Noli Me Tangere (Не трожь меня)

И в центре, освещённая мерцающими софитами, стояла Катя. В одной руке она держала ножницы. В другой — длинную прядь своих волос.

Сцена была залита резким белым светом, выхватывающим Катю из темноты, как экспонат в музее. Она стояла неподвижно, ножницы в её руке блестели холодным металлом, отражая блики софитов. Её обычно яркие рыжие волосы теперь казались тусклыми, а прядь, которую она держала в другой руке, была неестественно чёрной, словно выкрашенной в тот самый «Красный утопленник», любимый оттенок Алисы. Медленно, словно в трансе, она поднесла прядь к лицу, и Макс заметил, что на кончиках волос видны еще влажные следы краски. Запах химикатов смешивался с терпким ароматом пота и страха, витавшим в воздухе.

Макс замер на последней ступеньке, ведущей на сцену. Воздух был пропитан густым запахом горелой проводки и приторно-сладкими испорченными духами, от которых першило в горле. Катя медленно подняла голову, и он увидел её лицо. Настоящее, без привычной ухмылки или сарказма, которыми она обычно защищалась от мира. Только пустые глаза, словно выцветшие от долгого плача, и бледные, почти белые губы, дрожащие от волнения. Тревога, словно ледяные щупальца, начала обвивать сердце Макса. Что-то было не так. Очень не так.

— Ты должен слушать, — её голос звучал хрипло, как будто она долго кричала или шептала в темноте. — Они все лгут.

Она сделала шаг вперёд, неуверенно, как слепая, и в этот момент ножницы выпали из её руки, звонко ударившись о деревянные полы сцены. Звук эхом разнёсся по опустевшему залу, словно выстрел.

Макс инстинктивно отступил назад, отшатнувшись от её протянутой руки. Его пятка наткнулась на что-то мягкое — старую афишу, смятую в комок и валявшуюся в углу. Развернув её дрожащими руками, он увидел своё лицо, зачёркнутое широкими мазками красного маркера, словно кто-то пытался стереть его с лица земли, а в углу — маленький детский рисунок: лодку на реке с двумя неумело нарисованными фигурками, стоящими плечом к плечу. Этот рисунок он уже видел... во сне? В воспоминании? Ответ ускользал, дразня его на грани сознания.

Катя внезапно заговорила снова, но её голос звучал… неправильно. Слишком высоко, с придыханием, почти истерично, почти как… Алиса?

— Ты думал, это просто сон? — её губы двигались, но звук шёл откуда-то из-за спины, словно кто-то говорил её устами. — Она здесь. Всегда была здесь. Ждёт.

Из-за кулис медленно выползла тень — бесформенная, колышущаяся, слишком большая, чтобы быть человеческой. Она тянулась к Кате, как живая, обволакивая её ноги, словно клубящийся чёрный туман, затягивающий в бездну. Катя не сопротивлялась. Она лишь улыбнулась — жуткой, пустой улыбкой, которая не доходила до глаз, не отражала ни малейшего проблеска жизни. Это была не её улыбка.

— Садись, Макс, — она указала на первый ряд кресел, словно приглашая на долгожданное представление. — Представление только начинается. И ты — главный герой.

В этот момент все софиты разом погасли, погрузив зал в абсолютную, непроглядную тьму. В последний миг перед тем, как всё погрузилось во тьму, Макс успел увидеть, как тень полностью поглощает Катю, словно выпивая её сущность до последней капли, а на её месте остаётся лишь высокий зловещий силуэт в длинном чёрном платье.

Тишину, давившую на барабанные перепонки, разорвал резкий, надрывный звук рвущейся ткани, как будто кто-то разрывал саму реальность на части. Макс закричал, но крик утонул в навалившейся тьме.

Тьма сомкнулась вокруг Макса, густая и непроглядная, словно его погрузили в чёрную вязкую краску. Паника, ледяной хваткой сжавшая его сердце, заставила его замереть, словно парализованного. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь гулким эхом в ушах, а пальцы непроизвольно сжимали холодный металлический поручень, словно от этого зависела его жизнь. Где-то впереди, в непроглядной тьме, раздавалось тяжёлое хриплое дыхание — не Кати, не человеческое. Оно сопровождалось мокрыми, чавкающими звуками, как будто что-то большое, неуклюжее и невообразимо мерзкое двигалось в темноте по сцене, скользя по пыльным доскам.

Запах изменился, став ещё более тошнотворным и зловещим — теперь это была смесь резкого озона, как после близкой грозы, и чего-то гнилостного, сладковатого, вызывающего непроизвольные спазмы в желудке. Макс с трудом сглотнул, пытаясь подавить подступающую тошноту. Он инстинктивно потянулся к телефону в кармане джинсов, единственной надежде в этом кошмаре, но экран предательски не загорался. Батарея села? Или что-то более зловещее мешало ему связаться с внешним миром? Вместо ожидаемого света он почувствовал, как что-то влажное и ледяное обвило его запястье, сдавливая кожу и парализуя конечность. Отвратительное прикосновение заставило его руку дрогнуть и выронить устройство. Телефон упал на пол с глухим, обречённым стуком, эхом отозвавшимся в полной тишине. И в этот момент, когда надежда почти угасла:

Над сценой вспыхнула единственная лампочка, подвешенная на тонком проводе, заливая всё вокруг неестественным кроваво-красным светом. Атмосфера словно сгустилась, давя на плечи, как физический груз. То, что Макс увидел в этом жутком зареве, заставило кровь застыть в его венах, превратившись в ледяной яд. Дыхание перехватило, а в голове за пульсировала острая, мучительная боль.

Гроза стоял в самом центре сцены, словно распятый на этом жутком алтаре. Его массивная фигура казалась ещё больше, раздутой в этом неестественном освещении, словно демоническая карикатура на самого себя. Его руки — обычно такие уверенные, крепкие, виртуозно владеющие гитарой — были по локоть в чём-то тёмном и липком, переливающемся в свете жуткого фонаря. Он держал гитару, ту самую, сломанную, любимую гитару, но теперь её гриф и дека были сломаны и покрыты странными пульсирующими пятнами, которые отражали красный свет маслянистыми бликами, словно она была покрыта нефтью.

— Я не хотел, — его голос, обычно громкий и уверенный, звучал сдавленно, словно его душили изнутри. Каждое слово давалось ему с видимым трудом. — Она сама попросила…

Он медленно, словно под гипнозом, поднял голову, и Макс увидел его налитые кровью глаза с неестественно расширенными зрачками, как будто он был под воздействием сильного наркотика. По щекам Грозы текли крупные горькие слёзы, оставляя блестящие дорожки на грязном, измученном лице. В его взгляде читались невыносимый ужас и глубокое отчаяние.

За его спиной, в полумраке, лежало что-то… нет, кто-то — фигура в чёрном, слишком худая, почти похожая на скелет, с растрёпанными, спутанными волосами, раскинувшимися по сцене, как тёмное зловещее гало. Рука этой фигуры была вытянута вперёд, пальцы скрючены в последнем судорожном движении, словно она пыталась ухватиться за ускользающую жизнь. Это была Катя.

Внезапно гитара заиграла сама по себе — первые узнаваемые аккорды «Белой тени», но искажённые, фальшивые, пропитанные злом. Струны визжали, как раненые животные, молящие о пощаде, а гриф скрипел под невидимым, непостижимым давлением. Гроза застонал от боли, словно каждый звук, извлекаемый из инструмента, причинял ему невыносимые физические страдания.

Из-за кулис, словно повинуясь невидимой команде, выползла тень — та самая, что забрала Катю. Теперь она двигалась к Грозе, неспешно, уверенно, обтекая его ноги, как чёрная маслянистая вода, затягивая его в бездонную пропасть. Он не сопротивлялся, казалось, полностью смирился со своей участью, лишь продолжал смотреть на Макса умоляющим взглядом.

— Беги, — едва слышно прошептал Гроза, борясь с надвигающейся тьмой. — Пока не…

Тень резко рванула вверх, окутывая его целиком, поглощая в своей бездонной пустоте. Последнее, что увидел Макс, — руку Грозы, протянутую к нему, судорожно сжимающиеся пальцы, словно он пытался передать ему что-то важное, предостеречь от опасности…

Затем лампочка лопнула, разлетевшись на мелкие осколки, и в наступившей темноте раздался жуткий, ни с чем не сравнимый звук рвущейся плоти, сопровождаемый предсмертным хрипом и мерзким хлюпаньем. Последовавшая за этим тишина была оглушительной, мёртвой, предвещающей неминуемую гибель. Макс застыл в ужасе, не в силах пошевелиться, зная, что он следующий.

Макс рванул к выходу, спотыкаясь о разбросанные по полу афиши, словно они были минами, расставленными специально, чтобы преградить ему путь. Его кроссовки скользили по липкой поверхности, оставляя предательские следы, словно он бежал по мокрому песку, выдавая свое местоположение невидимому преследователю. Воздух в клубе стал густым, как сироп, спертым и тяжелым, словно его намеренно отравили. Каждый вдох давался с трудом, словно лёгкие наполнялись не кислородом, а тяжёлой солёной водой, предвещая неминуемое утопление.

Дверь с надписью «Выход» мерцала в темноте зловещим зелёным светом, пульсируя, как сердце раненого зверя. Приблизившись, Макс увидел, что кто-то, движимый мрачным чувством юмора или зловещим предзнаменованием, исправил буквы — теперь надпись гласила: «Беги. Пока не поздно». Смысл был прост и ужасен.

Красная краска стекала с букв, образуя на полу небольшие лужицы, похожие на свернувшуюся кровь, намекая на опасность, которая ждала его впереди. Он протянул руку к металлической ручке, холодной и отстраненной, но в последний момент замер — дверь была ледяной, словно ее только что достали из морозильной камеры, а из щели под ней сочилась вода. Черная маслянистая жидкость медленно растекалась по полу, пахнущая речной тиной, гниющими водорослями и чем-то еще... Чем-то неуловимо знакомым, но жутко извращённым, чем-то, что заставило его желудок сжаться в болезненный комок, а по спине пробежал холодок.

Позади раздался звук — мокрые шаги по деревянному полу сцены. Медленные. Размеренные. Звук был тошнотворно ритмичным. Шлёп. Пауза, наполненная ожиданием. Шлёп. Ритм смерти.

Макс обернулся, прислонившись спиной к ледяной двери, словно ища поддержки в этом куске металла.

В клубе было темно, лишь редкие лучи аварийных ламп пробивались сквозь плотную завесу мрака, но силуэт у сцены он разглядел сразу — слишком худой, почти костлявый, слишком высокий, так что его фигура казалась неестественной, с неестественно длинными руками, которые почти касались пола, как лапы какого-то хищного зверя.

Фигура сделала шаг вперёд, медленный и обдуманный, словно проверяя прочность сцены. Затем ещё один. С каждым шагом расстояние между ними сокращалось, и напряжение нарастало.

На третьем шаге свет аварийной лампы, мерцающий и предательский, упал на неё, и Макс увидел мокрое чёрное платье, прилипшее к телу, обрисовывающее каждый изгиб. Но лица не было. Точнее, оно было, но... Не её. Не Алисино лицо, которое он помнил, любил и которое теперь преследовало его в кошмарах.

Это была словно плохая копия, грубая подделка, слепленная на скорую руку, — черты расплывались, как у восковой куклы, оставленной на палящем солнце. Глаза были пустыми, словно выжженными. Губы шевельнулись, и голос, который он слышал только на записях в последние месяцы, ее голос, искаженный и измученный, прозвучал в реальности, пропитанный болью и укором:

— Почему ты не спас меня?

Вопрос повис в воздухе, густой, словно смола, эхом отражаясь от стен, проникая в самую душу, разъедая её виной. Макса словно парализовало, он стоял, не в силах пошевелиться, пригвождённый к месту этим вопросом, этим призраком. Затем, собрав остатки воли, он с силой, в отчаянии рванул дверь на себя.

Снаружи стояла ночь, непроглядная и зловещая.

И над всем этим возвышалась луна. Кроваво-красная луна, освещавшая дорогу к реке багровым, зловещим светом, словно указывая путь к гибели.

Тьма сомкнулась за спиной, словно тяжёлый занавес, скрывая ужас позади, когда Макс выбежал из клуба. Ночной воздух обжёг лёгкие ледяным холодом, но не принёс облегчения — он был густым, насыщенным запахом прелой листвы, гниющей рыбы и речной воды, в воздухе витал запах смерти. Где-то вдалеке, за чертой города, мерцали огни — тусклые, мутные, словно смотрящие на него сквозь пелену дождя, словно глаза каких-то чудовищ, прячущихся во тьме.

Макс бежал по пустынной улице, его тень, искажённая красноватым светом луны, прыгала по стенам домов, то удлиняясь, то съёживаясь, словно пытаясь убежать от него, предупреждая о надвигающейся опасности. Где-то позади, на грани слышимости, раздавался мокрый шлёпающий звук — кто-то шёл следом. Нет, не шёл — волочился, словно каждое движение давалось с огромным трудом, словно конечности были связаны невидимыми цепями.

Он рискнул оглянуться, несмотря на сковавший его животный страх. Улица была пуста, как выбеленное полотно, освещённое багровым светом луны.

Но на асфальте, освещённом дрожащим светом фонаря, отчётливо виднелись мокрые следы — маленькие, размером с женскую ступню, отпечатавшиеся на влажном асфальте. Они тянулись прямо за ним, как невидимая нить, связывающая его с кошмаром, обрываясь в полуметре от его собственных ног, словно преследователь был прямо за ним, дыша ему в затылок.

Внезапно: детский смех, доносящийся из канализационного стока. Высокий, звонкий, но с какой-то неправильной ноткой, зловеще искажённый, будто ребёнок, лишённый невинности, пытался скопировать человеческий смех, но не совсем понимал, как это работает, и в его голосе звучала лишь злоба и насмешка. Запах — резкий, химический, как хлорка, смешанная с чем-то сладковатым, приторным и удушающим, оттенки гниения и сладости создавали тошнотворную смесь. Он накрыл волной, заставив глаза слезиться, а в носу появилось неприятное покалывание. Ощущение — лёгкое, едва уловимое прикосновение к затылку, мимолетный холодок, будто дыхание смерти. Холодное. Влажное. Будто кто-то дотронулся мокрой от речной воды рукой, прикосновение, от которого кровь стынет в жилах.

Макс ускорил шаг, почти побежал, свернул в переулок — и замер, парализованный ужасом.

Перед ним в луже, образовавшейся после недавнего дождя, отражалось небо с кровавой луной, багровой и зловещей. Но когда он поднял голову, чтобы убедиться в ее существовании, луны не было — только черная непроглядная пустота, словно кто-то вырезал ее из ночного пейзажа. Зато в отражении, там, где должен был быть он сам, стояла фигура в черном платье, с длинными спутанными водорослями, свисающими на лицо и скрывающими ее истинный облик.

Вода в луже внезапно забурлила, словно в ней что-то закипало, поднимаясь со дна, и отражение исчезло, сменившись лишь мутной, грязной водой. Макс остался один в темноте, окружённый тишиной, которая казалась ещё более зловещей после детского смеха и прикосновения. Теперь он знал наверняка: он в ловушке.

Из динамиков ближайшего магазина донеслись первые аккорды "Белой тени". Эта песня всегда пробирала до мурашек, а сейчас, когда вокруг творилась чертовщина, она казалась зловещим предзнаменованием. Голос Алисы звучал настойчиво, почти зло:

– "Ты думал, это конец? Но конец — это только начало..."

Где-то очень близко хлюпнула вода. Не просто плеск, а именно хлюп, как будто кто-то большой и мокрый перемещался в темноте. Страх ледяной волной окатил Макса, заставляя действовать инстинктивно. Он побежал.

Когда он обернулся в последний раз, в дверном проёме клуба, залитом багровым светом вывески, стояли три фигуры: Гроза, Катя и... она. Алиса. Они не просто стояли, а скорее застыли, как марионетки. Все трое махали ему на прощание одинаковыми механическими движениями неестественно вывернутых кистей, как в замедленной съёмке. Их лица были бледными масками, лишёнными жизни, а в глазах была пугающая пустота. Этот образ врезался в память, как отпечаток раскаленного клейма.

Белый потолок. Резкий запах антисептика ударил в нос, обжигая слизистую. Настойчивое пиликанье аппаратуры, монотонный ритм, отсчитывающий его жизнь. Макс медленно открыл глаза, веки словно налились свинцом и не поднимались. Яркий свет больничной палаты резал глаза, заставляя щуриться. Он попытался пошевелиться, но тело отозвалось лишь тупой болью. Где он? Что произошло?

— Он приходит в себя! — чей-то женский голос, знакомый, до боли родной... Катин? Тени склонились над койкой, искажая знакомые черты. Сухой, тёплый воздух обжёг лицо.

— Сколько... — его голос звучал странно, хрипло от долгого молчания, как у старого, забытого инструмента. Каждое слово давалось с трудом.

— Три недели в коме, — Катя стояла у изголовья, её глаза были красными от недосыпа, измученными. Она держала его за руку, и он чувствовал, как она дрожит. — Чёрт возьми, Максим, ты чуть не погиб в той аварии. Мы все думали, что ты не выживешь.

Обрывки воспоминаний всплывали, как пузыри из глубины мутного колодца памяти: «Утопленник». Гримёрка, пропитанная страхом и отчаянием. Кровавые надписи на зеркале, зловещие символы, которые он тогда не смог расшифровать. Тень в зеркале, издевательски повторяющая его движения. Что-то преследовало их, что-то тёмное и необъяснимое.

— Гроза... — прошептал Макс, вспоминая последний образ — застывших, мёртвых друзей, машущих ему из клуба.

— Жив, — Катя кивнула на соседнюю койку, где мирно посапывал басист с гипсом на руке. — Вытащил тебя из горящей «Волги». Сам чуть не сгорел, как герой. Ему ещё повезло.

Медсестра с усталым, безразличным лицом поправила капельницу, механически выполняя свою работу.

— Вам повезло, что вас нашли у реки. Хотя... — она странно посмотрела на Макса, словно видела его насквозь, — как вы там оказались после аварии на трассе — загадка. Машина в хлам, вы в реке. Как такое возможно?

Катя протянула ему потрёпанный блокнот — тот самый, из гримёрки, исписанный безумными откровениями и странными рисунками.

— Это лежало у тебя в куртке. Видимо, ты схватил его в спешке перед тем, как... — она запнулась, не договорив. «Перед тем, как умереть», — закончил за неё Макс.

Макс дрожащими пальцами открыл первую страницу. Запах старой бумаги и чернил ударил в нос, вызывая странное головокружение.

Почерк Алисы, знакомый и в то же время чужой, словно написанный другой рукой:

«Если ты читаешь это, значит, ты всё же нашёл ответы. Или только начал искать. Не останавливайся. Правда ближе, чем ты думаешь. Но помни об одном, я никогда не играла в шахматы».

За дверью палаты зашумели врачи, катившие каталку. Сквозь щель в двери мелькнула тень, а на мгновение в дверном проёме, словно мираж, промелькнуло чёрное платье... Платье, которое Алиса носила на последнем концерте.

Макс резко дёрнулся, пытаясь приподняться, но боль пронзила всё его тело. Катя тут же встала, заслонив обзор и закрыв ему вид.

— Послушай, насчёт Алисы... — она нервно сглотнула, её голос дрожал. — Пока ты был в коме, её нашли... её тело. Официально. В реке.

Аппарат ИВЛ запищал, фиксируя учащённый пульс. Напряжение в палате сгустилось, как перед грозой.

— Но есть вещи, которые не сходятся, — Катя понизила голос до шёпота, оглядываясь по сторонам. — Например, как это... — она положила на кровать серебряное кольцо с бирюзой, потертое, но узнаваемое, — оказалось у тебя в руке, когда тебя привезли. Это же ее кольцо, Макс. Ты же помнишь? Она никогда его не снимала.

Кольцо было холодным, как льдинка, и обжигало кожу. Оно словно пульсировало, передавая ему отголоски ее присутствия, ее страха, ее отчаяния. Что все это значит? Кто убил Алису? И почему он оказался в реке с ее кольцом в руке? Начало ли это конца или только начало чего-то гораздо более ужасного?

Глава 4. «Улица Вязов»

Прости за глупые подарки, ненужные стихи.

Я не понимал, что ты, как роза, вянешь без любви...

Максим Щитков.

Прошла неделя. Семь долгих, мучительных дней, наполненных болью и оцепенением. Макс вышел из больницы, чувствуя себя выжатым лимоном. Ожидание, которого он так ждал, сменилось резкой, болезненной реальностью. Холодный ветер ударил его в лицо, как пощёчина, отрезвляющая и неприятная. Он почувствовал, как по коже побежали мурашки, несмотря на куртку. Небо нависало низко, серое и тяжёлое, словно пропитанное свинцом, давящее на плечи. Он застегнул куртку до самого горла — ту самую, в которую Алиса когда-то куталась, когда они убегали из её дома под утро, полные надежд и юношеского бунтарства. Теперь она пахла больницей, лекарствами, дезинфекцией и чем-то чужим, не принадлежащим ни ему, ни Алисе. Запах утраченного рая, навсегда искажённый горечью утраты.

Машина ждала у подъезда, жёлтая, как предупреждающий знак в тумане, словно сама судьба предостерегала его от дальнейших действий. Водитель — мужчина с потухшим взглядом и сигаретой в углу рта, кажется, уже повидал на своём веку все возможные трагедии — даже не обернулся, когда Макс сел на заднее сиденье. На его усталом лице читалось безразличие, лишь тонкая струйка дыма выдавала его присутствие в этом мире.

— Куда? — хрипло спросил он, его голос был прокуренным и пропитанным многолетним молчанием.

— Улица Вязов, 17.

Водитель фыркнул, словно услышал шутку, невесёлую и циничную. В его коротком смешке сквозило понимание того, что ждёт Макса в конце пути.

— Там же особняк Вебер.

— Да, — Макс стиснул зубы, почувствовав, как в груди поднимается волна ярости, которую он с трудом сдерживал. — Там.

Город проплывал за окном, как размытый акварельный пейзаж, утративший свои яркие краски. Макс смотрел на улицы, по которым они когда-то бежали с Алисой — от её родителей, от правил, от этой удушающей жизни, наполненной притворством и ложью. Теперь всё казалось плоским, картонным, как декорации к спектаклю, который он больше не в силах смотреть. Даже воспоминания о счастливых моментах отзывались острой болью в сердце.

— Вы родственник? — внезапно спросил водитель, нарушив тягостное молчание. Его интерес был скорее профессиональным, чем личным, попыткой разгадать загадку пассажира.

— Нет.

— А… — мужчина замолчал, но через минуту не выдержал, поддавшись любопытству, разгоняющему тоску. — Просто там недавно… ну, та девушка… Трагедия. Все газеты писали.

Макс резко повернулся к нему лицом, в его взгляде читалась угроза. Водитель сразу понял свою ошибку и поспешно замолчал, уставившись на дорогу, словно пытаясь стереть из памяти этот разговор.

Особняк стоял за чёрными коваными воротами, похожими на решётку тюремной камеры, символом не свободы, а заточения. Серый камень фасада впитывал последние лучи заката, не отражая свет, словно дом отказывался признавать красоту окружающего мира. Он выглядел мрачным и неприступным, словно хранил какую-то страшную тайну. Макс провёл пальцами по холодному металлу ворот — они открылись с тихим скрипом, словно ждали его.

Дорожка из белого гравия хрустела под ногами, каждый шаг эхом отдавался в тишине, словно подчёркивая неотвратимость происходящего. По бокам — идеально подстриженные кусты, больше похожие на зелёные саркофаги, чем на живые растения, лишённые всякой естественности. Где-то капала вода — возможно, из разбитого фонтана, который Алиса ненавидела. «Он похож на плачущего старика», — говорила она тогда, и Макс всегда смеялся над её сравнением, но теперь ему казалось, что фонтан оплакивает её.

Макс сжал в кармане кольцо. Бирюза впилась в ладонь, оставляя болезненный след, словно напоминая о клятве, которую он дал Алисе. Год назад на этих ступенях Олег Вебер, её отец, назвал его «грязным алкоголиком», а потом Алиса впервые за время их отношений разрыдалась в машине, пряча лицо в его потрёпанной куртке и боясь признаться, как сильно её ранили слова отца. И вот теперь он здесь, чтобы закончить начатое, чтобы отомстить за её слёзы и за её сломанную жизнь.

Он поднял руку, чтобы позвонить, но тяжёлая дубовая дверь распахнулась раньше, словно Олег ждал его за ней, затаив дыхание. В проёме стоял Олег Вебер.

Он выглядел так, будто провёл неделю в кошмарном марафоне без сна: идеально выглаженная рубашка — демонстрация безупречности, которую он поддерживал даже в самые тёмные времена, но манжеты расстёгнуты, выдавая внутреннюю небрежность. Тени под глазами залегли глубже, чем год назад, наводя на мысль о ночах, полных мучительных раздумий. В правой руке он держал бокал с чем-то янтарным, покачивая его так, что жидкость плескалась. Запах дорогого одеколона, сложный и терпкий, отчаянно пытался перебить слабый шлейф коньяка или виски, тяжелый и пьянящий. Этот аромат был как маска, скрывающая истинное состояние человека.

— Я знал, что ты придёшь, — голос ровный, сдержанный, но в уголке рта — микроскопическое, почти незаметное подёргивание, предательски выдающее напряжение, кипевшее внутри. — Заходи.

За его спиной в полумраке холода висели портреты предков — целая галерея угрюмых лиц, словно стражи этого мрачного дома. Все с одинаковыми ледяными глазами, смотрящими свысока на непрошеных гостей, оценивающими и осуждающими. Эти взгляды казались вечными, словно они наблюдали за происходящим веками, храня секреты и проклятия рода Вебер.

Кабинет встретил Макса гнетущей тишиной, давящей на плечи, словно непосильный груз, нарушаемой лишь мерным, зловещим тиканьем старинных часов, отсчитывающих не только время, но и приближение чего-то неизбежного. Воздух здесь был густым, почти осязаемым, пропитанным ароматом дорогого коньяка — запахом утешения и забвения, мебельного воска — запахом старинной роскоши, и чего-то ещё, неуловимого, но тревожного — возможно, лекарств, тщательно скрываемых за показной элегантностью, попыткой скрыть физическую и душевную боль. Тяжёлые портьеры из тёмно-бордового бархата, словно кровоточащие раны, почти полностью закрывали свет, оставляя лишь узкую полоску закатного солнца, которая, словно окровавленный клинок, рассекала полумрак, разделяя кабинет на свет и тьму, на прошлое и настоящее.