Noli Me Tangere (Не трожь меня)

И чем-то ещё… чем-то, что заставило желудок Макса сжаться в ледяной комок, — сладковатым, приторным запахом разложения, как будто перезревшие фрукты гнили в закрытом помещении. Этот запах въедался в ноздри, вызывая тошноту.

Из глубины коридора, словно игра света и тени, донёсся звук — будто кто-то небрежно провёл пальцами по расстроенным струнам гитары, одинокий и грустный аккорд, оборвавшийся в тишине. Но когда Макс замер, прислушиваясь, напрягая слух до предела, в подвале воцарилась давящая, зловещая тишина.

Только капающая вода продолжала свой монотонный, неумолимый отсчёт.

Капли. Тишина, кажущаяся оглушительной. Капли.

И где-то в темноте, за пределами видимости, — едва уловимое шуршание, похожее на шелест крыльев ночной бабочки, словно кто-то тихо и осторожно перелистывает страницы старой книги, боясь потревожить спящих духов.

Гримёрка оказалась меньше, чем он помнил, — крошечная каморка, клетка три на три метра, безжалостно втиснутая между сырыми бетонными стенами подвала. Воздух был спёртым, тяжёлым, словно его не проветривали годами, словно в нём застряли обрывки чужих мыслей и эмоций. Макс провёл пальцем по поверхности старого деревянного столика, покрытого облупившимся лаком. Пыль лежала толстым слоем, серым саваном, но кое-где виднелись странные чистые полосы, словно кто-то недавно водил здесь рукой, словно этот столик всё ещё использовался.

Зеркало над умывальником было протёрто — на его потускневшей поверхности остались мутные разводы и несколько отчётливых отпечатков пальцев в левом нижнем углу, как будто кто-то отчаянно в него вцепился. Макс невольно прикоснулся к холодному стеклу, чувствуя, как по коже бегут мурашки, и в этот самый момент лампочка над зеркалом предательски мигнула, словно подавая немой сигнал. Она мерцала, как умирающая звезда, отбрасывая причудливые тени на и без того мрачное помещение.

На полке, покрытой липкой пылью, лежал блокнот с потрёпанной обложкой, испещрённой трещинами и потёртостями. На ней — имя Алисы, выведенное её узнаваемым округлым почерком, но последние буквы смазались, превратившись в неразборчивое пятно, словно рука дрогнула, а может, по ним текли слёзы. Рядом стоял тюбик губной помады её любимого оттенка «Красный утопленник» — крышка была закручена не до конца, и часть содержимого, густого и насыщенного, вытекла, оставив жуткое кроваво-красное пятно на поверхности полки, словно кто-то нарисовал здесь зловещее предупреждение. Пятно, которое, казалось, пульсировало в полумраке.

Макс, чувствуя нарастающую тревогу, подошёл к стене ближе. В полумраке гримёрки, пропитанной запахом лака для волос и старого пота, стена казалась коллажем из чужих жизней. Автографы музыкантов, наспех выведенные маркером после концертов, смешивались с выцветшими афишами прошедших выступлений, напоминая о былой славе и ушедших временах. Среди этого хаоса бросалась в глаза одна аномалия — свежая царапина, словно рана на теле стены.

Кто-то, движимый импульсом отчаяния или раскаяния, оставил свой след. Возможно, ногтем или лезвием, купленным в ближайшем канцелярском магазине. Слово, простое и беспомощное, кричало из глубины стены:

«Прости»

Макс подсознательно отметил, что автор уделил букве «о» особое внимание. Она была нарисована почти маниакально — идеальный круг, в отличие от небрежных, дрожащих линий остальных букв. Внутри этого идеального круга притаились микроскопические частицы чего-то тёмного, почти чёрного, контрастирующие с грязно-белой краской на стене.

С трудом заставив себя не брезговать, Макс осторожно коснулся царапины подушечкой пальца. Субстанция оказалась неприятно липкой, чуть влажной. Он поднёс палец к носу, стараясь уловить запах. В нос ударил резкий металлический аромат — безошибочно узнаваемый запах меди. Кровь? Чья кровь? И почему именно здесь? Вопросы роились в голове, сменяя друг друга, как кадры плохого триллера.

В этот момент тишину гримёрки нарушил едва слышный зловещий скрип. Дверь, до этого неподвижная, медленно, мучительно захлопнулась. Макс вздрогнул и резко обернулся, готовый увидеть источник звука — человека, призрака, кого угодно.

Крошечное помещение, однако, было пустым. В гримёрке не было никого, кроме него самого. Только его собственное отражение смотрело на него из большого закопчённого зеркала. Но даже оно казалось чужим, искажённым предчувствием беды. Глаза были слишком широко раскрыты, почти безумны, а в уголках губ застыла гримаса, смесь удивления и страха, которую Макс не изображал намеренно. Ему показалось, что он смотрит на незнакомца, застрявшего в теле, которое когда-то принадлежало ему. Страх, ледяной и липкий, как кровь на его пальце, сковал его движения. Он был один. Но чувствовал, что за ним наблюдают.

Макс с трудом разлепил потемневшие от времени и влаги обложки старого блокнота. Страницы, словно не желая раскрывать свои секреты, противно хрустнули, отрываясь друг от друга. В затхлом воздухе подвала поднялось облачко пыли, заставившее Макса закашляться. Первая запись была сделана чернилами, когда-то фиолетовыми, а теперь выцветшими до грязно-серого. Буквы, расплывшиеся по волокнам бумаги, словно слезы, все еще складывались в слова, хоть и с трудом.

«Страница 18.10: «Он видел, как я упала. И сделал шаг назад». Ниже клякса, похожая на след от слезы».

Дата в углу страницы врезалась в память, как заноза, — день перед исчезновением Алисы. Сердце Макса сжалось от боли и чувства вины. Он должен был быть рядом. Буквы в последнем слове, особенно в слове «Алисы», становились все более неровными, как будто рука писавшего дрожала от ужаса или гнева, охвативших несчастную девушку в последние часы ее жизни. Макс провел пальцем по выцветшим чернилам, пытаясь почувствовать хоть немного ее страха.

Внезапно где-то наверху, в клубе, в пустом и гулком зале, с оглушительным грохотом упал стакан. Звон разбитого стекла эхом прокатился по пустому помещению, множась и искажаясь в темноте. За ним последовали медленные, мокрые шаги, словно кто-то шёл босиком по разлитому напитку. Звук был отвратительным, чавкающим, как будто кто-то намеренно смаковал каждый шаг.

Макс замер, прислушиваясь. Он задержал дыхание, пытаясь отделить реальные звуки от порождений разыгравшегося воображения. Шаги остановились прямо над ним — у входа в подвал, у ржавой скрипучей лестницы. Влажный гнилостный запах усилился. С потолка гримёрки падали капли, редкими, но настойчивыми ударами разбиваясь о пыльный пол и оставляя маленькие тёмные пятна. Он наклонился, не рискуя зажигать зажигалку. Жидкость была густой и маслянистой, с едва уловимым сладковатым запахом бензина. Сердце Макса пропустило удар. Что это значит?

Следующая страница блокнота была вырвана с корнем, остался только рваный край и несколько торчащих ниток. На оставшемся корешке можно было различить отпечаток пальца — маленький, изящный, женский. Макс машинально приложил свой мизинец — слишком большой, грубый. У Алисы? Неужели она пыталась что-то скрыть, уничтожить улику? Или кто-то добрался до блокнота до нее?

Где-то за стеной, в лабиринте старых проржавевших труб, что-то заскрипело и зажурчало, и вдруг из крана в умывальнике, словно в приступе ярости, хлынула ржавая вода, с силой ударив по щербатой эмали. Макс инстинктивно отпрянул, опасаясь брызг и грязи, и в этот миг, словно повинуясь невидимой силе, блокнот сам перелистнул страницу, остановившись на свежей, словно только что написанной записи:

«Они все лгут. Даже Гроза. Особенно Гроза».

Вода в раковине внезапно перестала течь, и остались только медленные тягучие капли, падающие в такт его учащённому сердцебиению. Где-то в темноте подвала, у дальней стены, послышался скрежет, словно кто-то осторожно, почти ласково проводил длинными острыми ногтями по старой рассохшейся деревянной поверхности. Макс почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Кто там? И почему Грозе нельзя доверять? Он закрыл блокнот, словно тот обжёг ему руки. Он должен уйти. Сейчас же. Но что-то удерживало его в этом проклятом месте. Что-то манило, обещало ответы, но взамен требовало нечто гораздо большее, чем просто любопытство.

Блокнот в руках Макса внезапно стал ледяным, словно выкованным изо льда. Его пальцы онемели от пронизывающего холода, но он, словно одержимый, продолжал листать пожелтевшие страницы, каждая из которых открывала новые фрагменты кошмара, словно осколки разбитого зеркала, отражающие искажённую реальность.

Записи становились все более бессвязными, похожими на бормотание безумца. Почерк менялся от строчки к строчке — то аккуратный и ровный, сдержанный и элегантный, то превращался в неразборчивые каракули, пляшущие на бумаге, словно писавший находился в состоянии крайнего возбуждения, балансируя на грани истерики:

«Они говорят, что я должна выбрать… но какой у меня есть выбор?» — эти слова были написаны обычными чернилами, чёрными, как уголь, но следующая строка выделялась ржаво-коричневым оттенком, напоминающим запекшуюся кровь и старую, заброшенную землю: «Дверь не та, за которой кажется…»

Макс провел пальцем по странному пигменту — субстанция оказалась зернистой, с неприятной текстурой, и оставила на коже слабый, но отчетливый металлический привкус, вызывающий тошноту. Он резко отдернул руку, словно обжегшись, когда понял, что это, скорее всего, засохшая кровь. Сердце бешено заколотилось в груди, обжигая все тело.

На следующей странице он обнаружил:

«Макс никогда не простит мне этого. Но он должен понять — я делаю это ради нас».

Буквы в последнем слове были настолько сильно вдавлены в бумагу, что создавали рельеф на нескольких следующих страницах, словно автор пытался пробить бумагу насквозь, донести свою мольбу до самого сердца Макса, даже сквозь время и пространство.

Внезапно страницы сами начали перелистываться, подгоняемые невидимой рукой, словно одержимые собственной зловещей волей, и остановились на последнем развороте. Перед ним предстал рисунок, от которого кровь застыла в жилах, а дыхание перехватило:

Река, изображённая синими и чёрными мазками, словно сотканная из ночных кошмаров и тихих отчаяний, колыхалась в молчаливом предчувствии.

Кривая луна, больше похожая на перекошенный рот, излучала болезненный, неестественный свет, который искажал всё вокруг, словно отражение в разбитом зеркале.

Две фигуры на берегу: одна явно принадлежала Алисе, ее силуэт был хрупким и беззащитным на фоне зловещего пейзажа, а другая…

Макс присмотрелся, напрягая зрение, пытаясь разогнать туман, застилавший его разум. Вторая фигура была лишь намечена угольными штрихами, словно тень, ускользающая от взгляда, но ее очертания казались знакомыми. Слишком знакомыми. Пугающе знакомыми.

В этот момент лампочка над головой затрещала, издав предсмертный хрип, и погасла, погрузив комнату в непроглядную тьму, словно сама тьма сгустилась вокруг него, дыша ему в затылок. Где-то совсем рядом раздался шёпот, тихий и вкрадчивый, словно дуновение ледяного ветра, проникающего в самую глубину души:

— Ты видишь теперь? Видишь, что я пыталась тебе сказать?

Голос был одновременно знакомым и чужим — как плохая аудиозапись голоса Алисы, искажённая помехами, лишённая живости и тепла, словно пропущенная через толщу воды. В нём угадывались привычные интонации, но что-то было неестественным, роботизированным, пугающе нечеловеческим.

Когда свет моргнул и снова включился, отбрасывая резкие тени на стены подвала, Макс увидел, что рисунок изменился — теперь на берегу стояла только одна одинокая фигура. И она смотрела прямо на него с листа бумаги с каким-то невыразимым укором в пустых глазницах, словно знала его, видела насквозь. Он почувствовал, как будто между ним и этой нарисованной сущностью возникла невидимая, но ощутимая связь.

Макс выронил блокнот, и тот упал на пол с глухим стуком, эхом, разнесшимся по сырому подвалу. Его руки дрожали так сильно, что он едва мог их контролировать, а во рту стоял отчетливый металлический привкус страха, как будто он только что проглотил горсть ржавых гвоздей. Он потянулся за телефоном — 23:40. Всего двадцать минут до полуночи, до того самого «последнего рейса», указанного в билете. Эта мысль, словно лезвие, пронзила его разум, усиливая и без того парализующий ужас.

Экран телефона осветил помещение холодным голубоватым светом, на секунду придав всему неестественный оттенок. В его зловещем сиянии Макс заметил, что: Вода в раковине снова начала пузыриться, медленно и злобно, хотя кран оставался плотно закрытым, как будто кто-то или что-то пыталось вырваться наружу. Зеркало запотело, как будто кто-то дышал на него с другой стороны, оставляя влажные следы в виде загадочных узоров. На стене появилась новая царапина — свежая, глубокая, словно нанесённая минуту назад острым когтем или ножом, словно пространство вокруг него сжималось, ощетинившись враждебностью.

Он медленно поднял взгляд к зеркалу, с трудом преодолевая сопротивление внутреннего голоса, кричащего ему бежать.

Сначала ничего. Только его собственное измождённое отражение — бледное лицо, впалые щёки, запавшие глаза, пересохшие губы, потрескавшиеся от напряжения. Он выглядел старше, сломленная, чем когда-либо. Но затем...

В глубине зеркала, за его спиной, в густой тени, что-то шевельнулось. Неясное, едва различимое движение, словно рябь на поверхности тёмной воды. Тень.

Макс застыл, парализованный ужасом, не в силах пошевелиться, словно приклеенный к полу. Дыхание застряло у него в горле, а сердце бешено колотилось в груди, пытаясь вырваться наружу.

Тень обрела форму, медленно, неумолимо, как кошмар, воплощающийся в реальность.

Сначала это были просто очертания — высокие, слишком высокие для этого низкого, затхлого подвала. Затем проступили детали, жутко знакомые и оттого еще более пугающие:

Мокрые волосы, слипшиеся тёмными прядями на плечах, источающие запах тины и разложения.

Чёрное платье, до боли знакомое, потрёпанное временем и водой, лишённое былой красоты, теперь лишь мрачное напоминание о потерянной жизни.

Бледные руки с синеватыми ногтями, длинными и неестественными, кажутся неживыми, словно вылепленными из холодного воска.

Он не решался обернуться. Не мог. Его ноги словно приросли к полу, а разум отказывался воспринимать происходящее, отчаянно желая, чтобы это оказалось всего лишь кошмаром.

Отражение в зеркале подняло руку, медленно и мучительно, и коснулось его плеча.

Ледяной холод пронзил тело, как удар током, парализуя каждый нерв, высасывая остатки тепла и надежды.

В этот момент: Лампочка лопнула с оглушительным треском, разлетевшись на мелкие осколки, словно знаменуя конец всего. Телефон выключился, погрузив его в кромешную тьму, оставив наедине с неизведанным ужасом. Что-то влажное и холодное обхватило его запястье, хватка была крепкой и нечеловечески сильной.

Из темноты донесся шепот, тёплый и влажный, прямо в ухо, от которого по спине побежали мурашки:

"Ты опоздал..."

Треск разбитого зеркала прозвучал как выстрел в тишине комнаты, эхом отдавшись в натянутых нервах Макса. Осколки, сверкая в тусклом свете одинокой лампы, падали неестественно медленно, словно погружались в густую вязкую жидкость, сопротивляющуюся их падению. Один из них, крупный, с зазубренными краями, завис в воздухе прямо перед лицом Макса, дрожа от какого-то внутреннего, невидимого напряжения. В его поверхности, словно в зыбкой воде, отразилось искажённое лицо Макса, и в этом отражении, что-то шевельнулось, словно запечатлённый в стекле дух ожил.

Осколки зеркала продолжали падать, создавая миниатюрные калейдоскопы боли и ужаса, хотя само стекло уже давно разлетелось на сотни острых фрагментов. В каждом осколке, как в личном окне в кошмар, мелькало её лицо. В одном она беззвучно плакала, слёзы стекали по щекам, оставляя мокрые дорожки на фарфоровой коже. В другом она неестественно громко смеялась, истерический хохот, казалось, доносился откуда-то из-под земли. В третьем… в третьем её глаза были полностью чёрными, без намёка на зрачок или радужную оболочку, пугающие бездны, в которых отражалась лишь непроглядная тьма.

Макс замер, словно парализованный, чувствуя, как по спине побежали мурашки, оставляя на коже мелкие бугорки. Ледяная волна ужаса захлестнула его с головой. В крошечном осколке неправильной формы отчётливо виднелось то, чего не могло быть, то, что противоречило всем законам природы и здравому смыслу: мокрые слипшиеся пряди волос, прилипшие к мертвенно-бледной щеке, посиневшие губы, приоткрытые в беззвучном крике, умоляющем о помощи, которую он не смог оказать. Он сразу узнал это лицо, несмотря на искажение черт, несмотря на ужас, запечатлевшийся в каждой черточке. Он узнал его даже спустя время, проведённые в кошмарах. Видеть его в таком виде было невыносимо, словно кто-то разворошил давно зажившую рану, обнажив кровоточащее нутро. Это было лицо… Алисы.

Воздух в гримёрке внезапно стал тяжёлым и влажным, как после грозы, когда всё вокруг дышит предчувствием чего-то неизбежного. На стенах, обычно увешанных фотографиями в рамках и забытыми записками, выступили капли конденсата, стекая вниз по обоям и оставляя за собой тёмные зловещие следы, похожие на слёзы. Где-то за истерзанными стенами гримёрки заскрипели старые проржавевшие трубы, словно стонущие от невыносимой боли. И тут же из покосившегося крана хлынула густая ржавая вода, ударяя по щербатой эмали раковины с такой яростью, что брызги разлетелись по всей комнате, словно осколки воспоминаний, оставляя на зеркале мутные разводы.

Осколок зеркала, в котором Макс безуспешно пытался разглядеть хоть какое-то подобие уверенности, дрогнул, словно охваченный лихорадкой, и упал, беззвучно разбившись о грязный пол на ещё более мелкие и острые осколки. В этот момент Макс, с замиранием сердца почувствовал ледяное прикосновение к своему плечу — лёгкое, едва ощутимое, как дуновение смерти, но от этого не менее реальное, заставляющее кровь стыть в жилах. Запах морской воды, солёный и терпкий, неожиданно смешался с привычным, до боли знакомым ароматом её духов, создавая странный, тревожный коктейль, вызывающий мурашки по коже и необъяснимое чувство потери.

Из динамиков, расположенных где-то в глубине клуба, донеслись первые аккорды их песни, той самой, которая должна была стать их триумфом. Но мелодия была искажена, растянута, звучала погребённой под толщей звуковых помех, словно пластинку проигрывали на неправильной, пугающе медленной скорости. Голос Алисы, когда-то такой чистый и звонкий, наполнявший пространство светом и энергией, теперь звучал глухо, с придыханием, словно она пела, находясь под толщей воды, умоляя о помощи из глубин забвения. Голос, лишённый жизни, полный отчаяния и безысходности, предвещающий не успех, а нечто ужасное.

Макс закрыл глаза, пытаясь отгородиться от кошмара, захлестнувшего его сознание. Безуспешно. Образы продолжали настойчиво всплывать перед внутренним взором, и каждый из них был обжигающим осколком ледяного ужаса. Бледные пальцы с синеватыми ногтями, словно выкрашенными в цвет смерти. Чёрное платье, насквозь промокшее, тяжёлое и липкое, облепившее тело, словно саван. И, самое ужасное, — красная полоса на шее, яркая и чудовищная на фоне мертвенной бледности кожи. Он содрогнулся, пытаясь выкинуть эти видения из головы.

Когда он снова открыл глаза, реальность вокруг казалась ещё более искажённой, чем во сне. На стене перед ним, там, где минуту назад висело старое мутное зеркало, теперь зияла пустота. А прямо над ней, зловеще выделяясь на фоне обшарпанной штукатурки, чётко виднелись три слова, написанные чем-то тёмным и липким, напоминающим запёкшуюся кровь:

«НАЙДИ МЕНЯ У РЕКИ»

Буквы медленно, почти болезненно стекали вниз, оставляя за собой рваные, неровные следы, словно кто-то царапал стены когтями. Капли падали на пол с тихим, почти неслышным стуком, но в этой гнетущей, давящей тишине каждый звук казался оглушительным. Макс понял, что слышит их не только здесь, в гримерке, — этот мерзкий звук эхом отдавался у него в голове, навязчиво сливаясь с ритмом собственного сердца, ускоряющегося от страха.

Где-то в глубине полутемного клуба хлопнула дверь, приглушенно, словно вдалеке. И сквозняк, холодный и сырой, донес до него новый звук — тихий, едва уловимый плач. Женский. И, что самое пугающее, — знакомый. До боли знакомый.

Он знал, что должен идти. Что другого выбора у него просто нет. Судьба, словно хищник, загнала его в угол, лишив всякой надежды на спасение. Но ноги словно приросли к полу, скованные неведомой силой, отказываясь слушаться. Он пытался заставить их двигаться, но тщетно. Тем временем вода из старой проржавевшей раковины уже перелилась через край, образовав на полу небольшую зловещую лужу, в которой вместо ожидаемого отражения тусклой лампочки под потолком отражался какой-то другой свет — холодный и мерцающий, словно исходящий из самого пола, из преисподней.

Собравшись с духом, Макс сделал первый шаг. Затем второй. Каждый давался с трудом, словно он шёл не по твёрдому бетонному полу гримёрки, а по скользкому илистому дну реки против мощного, безжалостного течения.

Дверь гримёрки, которую он точно помнил закрытой на замок, теперь была приоткрыта ровно настолько, чтобы через щель можно было разглядеть тёмный, бесконечный коридор подвала. И что-то ещё… Бледное, размытое пятно в темноте, которое могло быть лицом. Лицом, наблюдающим за ним из этой пугающей, непроглядной бездны. От этого зрелища по спине побежали ледяные мурашки. Он знал, что ждёт его там, внизу. Но, словно зачарованный, он не мог отвести взгляд от этой тёмной, манящей бездны.

Или рукой. Приглашающей его дальше. Ниже. Глубже.

Макс выбежал из гримёрки, плечом распахнув шаткую дверь, которая с грохотом ударилась о стену. Деревянные доски жалобно скрипнули, приняв на себя удар. Коридор в подвале оказался узким и сырым, воздух здесь, казалось, стоял неподвижно, липкий и тяжёлый. Стены, словно живые существа, были покрыты плесенью, расползающейся чёрными узорами, словно чьи-то длинные костлявые пальцы пытались дотянуться до самого Макса. Воздух был спертым, пропитанным запахом старого дерева и сырой земли, ржавых труб и чего-то ещё, неуловимо гнилостного — запахом, от которого желудок сжимался в холодный болезненный комок.

Под ногами хрустели осколки битого стекла, осыпавшиеся с разбитого зеркала в гримёрке, но не только они. Вдоль стен, словно забытые и отвергнутые, валялись пустые бутылки, тёмные, как сама ночь, разбитые лампочки, мерцающие отражениями в полумраке, смятые афиши с его группой, лица на которых казались искажёнными в немом крике. Макс шёл, касаясь пальцами бетонной стены, чувствуя её шершавую, почти живую поверхность. Он чувствовал её холод, её неровности, словно она шептала ему что-то, предупреждая о скрытой опасности.

На стене у лестницы висел афишный стенд — старый, потрёпанный жизнью, с пожелтевшими плакатами, на которых лица его друзей казались далёкими и выцветшими. Все они были испорчены — исписаны злобными граффити, замазаны грязью, словно кто-то пытался стереть их из памяти.

Из динамиков, вмонтированных в потолок клуба, тихо, но неумолимо доносился припев «Белой тени», их самой популярной песни. Но голос Алисы звучал по-другому — глухо, будто она пела под водой, за толстым слоем стекла и боли. Мелодия растягивалась, искажалась, временами превращаясь в неразборчивый гул, будто кто-то намеренно замедлял запись, издеваясь над каждым звуком, над каждой нотой.

Я тону в тебе… — голос прерывался хрипом, полным отчаяния и безысходности.

Как в чёрной воде… — звук становился глуше, словно певицу действительно затягивало на дно, в пучину невыразимого ужаса.

Но ты не протянешь руку… — последняя строчка оборвалась на полуслове, словно утопающий захлебнулся в последний момент, оставив после себя лишь тихий булькающий звук, будто последние пузырьки воздуха вырывались на поверхность, знаменуя окончательную смерть.

Макс замер, словно поражённый невидимой силой. Его дыхание участилось, превратившись в прерывистые, судорожные вздохи. В ушах стучала кровь, заглушая все остальные звуки, кроме этого ужасного, искажённого припева. Он знал эту запись — они делали её в студии полгода назад, в светлый, солнечный день, когда всё казалось возможным, когда музыка лилась легко и свободно. Но тогда всё было иначе. Тогда голос Алисы звучал чисто, звонко, наполненный надеждой.

Теперь же…

Теперь казалось, что она пела это сейчас, здесь, в этом проклятом подвале, словно взывала о помощи из самой преисподней.

Из темноты в конце коридора донесся скрип — медленный, протяжный, мучительный, словно тяжёлая ржавая дверь открывалась против своей воли, выпуская что-то зловещее и нежелательное.

Макс повернулся. На сцену в дальнем конце коридора упал луч света. Яркий, почти ослепляющий, он прорезал густую темноту, словно нож, отделяя реальность от кошмара. Луч света был единственным источником света в этом мрачном подземелье, и он манил, обещая объяснение, но и грозя неминуемой опасностью. В этом луче света танцевали пылинки, словно маленькие призраки, напоминая о прошлом, о тенях, которые преследовали его всю жизнь. И он знал, что должен идти туда.