Северный ветер: Исповедь

Позже, когда белье уже висело на веревках во дворе, застывая на морозе причудливыми ледяными бахромами, Ольпа, отогрев у печи застывшие пальцы, зашла к Агафье, что жила через два двора. Повод был простой – поделиться щепоткой серой, крупной соли, которую удалось выменять в прошлую ярмарку на связку сушеных грибов, и узнать новости, что гуляли по деревне плотнее, чем зимний туман по Ижме. Они сидели не в горнице, а в прохладных, но чистых сенях, на грубо сколоченной лавке. Их тихий, неторопливый разговор, прерываемый лишь равномерным постукиванием валька из горницы, был полон своих, глубоко женских забот и мудрости, передаваемой из поколения в поколение. Они говорили о том, как лучше уберечь от моли намытую и чесаную шерсть, перекладывая ее ветками полыни; как вывести трудное пятно дегтя со светлой посконной рубахи с помощью золы и горячего молока; о том, что пора бы уже заготавливать зимнюю черемуху, пока морозы не сковали ягоды в камень. Из горницы вышла Люба, неслышно ступая босыми ногами по половицам. Она, краснея до корней своих прекрасных русых волос, подала Ольпе глиняную чашку с горячим, дымящимся взваром из лесных трав, от которого пахло мятой, зверобоем и сладковатой иван-да-марьей.

— Спасибо вам, Ольпа Борисовна, за птицу, — прошептала она, глядя в пол. — Братья обрадовались. Очень выручили.

Голос ее был тихим, но в нем слышалась искренняя, горячая благодарность. Ольпа, взглянув на ее опущенные ресницы и скромный, но опрятный вид, мягко улыбнулась.

— Пустое, милая, не стоит и благодарностей, — отмахнулась она, беря чашку и чувствуя, как тепло разливается по застывшим ладоням. — Всем миром живем. Она сделала небольшой глоток ароматного взвара и добавила уже совсем тихо, почти по-матерински:

— А ты не робей. Заходи к нам, когда Юра дома будет. Он, хоть и горяч, а парень правильный, с сердцем. Ему твоего спокойствия не хватает.

Люба лишь кивнула, еще больше зардевшись, и быстро скрылась обратно в горницу, а в воздухе повисло невысказанное понимание, тонкое, как первая наледь на ручье.

Тем же вечером, словно в противовес дневной тишине тайги, в ижемском доме культуры было шумно и ярко. По случаю окончания сенокоса или в честь какого-то незначительного советского праздника – уже и не разберешь – устраивали вечеринку. Сперва показывали самодеятельный спектакль, а после него — долгожданные танцы под заезженную патефонную пластинку. Новенький, пахнущий еще свежей краской и смолой сруб, гордо именуемый Домом культуры, был набит битком. Воздух стоял густой, спертый, пропахший махоркой, дешевым одеколоном «Шипр» и паром от сырых ботинок, сложенных у входа. Стены украшали кумачовые транспаранты с лозунгами: «Даешь пятилетку в четыре года!» и «Колхоз – путь к новой жизни!». Но глаза молодежи скользили по ним равнодушно, выискивая в пестрой толпе знакомые и милые сердцу лица.