету с чужой наклейкой — значит, где-то по дороге случилась ошибка, и теперь у двух семей в городе перепутанные фильмы.

При возврате кассету проверяли. Вставляли в магнитофон, мотали до начала, смотрели, цела ли плёнка. Если плёнка была помята — ругались. Если порвана — вычитали из залога. И вот эта сцена проверки, когда взрослый дядька крутит твою кассету, а ты стоишь и молишься, чтобы всё было в порядке, — это тоже часть воспитания ответственности. Нигде больше нас так не проверяли.

И вот тут появлялась настоящая ответственность, которой не было больше ни в одной сфере нашей детской жизни. Кассету надо было вернуть перемотанной. Не перемотал — плати штраф или попадал в чёрный список. Отсюда, между прочим, и знаменитая привычка перематывать карандашом: двигатель магнитофона тратил батарейки, а карандаш — нет. Об этом у нас будет отдельный выпуск, про музыку на кассетах.

Был и социальный слой. У кого в классе дома жил «видак», тот автоматически становился центром притяжения: к нему ходили в гости не потому, что он хороший, а потому, что у него есть. Дни рождения такого ребёнка собирали весь класс, и именинник это понимал и пользовался. У меня видака не было, и я до сих пор помню это специфическое чувство: тебя зовут не за то, какой ты, а за то, что у тебя нет.

Домашний просмотр был следующей ступенью, и он сильно отличался от салона. В салоне ты был один в толпе, а дома — в компании, и фильм превращался в повод. К обладателю «видака» приходили человек шесть-восемь, садились на пол, выключали свет, и начиналось событие, которое правильно называть не «просмотр», а «вечер».

Хозяйка выносила чай и печенье, кто-то приносил свою кассету — это был входной билет. Если пришёл без кассеты, ничего страшного, но с кассетой ты был желанным гостем всегда. За вечер успевали посмотреть один фильм и начать второй, и второй часто досматривали уже в темноте, лёжа, и засыпали под гнусавый перевод.

Отдельное искусство — запись с телевизора. Когда по первому каналу вдруг показывали хорошее кино, весь дом замирал: не переключать, не открывать дверь, не звонить по телефону, потому что телефонный аппарат у некоторых стоял рядом с телевизором и создавал помехи. Кассету вставляли заранее, нажимали «запись» и молились, чтобы не вырубили свет. Если свет вырубали — трагедия. Если плёнка зажёвывалась — трагедия вдвойне. Успешная запись отмечалась почти как праздник.

Что я чувствую сейчас, вспоминая? Не ностальгию по качеству — качество было ужасное. А по той плотности впечатления. Один фильм в неделю, в подвале, на двадцать пять человек, с гнусавым голосом и зелёной картинкой — и этот фильм становился событием, которое обсуждали, пересказывали и помнили годами.

Сейчас у меня в кармане вся мировая библиотека кино, любая сцена, любая версия, любые субтитры, в любой момент. И я не могу вспомнить, что смотрел в прошлый вторник. Не потому, что память плохая, а потому, что впечатление стоило ноль усилий и ноль ожидания, а значит, и весило ноль.

Салон в нашем подвале закрылся примерно в девяносто пятом. Точной даты никто не знал — просто однажды ватман на доске объявлений не обновился, потом его сорвало ветром, и больше никто не повесил новый. Подвал какое-то время стоял запертым, потом там сделали склад, потом — магазин пластиковых окон. Ирония судьбы: магазин того самого, что рекламировали в роликах перед фильмом.

Причина закрыния была простая и неинтересная: у людей появились свои магнитофоны. Как только «видак» перестал быть редкостью, салон потерял смысл. Он держался исключительно на дефиците аппаратуры, а не на качестве услуги. Качество услуги, будем честны, было отвратительным: жёсткие стулья, плохой звук, вонючий подвал и риск, что плёнка оборвётся.

Надо сказать ещё одну вещь, которую в детстве никто не формулировал, а сейчас формулировать приходится. Почти всё, что мы там смотрели, было пиратским. Кассеты были переписаны без разрешения, переводы сделаны кем попало, деньги шли мимо кассы — в прямом и переносном смысле. Мы были соучастниками большой нелегальной индустрии, которая, однако, познакомила целую страну с мировым кино.

Я не собираюсь это романтизировать. Но и осуждать себя двенадцатилетнего тоже не буду. В том мире других способов просто не существовало: официальных прокатов не было, кинотеатры показывали своё, видео не продавалось. Выбор стоял не между легальным и нелегальным, а между нелегальным и никаким.

Дефицит делал впечатление дорогим. Вот и весь секрет видеосалона: не плёнка, не перевод, не подвал. А то, что за два часа чужого вымысла ты платил неделей ожидания и двадцатью морожеными.

А вы помните свой первый просмотр? Напишите — я читаю всё, и в следующих выпусках расскажу ваши истории тоже.

Это была «ПЕРЕМОТКА». Меня зовут Максим Кассетин. Обнял, до встречи.

Глава 2 — Пейджер, «труба» и очередь позвонить

У меня в ящике до сих пор лежит пейджер. Чёрный, с одной кнопкой и крошечным экраном. Батарейки давно сели, но я его не выбрасываю — потому что это был мой первый личный канал связи, и ради него я однажды месяц копил деньги. Сегодня расскажу, как мы связывались друг с другом до того, как связь стала бесплатной и мгновенной.

Это «ПЕРЕМОТКА», меня зовут Максим Кассетин.

Начнём с простого: домашнего телефона не было у половины страны. В моём дворе на сто двадцать квартир стационарных телефонов было, кажется, девять. И когда тебе нужно было позвонить, ты шёл к тому, у кого есть. Это была целая социальная операция: договориться, чтобы пустили, не звонить поздно, не занимать надолго, а потом ещё и расплатиться — шоколадкой, помощью по хозяйству или просто вежливостью.

Это сейчас трудно представить, но квартира без телефона была нормой, а не исключением. Телефон ставили в очередь, и очередь эта могла тянуться годами. Люди писали заявления, ждали, радовались, когда наконец в коридоре появлялся аппарат.

Если телефона не было, его функцию выполняли соседи. Существовала негласная договорённость: «если мне позвонят — постучите». И стучали. И передавали: «Тебе звонил кто-то, просил перезвонить, оставил номер». Номер записывали на бумажке, бумажку вешали на холодильник, и она висела там, пока не перезвонишь.

У этого способа была своя надёжность. Сосед не потеряет сообщение, не забудет — ему это тоже нужно, потому что завтра ты понадобишься ему. Такая связь держалась не на технике, а на человеческих отношениях, и работала она, как ни странно, лучше, чем автоматическая.

Ещё был телефон-автомат в подъезде — на площадке между этажами, в железной коробке. Им пользовались все жильцы, и все знали, кто с кем разговаривает, потому что слышно было через дверь. Приватности не было вообще: твою личную жизнь знал весь подъезд. Это, конечно, минус. Но зато, если ты не вернулся домой ночью, соседка звонила твоей маме раньше, чем ты сам успевал это сделать.

Если телефона не было ни у кого, шли на улицу — к автомату. Автомат принимал монеты: две копейки за городской звонок, позже — жетоны. Жетон стоил те же две копейки, но купить его можно было только в определённых местах, и он мгновенно стал валютой. У нас в школе жетонами расплачивались за домашку. Серьёзно.

Автомат — это будка или просто аппарат на стене, и вокруг него всегда была своя жизнь. Во-первых, очередь. Не формальная, а живая: кто за кем, кто «только спросить», кто «я на минутку». Очередь у автомата была местом, где люди знакомились, ругались и мирились.

Во-вторых, существовал негласный лимит. Звонить дольше двух-трёх минут считалось неприличным, если сзади стоят. Сзади обязательно стояли. И вот ты говоришь самое важное, а человек за спиной переминается и вздыхает, и ты сворачиваешь разговор на полуслове, потому что совесть не позволяет.

В-третьих, автомат мог съесть жетон и не соединить. Это была отдельная маленькая трагедия. Надо было стучать по корпусу, крутить рычаг, иногда звонить в службу — но чаще жетон просто прощался навсегда.

И главное: ты шёл к автомату с конкретной целью. Не поболтать, не проверить, не пролистать ленту. Позвонить и сказать. Это делало разговор плотнее: ты заранее знал, что скажешь, и говорил по существу.

Жетоны эти были маленькими, алюминиевыми, с дырочкой, и их теряли постоянно. Отсюда привычка носить в кармане горсть мелочи и перед звонком проверять, хватит ли. А если звонок был междугородний — это вообще отдельная история: идёшь на переговорный пункт, заказываешь город, ждёшь, иногда час, а потом говоришь три минуты, потому что дорого.

Жетоны были чем-то вроде параллельной валюты. Их хранили в кармане, их считали, их одалживали и возвращали. «У тебя нет жетона?» — это была абсолютно нормальная просьба на улице, и отказать было странно.