Noli Me Tangere (Не трожь меня)

— Она ждёт тебя у реки, — прошептала Катя, роняя сигарету, так и не успев её прикурить. Она смотрела на Макса с мольбой, ужасом, любовью, сожалением. — Но ты не должен идти. Потому что это уже не она. Она использует её лицо, её воспоминания, её голос... но это не она. Это голодное, злобное существо, и она хочет только одного... тебя. Не ходи туда, Макс. Пожалуйста, не ходи. Останься здесь, где, возможно, у нас есть шанс.

Глава 2. «Noli me tangere»

Грустно без смысла.

Оставить всё, что так близко...

Максим Щитков.

Катя закрыла дверь студии на ключ, и два чётких щелчка повисли в воздухе, как выстрелы в тире, отрывая от реальности, в которой только что кипела жизнь. Теперь здесь воцарилась тишина, давящая и густая, как непрозрачная акварель. В небольшом помещении пахло краской, антисептиком и чем-то ещё — сладковатым, напоминающим ладан, что создавало странную, почти мистическую атмосферу, словно они находились не в студии, а в часовне, посвящённой искусству. Макс провёл рукой по лицу, ощущая, как под пальцами дрожат уставшие мышцы, и не только от физического напряжения. В воздухе витало необъяснимое напряжение, которое проникало под кожу, заставляя нервы звенеть. Его взгляд автоматически нашёл портрет Алисы — тот самый, что висел в центре стены, словно алтарь в храме, идолу которого они оба приносили свои жертвы в виде времени, сил. Лицо на портрете, казалось, смотрело с укором, словно знало о терзаниях, которые они пытались скрыть.

Неоновая вывеска за окном мигала неровно, окрашивая всё в кроваво-красные тона. Свет падал на Катю, подчёркивая резкие тени под её глазами — тёмные, как синяки, свидетельство бессонных ночей и выпитого кофе. Она стояла у стойки с красками, нервно перебирая баночки с пигментами, словно искала среди них ответ на мучивший её вопрос. Её обычно ухоженные ногти были обкусаны до мяса, выдавая бурю эмоций, бушевавшую внутри. Этот маленький жест был красноречивее слов — он говорил о стрессе, неуверенности и, возможно, даже отчаянии. Что-то явно произошло, что-то изменилось, и тишина в студии лишь усиливала ощущение надвигающейся беды.

— Ты видел портрет, — её голос звучал хрипло, как будто она долго кричала. Или плакала. Может, и то, и другое, пока совсем не охрипла. — Значит, она уже начала приходить к тебе.

Макс сглотнул и почувствовал, как по спине пробежал холодок. Слова Кати, её испуганный взгляд — всё это вызывало невыносимое чувство беспокойства. Он медленно подошёл к мольберту, стараясь взять себя в руки, не поддаваться панике, которая всё сильнее сжимала горло. Холст был огромным, почти в человеческий рост. Алиса на нём выглядела почти живой — Катя уловила каждую деталь: лёгкую асимметрию губ при улыбке, едва заметную родинку над бровью, особый блеск в глазах, который появлялся, когда она смотрела на него. Катя действительно знала Алису, любила её... как и он сам.

Но что-то было не так. С первого взгляда это чувствовалось, какая-то фальшь, несоответствие. Тени на картине лежали неестественно, зловеще, будто источник света находился внутри самой Алисы, излучая не тепло, а ледяной холод. Это был не тот свет, который он помнил в её глазах. Это был какой-то... чужой свет.

Он протянул руку, неосознанно желая прикоснуться к полотну, убедиться, что это всего лишь игра света и тени, что его воображение разыгралось. Но Катя резко схватила его за запястье. Её пальцы были ледяными, словно она только что достала их из морозилки.

— Не прикасайся, — она посмотрела куда-то за его спину, её глаза были полны ужаса. — Она этого не любит.

Макс обернулся, но за ним была лишь грязная стена мастерской. Кого или что увидела Катя? Он снова посмотрел на портрет. Алиса, написанная так искусно, теперь, казалось, смотрела на него с укором.

На полу у мольберта валялся смятый листок. Макс поднял его. Ноты. Знакомые ноты «Белой тени», их любимой песни, которую они часто пели вместе с Алисой. Но с изменённым припевом. Мелодия, которую он увидел, была искажена, словно её наигрывал безумец. Бумага была шершавой на ощупь, словно её долго держали в воде, а затем высушили. И запах... Легкий, почти неуловимый запах плесени и чего-то еще, неприятного, сладковатого. В углу — маленькое пятно, похожее на слезу или каплю вина. Или крови?

— Когда она нарисовала это? — собственный голос показался ему чужим, слабым, как эхо в пустой пещере. Он боялся услышать ответ, боялся узнать правду.

Катя достала пачку сигарет из кармана рваных джинсов. Ее руки дрожали, как осенние листья на ветру, когда она пыталась чиркнуть зажигалкой — три раза, прежде чем наконец вспыхнуло пламя. Она глубоко и жадно затянулась, словно нуждалась в этом, чтобы остаться в этом мире. Ее молчание было красноречивее любых слов. Макс знал, что она что-то скрывает, и это «что-то» было ужасным.

— За три дня до… до того, как она пропала, — резкий вдох, длинная затяжка. Дым клубился вокруг её головы, как туман, окутывая её лицо пеленой печали. — Перед последним концертом. Говорила, что чувствует, что что-то не так. Будто надвигалась гроза, которую она одна могла ощутить.

Она отвернулась к окну, спиной ко мне, погрузившись в свои мрачные мысли. На стекле кто-то написал что-то пальцем, возможно, имя или дату, но потом стёр — остались только размазанное, нечитаемое пятно, словно призрак воспоминания. Макс заметил, как напряглись её плечи под тонкой футболкой. Хрупкость, которую она обычно скрывала за бравадой и цинизмом, сейчас была ощутима, почти осязаема.

— Она переписала песню? — он разгладил смятый листок на колене, пытаясь найти в тексте ключ к разгадке. Слова, выведенные дрожащей рукой, казались сбивчивыми и отчаянными, далёкими от привычной оптимистичной лирики. Он надеялся найти в этих строчках хоть что-то, что помогло бы понять, что произошло, что заставило её исчезнуть без следа.

Катя пожала плечами, пепел с её сигареты упал на пол, оставляя серые точки на глянцевом линолеуме.

— Говорила, что ты сам её этому научил. Что это… — она постучала пальцем по виску, — звучит иначе в голове. Она всегда так говорила, когда пыталась объяснить, почему её слова не совпадают с поступками. Но сейчас, без Алисы, эти слова казались ещё более пустыми и бессмысленными.

Катя затянулась сигаретой до самого фильтра, затем резко раздавила окурок в переполненной пепельнице. В комнате уже стоял густой едкий запах табака, смешанный с легким ароматом скипидара и старой краски. Ее пальцы, обычно такие точные в работе, сейчас двигались нервно, словно отбивая какой-то невидимый ритм. Беспокойство пульсировало в каждом ее движении. Она потянулась к полке над мольбертом, и её рука на мгновение застыла в воздухе, словно она боялась коснуться чего-то запретного, потревожить призрак прошлого, витавший в мастерской.

Она оставила для тебя... вот это, — Катя достала из-под стопки эскизов конверт из плотной желтоватой бумаги. Бумага была слегка помятой, с загнутыми краями, как будто его долго носили с собой.

Конверт был запечатан воском — тёмно-бордовым, как засохшая кровь. На оттиске угадывался силуэт гитары — в точности как татуировка на запястье Алисы. Эта маленькая деталь — гитара, отпечатанная на воске, — казалась последней отчаянной попыткой Алисы оставить свой след, заявить о себе. Когда Макс взял его в руки, бумага оказалась неожиданно тяжёлой и слегка влажной, будто её только что вытащили из кармана промокшего под дождём пальто. Эта влажность пробежала по его коже холодом, словно прикосновение самой Алисы.

Катя отвернулась, когда он начал вскрывать конверт. Её дыхание стало неровным, прерывистым. Она чувствовала, как к горлу подступает ком. Она начала теребить серебряный кулон на шее — подарок Алисы на прошлый день рождения. Кулон был выполнен в виде крошечного мольберта, и Катя никогда его не снимала. Это был её талисман, напоминание о той, кого она любила и потеряла. Катя не хотела видеть, что было в конверте, боялась, что это окончательно разрушит хрупкий мир, который она так старательно пыталась построить.

Внутри лежали предметы, сложившиеся в зловещую мозаику прошлого и настоящего, сплетающиеся в тревожную загадку.

1.Ключ был не просто старым, а древним. Потемневшая от времени бронза свидетельствовала о десятилетиях, а может, и веках службы. На его боку, словно клеймо или фамильный герб, красовались выгравированные инициалы «У.Д.» (Утопленник ДК). Странная аббревиатура, звучащая как мрачное прозвище. Зубцы ключа, когда-то острые и чёткие, теперь были закруглены и стёрты по краям, словно им открывали бесчисленные замки, медленно, но верно стирая его индивидуальность. Он пах сыростью и чем-то затхлым, как запах старых подвалов и давно ушедших историй.

2.Билет на автобус до реки — маленький прямоугольник выцветшей бумаги, хранящий в себе отголосок трагической поездки. Дата «18 октября» была напечатана криво, с загибами и провалами, словно на сломанной машинке, или же оператор намеренно искажал буквы, пытаясь что-то скрыть. На обратной стороне, казалось, было послание из загробного мира. Чьей-то дрожащей рукой, с нажимом и сбивчивым наклоном, было нацарапано: «23:45. Последний рейс». Слова пробирали до костей, намекая на фатальный исход, на точку невозврата.

3.Фотография — казалось бы, безобидное напоминание о счастливом дне, их первая совместная фотография у реки. Улыбки, солнце, молодость — всё это было живо и ярко. Но теперь на ней появилась деталь, которой раньше не было, жуткое дополнение к безмятежному прошлому. На заднем плане, между переплетёнными ветвями деревьев, клубилась тень, формируя смутную фигуру в чёрном. Неясная, размытая, словно призрак, но её присутствие ощущалось физически. Она смотрела — или, скорее, направляла свой взгляд прямо на них, проникая сквозь бумагу, сквозь время.

Макс перевернул снимок, и его сердце пропустило удар. На обратной стороне — свежая надпись, выделяющаяся на фоне старой фотографии. Чернила еще не высохли до конца, оставляя слабый запах, похожий на запах только что пролитой крови. «Она не та, кем кажется». Слова, словно отравленные стрелы, вонзались в сознание, сея сомнения и подозрения.

Катя, словно почувствовав его вопрос, остро ощутив сгустившееся напряжение, резко обернулась. Её глаза, обычно мягкие и лучистые, теперь были неестественно широко раскрыты, зрачки расширены, словно в них отражался весь ужас вселенной.

— Это не я писала, — прошептала она, её голос дрожал и срывался, едва слышный в тишине комнаты. — Она... Она приходила вчера ночью. Дописывала это, пока я спала.

За окном внезапно завыл ветер, словно вторя ее словам, превращая их в зловещий хор. Старый деревянный подоконник жалобно заскрипел, протестуя против вторжения холодного воздуха. На стекле выступили капли — то ли дождь, несущий с собой слезы небес, то ли конденсат от их испуганного и прерывистого дыхания. Одна из них медленно скатилась вниз, оставляя за собой мокрый след, похожий на слезу, оплакивающую надвигающуюся трагедию. Атмосфера наполнилась ощущением неминуемой беды, и в голове Макса эхом прозвучал вопрос: кто эта «она» и какую игру она ведёт?

В этот момент где-то в глубине студии упала банка с алой краской. Громкий «бульк» заставил их обоих вздрогнуть. Эхо разнеслось по помещению, заставленному мольбертами и эскизами, словно какой-то невидимый наблюдатель усмехнулся их тревоге. Жидкость медленно растеклась по полу, образуя причудливый узор, напоминающий извилистую реку, петляющую среди камней, или... руку, тянущуюся к ним из темноты, с длинными костлявыми пальцами. Запах химического растворителя, обычно незаметный среди других запахов студии, вдруг стал резким и удушающим.

Катя резко схватила Макса за рукав. Её ногти впились в ткань его куртки, ощущаясь сквозь плотный материал как острые когти. Он почувствовал, как по спине пробежал холодок. До этого момента он считал происходящее случайностью, глупой шуткой. Но в глазах Кати плескался такой неподдельный ужас, что даже его рациональный ум начал давать трещину.

Тебе нужно идти. Сейчас же, — прошептала она, но в этом шёпоте слышалась паника, переходящая в отчаянный крик. Её голос звучал так, будто она боролась с истерикой, сдерживая её изо всех сил. Он никогда не видел её такой — обычно властной и уверенной в себе, сейчас она казалась хрупкой, сломленной. Её взгляд метался по комнате, словно в поисках выхода, но находил лишь новые подтверждения надвигающейся угрозы.

В углу комнаты, на портрете Алисы, который Макс написал несколько месяцев назад, свежая капля краски медленно сползла по холсту прямо из уголка нарисованного глаза, как слеза. Она оставила за собой тонкий красный след, словно кровь, стекающую по щеке. Эта деталь, обычно такая незначительная, сейчас казалась зловещим предзнаменованием. Макс замер, парализованный смесью страха и непонимания. Случайность? Совпадение? Или что-то гораздо более зловещее играло с ними в эту жестокую игру, дёргая за ниточки реальности, заставляя кровь стыть в жилах? Он пытался найти рациональное объяснение, но в этой атмосфере нарастающего ужаса логика отступала.

Катя резко отдернула руку, оставив на рукаве Макса пять бледных отпечатков ногтей. Ее хватка была такой сильной, что на коже остались ощутимые вмятины. Дыхание стало частым, поверхностным — как у загнанного зверя, готового к прыжку или бегству. Он заметил ту же надпись на запястье Кати — Noli me tangere, выведенную готическим шрифтом. Слова, словно клеймо, притягивали взгляд, напоминая о чем-то древнем и запретном. Она отошла к стене, оперлась ладонями о стол, оставив кроваво-красные отпечатки на белом пластике. Следы ее паники становились все более ощутимыми, превращая мастерскую в место преступления.

— Что это значит? — Макс ткнул пальцем в фотографию, чувствуя, как внутри нарастает холод. Его голос прозвучал резче, чем он планировал, выдавая его собственное растущее беспокойство. В его интонации слышалось требование ответа, отчаянная попытка вырваться из этого кошмара.

Катя потушила сигарету, размахивая пеплом по краю стола. Это движение было резким, нервным. Она избегала встречаться с ним взглядом, скользя глазами по предметам в мастерской — мольбертам, баночкам с краской, старому радиоприёмнику, тихо шипящему в углу, словно пытаясь найти там спасение или подсказку. Она избегала его взгляда, потому что знала, что в её глазах он увидит правду, правду, которую он, возможно, ещё не был готов принять.

— Спроси Грозу, — прошептала она. — Он был последним, кто видел её… перед тем, как она пропала.

Её голос сорвался. Она резко сглотнула, и Макс увидел, как напряглись мышцы её шеи — тонкие, как струны натянутой виолончели. В этом движении чувствовалась не только паника, но и глубокая, невысказанная боль. Имя Грозы прозвучало как обвинение, как ключ к разгадке, которой Катя боялась коснуться. Что может знать Гроза? Что случилось с Алисой? И почему Катя так отчаянно хочет спасти Макса, отправляя его навстречу неизвестности?

За окном проехала машина, нарушив ночную тишину и на секунду озарив мастерскую резким светом. Яркий свет фар на мгновение ослепил их, выхватив из темноты пугающие детали: портрет Алисы, на котором её глаза теперь казались наполненными слезами, готовыми вот-вот пролиться; дрожащие руки Кати, сжимающие край старого, обшарпанного стола до по беления костяшек; и, самое жуткое, — красную лужу краски на полу, растёкшуюся причудливой формой, болезненно напоминающей раскрытый кричащий рот.

Макс резко отвернулся, словно пытаясь бегством избежать жуткой картины. Воздух в мастерской сгустился, стал тяжёлым и липким. Дышать было трудно, словно лёгкие медленно, но верно наполнялись той самой алой краской, обжигая изнутри. Он чувствовал, как волосы на затылке встают дыбом от первобытного страха.

— Я должен идти, — проговорил он, с трудом выдавливая из себя слова. Он чувствовал, как металлический ключ в кармане жжёт бедро сквозь тонкую ткань джинсов, словно напоминая о необходимости срочно бежать. Ему нужно было покинуть это место, пока всё окончательно не вышло из-под контроля.

Катя кивнула, не поднимая глаз. Её взгляд был прикован к полу, словно она боялась увидеть что-то ещё более ужасное, чем уже увидела. Пальцы нервно теребили край старой футболки, растягивая и без того зияющую дыру на плече.

— Только будь осторожен, — тихо произнесла она, и её голос дрожал, как натянутая нить. — Всё это… — она обвела рукой мастерскую, и тень от её движения скользнула по стенам, на мгновение приняв зловещие, почти человеческие очертания, — не просто так. Это не случайность.

Она не договорила, словно боялась произнести вслух то, что больше всего не давало ей покоя. В звенящей тишине где-то в тёмном углу мастерской с глухим отрывистым звуком упала кисть, и эхо разнеслось по помещению, многократно усилившись в напряжённой атмосфере. Макс невольно вздрогнул. Он снова посмотрел на мольберт. Портрет Алисы теперь выглядел иначе — её губы были сжаты в тонкую злобную линию, а брови слегка нахмурены, словно она была чем-то крайне недовольна. Макс моргнул, стараясь прогнать наваждение, — и мимолетное выражение лица вернулось к прежнему, невинному. Но он знал, что ему не показалось. Что-то в этой мастерской изменилось, что-то зловещее пробудилось.

Он резко направился к выходу, чувствуя спиной прожигающий взгляд Кати. Её шёпот, едва слышный, но от этого ещё более зловещий, догнал его уже у самой двери:

— Она не простит тебя, если ты не придёшь.

Дверь захлопнулась с таким оглушительным грохотом, словно взорвалась граната. Старая полка не выдержала вибрации, подломилась, и с неё камнем упала банка с синей краской. Тягучая жидкость растеклась по полу уродливым пятном, смешиваясь с уже засохшей, но всё ещё заметной алой лужей, — получился зловещий фиолетовый оттенок, в точности как на последней картине Алисы. Картине, которую она закончила за день до...

На улице было пронизывающе холодно. Макс торопливо застегнул куртку до самого горла, чувствуя, как мелкая противная дрожь пробирает его до костей. Где-то вдалеке, за пеленой тумана, мерзко завыла сирена — та самая леденящая душу сирена, которую он отчётливо слышал перед той ужасной аварией. Каждый раз, когда он её слышал, в памяти всплывали обрывки кошмарных воспоминаний.

Телефон в кармане завибрировал, нарушая тишину. Он вытащил его, не глядя на экран. Гроза.

— Где ты, придурок? У нас контракт! Всё горит! — кричал в трубку разъярённый голос барабанщика.

Макс машинально хотел отключить звонок, не в силах сейчас думать о работе, но тут же заметил новое сообщение — с совершенно незнакомого номера. Сердце на мгновение замерло. Он открыл его с тяжёлым предчувствием в груди:

» Не ходи один»

На асфальте остались мокрые следы — будто кто-то вышел из реки. Он обернулся. В конце улицы, под фонарём, мелькнуло чёрное платье. На секунду. Потом исчезло.Несмотря на тёплую куртку, по спине пробежал холод. Вопрос о том, кто и зачем это написал, парализовал его. Пальцы сами собой судорожно сжали ключ в кармане так сильно, что металл впился в ладонь, оставляя глубокие болезненные вмятины. Что это значит? И самое главное — от чего его хотят уберечь?— Алиса? — его голос сорвался на шёпот.

Глава 3. «Гримёрка»

Дверь в «Утопленника» скрипнула, словно последний вздох умирающего. Ржавые петли пронзительно взвыли, словно предупреждая — не входи. Макс переступил порог, и тяжёлый воздух клуба окутал его, как саван. Застоявшийся запах вчерашнего пива смешался с кисловатым ароматом сигаретного пепла и чем-то ещё — сладковато-гнилостным, напоминающим увядшие цветы, мёртвые букеты, забытые в вазах без воды. Этот запах преследовал его, с тех пор, как исчезла Алиса.

Его кроссовки прилипали к липкому полу, издавая едва слышные отрывистые звуки, словно он ступал по застывшей смоле. В пустом зале стояла гробовая тишина, более густая и осязаемая, чем обычно. Она давила на барабанные перепонки, заставляя его чувствовать себя оглушённым, несмотря на отсутствие звуков. Тишину нарушало лишь потрескивание неоновой вывески за барной стойкой. На сцене, освещённой единственным уцелевшим софитом, мерцавшим дрожащим жёлтым светом, стояла его гитара — та самая, сломанная в ночь исчезновения Алисы. Он помнил, как в ярости швырнул её об усилитель после того, как не увидел Алису в зале. Кто-то починил её, но сделал это грубо, непрофессионально. Струны были натянуты неровно, фальшивя даже в неподвижном состоянии, а на корпусе виднелись свежие царапины, образующие корявые буквы «А.В.». Сердце Макса забилось быстрее. Алиса Вебер. Но кто изуродовал его гитару, оставив это жуткое послание?

Из темноты за барной стойкой донёсся смех — высокий, женский, но с неестественными нотками, будто кто-то скопировал смех Алисы, но не смог уловить его теплоту, его искренность. Это была пародия, злая и пугающая. Макс замер, чувствуя, как по спине пробежали мурашки, словно ледяные пальцы коснулись его кожи. У него перехватило дыхание. Он узнавал этот смех, но в то же время он был чужим, словно принадлежал не Алисе, а какой-то злой имитации. Его пальцы непроизвольно сжались в кулаки, впиваясь ногтями в ладони и оставляя на коже багровые полумесяцы.

«Кто здесь?» — его голос разбился о тишину, дрожащий и неуверенный. Отраженное эхо вернулось к нему искажённым, словно кто-то передразнивал его из темноты, подчёркивая его страх и беспомощность. Он почувствовал, как на лбу выступили капли пота. Он боялся услышать ответ, но ещё больше боялся неизвестности, скрывающейся в густой тени «Утопленника». В воздухе висело напряжение, предчувствие, что сейчас произойдёт что-то ужасное. Что-то, чего он никогда не сможет забыть.

В ответ — только скрип половиц где-то в глубине клуба, медленный, размеренный, словно кто-то неторопливо приближался, намеренно растягивая момент до предела. Макс почувствовал, как по спине побежали мурашки. Он сделал шаг назад, споткнувшись о незакреплённую ножку шатающегося стола. Его рука отчаянно искала на липкой поверхности хоть что-то, на что можно было бы опереться. Наконец пальцы сомкнулись на холодном металлическом предмете — ноже для вскрытия коробок. Лезвие было странно чистым, даже слишком чистым, зловеще поблескивающим в полумраке. Ни единой царапины, ни следа ржавчины. Как будто его специально подготовили для чего-то.

За стенами дрогнула тишина, разорванная фальшивыми аккордами. Заиграла музыка — первые узнаваемые ноты «Белой тени», но искажённые, словно сыгранные на давно расстроенном, заброшенном пианино. Фальшь резала слух, вызывая тошноту. Звук доносился из подвала. Из гримерки. Места, которое Алиса называла своим убежищем.

Макс, затаив дыхание, медленно спускался по узкой крутой лестнице в подвал. Каждый его шаг сопровождался жалобным скрипом старых, прогнивших досок. Клуб стонал и протестовал под его тяжестью, словно предупреждая об опасности. Воздух становился всё гуще, тяжелее, пропитанный влажным запахом сырости, земли и затхлой плесени. Поверх всего этого навязчиво витал приторно-сладкий запах дешёвого освежителя воздуха, тщетно пытающегося скрыть зловоние, пропитавшее стены.

На стене у лестницы, покосившись, висел старый календарь с пожелтевшими и загнувшимися листами. Октябрьскую страницу густо испещряли пометки о концертах, которые он даже не запомнил. Но взгляд Макса, словно магнитом, притянула дата «18 октября» — день рождения Алисы. Кто-то обвёл её жирным красным маркером с такой яростью и отчаянием, что бумага порвалась в нескольких местах, оставив рваные края. А ниже, под датой, неровным, дрожащим почерком, словно кто-то писал в спешке, находясь на грани истерики, было выведено:

"Она ждёт".

Капли конденсата медленно стекали по холодным бетонным стенам, оставляя за собой тёмные грязные следы, похожие на дорожки от слёз. Где-то в глубине подвала капала вода — медленно, методично, словно метроном, отсчитывающий секунды до чего-то неизбежного, ужасного. Капля... Тишина... Капля... Напряжение в воздухе нарастало с каждой каплей, словно натянутая струна, готовая вот-вот лопнуть.

Макс дрожащей рукой достал из кармана ключ. В тусклом мерцающем свете единственной тусклой лампочки, свисающей с потолка на грязном проводе, металл казался неестественно блестящим, словно его только что достали из сейфа или специально начистили до блеска. Замочная скважина приняла ключ с пугающей готовностью — он вошёл легко, без малейшего сопротивления, и повернулся с громким щелчком, который эхом разнёсся по всему подвалу, оглушительно громкий в наступившей тишине. Щелчок, от которого у Макса внутри всё похолодело. Замок открылся. Но что ждало его за этой дверью? Он знал, что Алиса ждёт. Но что, если это не она? Что, если что-то другое?

Дверь приоткрылась на пару сантиметров, выпустив наружу волну ледяного воздуха, словно из могильного склепа. Оттуда пахло тремя отчётливыми, но отталкивающими ароматами:

– Старой бумагой, затхлой и истлевшей, как старые книги, забытые на чердаке.

– Застоявшейся туалетной водой, дешёвой и навязчивой, словно призрак былого гламура.