Решение о назначении

*

В этот момент внизу, в раздевалке, девчонки разбирали форму. И Антон, стоявший у стола, услышал - не потому что подслушивал, а потому что кабинет нависал прямо над ними, и звуки поднимались сквозь щели в полу, как пар.

- Да ладно, чего ты, - голос у одной был высокий, сонный. - Видела же, красивая баба тут ходит иногда, в парке. С такой тоской на эту наших сдюшат смотрит, когда их выводят, будто там её детство украли. Или ребёнка.

- Ага, - хмыкнула вторая, и Антон сразу понял, что это она. Голос низкий, хрипловатый, будто она слишком много кричала на поле и теперь голос сел. - А мужика с ней видела? Ну, того, что с хрычом Алкашычем нашим на той неделе попался на Ленке?

- Видела.

- Вот. А жена его, говорят, едва ли не на Сахалин отправила руководить ансамблем морских пехотинцев.

- Да мужики все такие, - снова хрипловато сказала вторая, и Антон почувствовал, как эти слова бьют его в солнечное сплетение, хотя он даже не знал, о ком речь. - Кобели и кабаны. Ладно хоть нам гея поставили теперь. Хоть можно не бояться, что потащит к себе или станет слюняво выклянчивать свиданку.

Антон замер. Он стоял, вцепившись в столешницу, и смотрел в окно, где на подоконнике сидела наглая серая московская ворона. Она смотрела на него с таким видом, словно ржала во весь голос свой вороний. «А куда ж ты денешься, милок? Ты ж неприкасаемый. Кар-кар-кар. Сиди и улыбайся, кар!»

Он медленно разжал пальцы. Посмотрел на свои руки - ухоженные, с аккуратным маникюром, не знающие ни травы, ни грязи, ни ссадин. Руки управленца. Но когда они били, сильно били, и были в ссадинах, в ушибах, были живыми. Он побрёл из кабинета в коридор и встал у лестницы, не зная, спуститься ему вниз или позвать сюда тренера и Игоря.

В этот момент дверь раздевалки распахнулась, и на лестницу вышла Юля Кукушкина. Увидела его, остановилась. И Антон, вместо того чтобы спрятаться или сделать вид, что просто проходил, сказал - мягко, непривычно для себя, не потому что хотел ей понравиться, нет, тут другое, он хотел снова быть тем, кто решает, кто может:

- Скоро у вас всё будет, девочки. А проблем… ну, они останутся, но будет их меньше. В этом я ручаюсь.

Юля нахмурилась, будто пыталась понять, не издевается ли он. Потом коротко кивнула - не потому что поверила, а потому что устала не верить.

Антон повернулся к Игорю, который материализовался из ниоткуда и теперь топтался рядом, бледный, как мел.

- Игорь. На почту. Прямо сейчас. Не жди.

Он протянул конверт. Повелительно. Так, как раньше отдавал распоряжения в своём кабинете в «ГелиоТропе».

*

А в это время на улице, в центре старого дворика, на Арбате, у чёрного «Майбаха» с номером 666, разворачивалась другая сцена.

Альберт Фаустович Алкашевич вышел из машины, поправляя пиджак, уверенный, что этот день, как и все остальные, пройдёт по его сценарию. Но сценарий уже сломался.

К нему подлетел полковник Воробьёв - не в форме, но в том самом виде разъярённого бегемота, который для всех вокруг, кто знал полковника Воробьёва, был страшнее любого мундира. И полковник ударил. Один раз. Но так, что Алкашевич отлетел к двери своего «Майбаха», ударился спиной и сполз по металлу, как тряпичная кукла.

- Ты… - голос полковника звучал негромко, но в нём было столько ярости, что даже прохожие замерли. - Ты вообще не человек. Я, может, и вор. Но девок… девок я не обижал. Ты сядешь. Это я тебе обещаю. Точно.

Он молча поднёс кулак к лицу посеревшего Алкашевича. Тот задрожал. И, к своему стыду, не смог сдержаться - обоссался, вызвав брезгливую ругань полковника.

- Ты не Фаустович, - рявкнул Воробьёв. - Ты Сыкунович!

Развернулся и ушёл, оставив Алкашевича одного - жалкого, мокрого, раздавленного не столько ударом, сколько тем, что презрение полковника оказалось сильнее денег. Мимо тела номинально считавшегося живым деловито прошагала любопытная ворона, решившая проверить, можно ли тут чем-то поживиться.

Пока рухнувший титан коррупции приходил в себя, а ворона прицеливалась отобрать у него часы на цепочке, раритет, серебряный, во дворик въехал простой, скучный автомобиль с чёрными стёклами и чёрными номерами. Из него вышли трое. Молча. Без лишних слов. Подошли к застывшему Алкашевичу. Старший из них оглядел его с ног до головы - и задержал взгляд на мокрых брюках. Улыбнулся. Не представившись, да это и не было нужно: лежавший на асфальте узнал его и задрожал, ворона недовольно отошла, операция провалилась.

- Я тебе обещал, что ты сядешь. Ну вот, теперь не обессудь. Воровать-то можно по-всякому, Альберт. А не как ты - крысой быть. На ордер можешь адвоката вызвать.

Алкашевич открыл рот, но не смог ничего сказать. Слова застряли в горле, как осколки стекла. Трое взяли его под руки - не грубо, но так, что сопротивляться было бессмысленно. И повели к машине.

*

Антон в это время яростно рылся в шкафах своего кабинета, выбрасывая старые папки, остатки еды, какие-то порнографические журналы, кучи каких-то непонятных обломков - наверное, предыдущий хозяин шкафа был моделистом, либо старьёвщиком, - вытирая пыль, освобождая пространство от прошлого, не слишком чистоплотного хозяина. Ему хотелось, чтобы этот кабинет стал его. Чтобы в нём пахло не чужими схемами, а его решениями.

Телефон завибрировал. Номер Лены.

- Антош, - её голос звучал устало, без привычной иронии. - Дядя снова нажрался. Орал, что сволочи страну пропили и распродали. Потом залез в кровать и заснул. Мне… мне тоскливо. Одиноко. Может, я приеду к тебе на базу?

Антон замер. Рука, которая только что швыряла в мусорку старые отчёты, вдруг повисла в воздухе. И он вдруг понял. Не с болью, не с обидой - а с холодным, страшным спокойствием. Он понял, что сам стал функцией для них - для Женечки, для Лены, для Снежаны и прочих. Они же за ним прятались. Даже генеральская дочка, родив ему троих детей, и та пыталась за его спиной, образно, найти защиту. А он - защитник. Крайний.

- Лен, - сказал он тихо. - Сегодня не надо. У меня тут дела. Но я позвоню. Обязательно.

Он положил телефон и посмотрел в окно. На подоконнике всё так же сидела ворона. Она не смеялась. Она просто смотрела. Как будто знала, что сегодня Антон перестал быть охотником и снова стал тем, кто должен всех прикрывать.

*

Потом он сидел на скамейке у входа и смотрел, как его команда - он уже сам того не заметил, как стал считать их своей командой - вышла на поле для разминки. Волевые, ещё не пожухлые. Тренер орала что-то лениво пинавшим мяч хавбекам.

И тут его прорвало.

Он скинул пиджак, хотя было уже холодно. Снял галстук, рубашку, туфли - всё это лежало на скамейке, как сброшенная старая кожа. Схватил бутсы из запасов - те, что не разворовали, оставили для экстренной замены. Они едва налезли, были на размер меньше, но он не обратил внимания. И вышел на поле.

Игроки неуверенно переглянулись, чернявая невысокая защитница с гордым 13 номером хихикнула: «Стриптиз!»

Тренер с интересом оценила его фигуру - сухую, поджарую, явно не хлюпик, такой, и её на руках поднять может. И имя у него, интересное имя - Антон. А она - Клеопатра, сподобил же матушку Хаггард на имя доченьки. Райдер Хаггард, некогда знатный писака был, а теперь забытый со своими Клеопатрами, как и сама Клеопатра Волкова, забываемая всеми, бывшая центровая сборной, теперь спивающаяся тренерша команды-неудачниц, которую все вокруг презирают и боятся, а ей хотелось, чтобы её любили, ценили, знали. Она чуть плотнее запахнула куртку с радостным цыплёнком, эмблема одного из двух спонсоров команды.

Он замер под мелким холодным московским дождиком. В трусах «Келвин Клайн», в унылых бутсах не по размеру, непонятной фирмы, а должны были быть испанские «Джом», по бумагам, нелепый и в то же время собранный, как пружина. Он не смотрел на них, не слышал их голосов, не заметил тренершу, мимоходом просеменившую перед ним. И неожиданно для команды, с разбегу, не говоря никому ни слова, пнул по мячу. Мяч полетел с середины поля и влетел в угол ворот. Голкипер, у которой и так болела спина, недоуменно посмотрела на мяч, потом на поле, и заорала:

- Эй, мы так не договаривались! У меня спина болит, девки!

Антон не ответил. Взял из рук Кукушкиной второй мяч. Почти без разбега, как будто всю жизнь только этим и занимался, забил его в угол других ворот - тех, у которых даже голкипера не было, она отошла в туалет. После чего рысцой, ни слова не говоря, отошёл к скамье и переоделся.

Кто-то, он не видел кто, тихо сказал:

- А ты говорила, гей, тихоня… А он… жеребец, блин.

Антон улыбнулся своей прошлой улыбкой - той, что была до «розового Цицерона», до всех этих папок и ведомостей. Улыбнулся себе, не оборачиваясь, и пошёл в здание. У него появилась идея.

Но на входе его, заикаясь, схватил за руку Игорь.

- Простите… я только что на почте и получил извещение. Нас выселяют, если в срок до первого числа не заплатим аренду.

- Это послезавтра, - сказал Антон.

- Да.

- Сколько?

- Тут написано… миллион. Блин, вот же скотины, я помню, я писал на оплату счёта, куда деньги-то ушли…

- И всё?

- Вы понимаете, на счетах всего тысяч сто с копейками лежит. А я не понимаю, откуда…

Антон молча снял часы. Дорогие, тяжёлые, с гравировкой, которую он не любил вспоминать.

- Отнеси в любой ломбард. Проверенный. Там тебе за него точно дадут миллион. Как раз на аренду.

И ушёл в здание, в свой кабинет, где на подоконнике всё так же сидела ворона. Она не смеялась. Она просто смотрела. Будто знала, что ставки растут.

Тренер, стоявшая в дверях, плотоядно улыбнулась. Не потому что ей были нужны часы. Или то, что ей нужно было внимание этого интересного мальчика. А потому что она наконец-то увидела в нём человека, который готов платить по счетам. Хотя бы за свет. И за Светку. Да и зарплату задержали, а ей надо дочь к зиме обуть.

Глава 3

Антон проснулся раньше будильника и раньше соседских собак, как и положено человеку, который вчера сыграл на нервах у самого себя и ещё не понял, как без обычного куража смотреть в зеркало. Утро встретило его запахом кофе, который вряд ли был сварен им, и тишиной запертой двери.

Спальня была закрыта. В прихожей стоял туристический кейс на колесиках - Женя собиралась куда-то или просто поставила, чтобы он видел. Сигналы Антон читать умел: семейное кризисное утро только начиналось.

Она умела обижаться медленно, как лук в салате, двадцатью слоями, и каждый проливался слезой. Особенно если мужчина выглядит как герой романа, а ведёт себя как комик из сборной по настольному футболу.

Вчера всё началось на даче у дяди Андрея. Елена Станиславовна, молодая жена дяди, погодка Жени, но в стенах семьи - старшая по праву родства, - держала бокал и улыбку с одинаковым мастерством. Женя приехала с пирогом и хорошим настроением. Елена то и другое подцепила на вилку.

- А твоего оценили по достоинству, - сказала она, глядя не на Женю, а поверх бокала, на газон, где дядины овчарки бегали кругами. - Дали управлять целой футбольной командой.

Женя улыбнулась. Она знала, что Антон когда-то играл, и любила это рассказывать.

- Он сам когда-то играл, - сказала она. - Тогда я его и заметила. Как он назранцев спокойно уделал, когда команда в меньшинстве осталась. Голкипера снесли, замен больше нет, он и встал в ворота. Да так встал, что голевую дал своему капитану. Три-ноль.

Елена поставила бокал. Посмотрела на Женю с тем выражением, которое в дамских разговорах заменяет похлопывание по щеке.

- Ай-ай, какая ты наивная, племянница дорогая моя. Ты ведь не в обиде, что я тебя так называю? Хотела бы я такой быть, милочка. Но знаешь ли ты, что его поставили командовать не мужской, не юношеской, а женской командой. «Аленушки» называются, вроде. Там девки - у-х-х, я иногда гуляю недалеко, там тихий парк, видела, огонь девки. Я когда-то такой была, но скромнее, скромнее. Ну оно и понятно, девушкам перед игрой надо… ну ты понимаешь, да? Да и выбора-то у Антона не было, дядя и так и эдак хотел его пристроить, а вышло только тут. Ну что ж поделать, на что кто годится, тот и пригодился. - Она отпила из бокала и посмотрела на стол. - Какой у тебя замечательный пирог! Сама сделала или на заказ?

Женя молчала. Улыбка ещё держалась, но уже не на лице, а где-то в мышцах, как ртуть, которая не успела стечь.

Вечером, дома, она взорвалась.

- Пока не уйдёшь из команды похотливых самок - ты спишь на диване.

Голос был ровный. Не крик - приговор. Антон стоял в коридоре, мокрый после душа, и впервые за десять лет не нашёл, что ответить. Не потому что виноват - он был виноват, и не раз. Снежана, пока жена тосковала по нему с тремя детьми в Москве, грела его физически в чужом далёком городе. Грела физически, поскольку душевно он давно уже ни от кого не грелся, а сам потреблял чужое тепло. Женя или не знала, или не хотела знать, потому что трое детей, и ей не двадцать, и стыдно признать, что муж - кобель, а не статный красавец и волк с Арбата. А потому что «похотливых самок» - это было смешно. И он не мог засмеяться, потому что тогда убьют.

Его выставили из спальни. Дверь закрылась. Щёлкнул замок.

Антон сел на диван. Думал: «Ни одну из Алёнушек я не рассматриваю как предмет охоты». И тут же поймал себя: а кого он рассматривает? Клеопатру? Юлю? Олю с тринадцатым номером? Он их ещё в лицо не запомнил. Но Женя-то не знала. Женя знала только то, что сказала Елена. А Елена сказала ровно то, что хотела.

Дети спали. Антон не стал их будить - выходной, пусть отдохнут, мама в особом настроении. Гимназия, поправил он себя. Не школа. Гимназия. Школа была у него - обшарпанная двухэтажка, гопники, курилка, самовольный туалет под окном директрисы, драки на ножах с пятого класса, незапланированные беременности, приводы милиции - тогда ещё милиции. А они растут, как цветочки в оранжерее. А он - полынь, пусть и декоративная, но всё ещё таящая в себе злой дух свободы. Или хаоса.

Ему хотелось масштаба. Хотелось признания. А кому скажешь? Парням по «Гаудеамусу», по Плехановке, по «Тройке»? Вот он, ответ, готовый, как граната:

- Я как Галицкий, футбольный клуб, премьер-лига, и я его тащу в тройку!

- О! Поздравляю! А какой? Чего-то не слышал, чтобы в премьере управленцев сменил какой-то клуб. Из первой тоже ничего.

- Да нет, клуб из высшей. У девок. Футбол. «Аленушки».

Пауза. Собеседник сочувственно похлопывает по плечу.

- А-а-а. Ну, да. Тебе же надо реабилитироваться. После «ГелиоТропа».

Ну стыд же.

Антон допил холодный кофе, посмотрел на часы. Семь. Дети проснутся через полчаса. Женя выйдет из спальни - или не выйдет. Поехать на базу? Рано. Остаться? Терпеть.

Он выбрал базу.

Он ехал на базу на Genesis. Обычно брал Lexus, но тут его коротнуло - не машину, а мысль: Genesis ведь как он сам. Снаружи - Mercedes, а внутри - из грязных ангаров, где велики ремонтировали. Это же реальность: Hyundai Motors вырос из мастерской. Как он - из двухэтажки с гопниками и туалетом под окном директрисы.

На биллборде высветилась реклама: «Спартак М - Ахмат Г». Мимо пронеслась розовая Audi. За рулём - девчонка, чем-то напоминавшая воробья: такая же маленькая, наглая, сосредоточенная. И булочки таскает - сама себе.

- Странно, - сказал Антон вслух и вздрогнул. Какие булочки? Кто таскает? Водитель Audi?

Подумал, улыбнулся. Булочки. Они же разные бывают, называются по-разному. А суть одна - булочки, которые таскают.

И тут он провалился в память. Его способности, как шутил старший сын: ты как суперчеловек, папа, и спать, и работать можешь, а мама говорит, что спишь так, словно на работе сидишь. Память услужливо поднесла прошлое на блюдечке.

Тот матч. Он не забудет никогда. Вроде бы что такого - были и более серьёзные взлёты, и падения. Правда, уровня «ГелиоТропа» падений не было.

Они выдохлись, и те, и эти. Даже судьи с тоской смотрели - устали бегать, жара, непривычно жаркий май. Воняло так, что трава морщилась. Или тоже потела, потому и топорщилась.

Прошло почти восемьдесят минут матча, 2:0, «Гаудеамус» впереди. Назранцы не понимали, в чём дело, и злились. Были они тоже студентами, но выглядели так, словно в их метриках перепутали даты лет на пять. Горы, раннее созревание, законы биологии, философски сказал Забивакин, пятикурсник биофака, в перерыве, пока уводили разбушевавшегося форварда южан с повязкой капитана. Он едва успел бросить её, мокрую и жалкую, кому-то из своих защитников. Тот нехотя нацепил её, ворча что-то угрожающее, или просто вспоминая, что не выключил свет. Не было понятно.

Снова начали играть. Обозлившись, что студенты не сдаются, да ещё и набили им две банки, команда южан пошла единым целым, как стая волков с гор, на голкипера Серёжу. Вперед вырвался защитник южан, вот-вот готовый упасть от усталости, споткнулся о свои ноги, запутавшиеся в мяче, и рухнул вперёд, да так, что снёс Серёжу и внёс мяч в ворота. Гостевая трибуна радостно заорала, команда южан, позабыв про уютно устроившегося в воротах коллегу, радовалась голу. Но судья неумолим - офсайд. Вопли, угрозы, попытки апеллировать: мяч был в ногах их игрока! Судья молча указал на разбитое лицо Серёжи и предложил капитану южан на выбор: красная и гол, или офсайд и ничего. Тот, скрипя зубами, выбрал офсайд. Восемь против одиннадцати - ничего не стоят.

Серёжа гневно орал: «Мне нос сломали! У меня защита через месяц!» Его уводили медики. Замен больше нет. На трибунах шум, гам, вопли, кое-где стычки, которые жёстко пресекает ОМОН.

И тогда он, Антон, сказал тихо тренеру, задумчиво рассматривавшему команду:

- Валентиныч, я встану в ворота. А там будь что будет.

Тренер посмотрел на него. Долго. Не улыбался.

- Ты уверен?

- Уверен.

Тренер кивнул. Пожал руку. Антон встал.

Встал - и почти сразу отбил три подряд бешеные атаки уставших, яростных южан.

На восемьдесят седьмой минуте полузащитник южан попытался выбить мяч из рук лежавшего Антона. Красная. Минус ещё один. Вопли неслись над трибунами. Забивакин рычал, шёл один на троих мрачных полузащитников противника, что-то вопя им, те ему. Судья гневно свистнул, развёл в стороны.

Восемьдесят восьмая. Все уже всё понимали, но южане от ярости не прекращали атаку. Снова выбили мяч в беге, Антон снова столкнулся со вторым полузащитником - почти драка. Не говорили, рычали, как голодные звери, пытаясь урвать свой кусок. С трудом разнимали. Потный судья показал обоим жёлтые.

Восемьдесят девятая. Последняя атака южан. Антон поймал мяч краем пальцев, перепрыгнул через прыгнувшего защитника, бросил мяч на землю. Игроки противника устали, не успели. Откуда силы взялись - он нёсся вперёд, набирая скорость, и бил, ещё не дойдя до середины поля. Бил изо всех сил, до боли в пальцах ноги, и упал, не удержавшись. Двух игроков уже нет на поле, закрыть коробочку ворот - один защитник и голкипер. Мяч падает прямо под ноги Забивакину. С лету - удар. Белое пятно пронеслось над головой голкипера. Гол.

Девяностая минута. Мяч на середину поля. Через пару секунд - свисток.

Антон сидел на газоне, усталый и странно довольный. Не был так доволен даже когда Женя, однокурсница, дочка генерала, бывшего начальника дяди, согласилась поехать с ним на дачу позавчера. Сидел и улыбался. Последний матч, первое место, через месяц защищать диплом. Осенью свадьба - Женя сказала, что она не как современные девочки, не может быть просто сожительницей, ей надо быть женой.

К нему, грязному, сидящему на газоне, подошёл угрожающего вида южанин. Но Антон был спокоен: во-первых, тут стояла полиция, во-вторых, он занимался не только футболом и бегом. Противник вдруг протянул руку и ухмыльнулся:

- Э-э-э, слушай, ты вообще лев на поле был, да! Бился за своих, даже по подлому, но со всей яростью! Мне ты нравишься. Меня Арсен зовут. Я капитан этих… не хочу обижать животных, да. Ну, без обид, да? Я там наговорил всякого, но не со зла. Давай, руку, брат.

Антон, сидя перед ним, с усмешкой пожал массивную руку бывшего противника.

- Без обид. Брат.

- Че, правда? - Ага! Вообще хмырь обнаглел! - Ну, да… - А наш-то орёл какой, а?! Взял и за пару дней сковырнул клеща! - Точно! Точно! Вообще, а ты говорила гей! Да кто говорил, что Серафима дура сказала, то и передала! А Серафима откуда узнала? Ну-у, она вроде как связана как-то с дядькой его… Ну-ка, ну-ка, как связана? Да не знаю я! Короче пофиг кто кого там, как и в каких позах! Слушайте девки, эту крысу с хлебокомбината прикрыли и поделом! А главное, Оля, ты скажи давай!

Оля, ковыряясь в зубах после знатного обеда из запасов предыдущего руководителя клуба - зубы вечно были забиты щепами костей или жилами вместо кусочков мяса, - единственная на ком не было розовой формы. Сказала Клеопатре, что она не курица с птицефабрики, второго спонсора. Та решила пока не накалять - до ближайшей игры четыре дня. Выйдя в полукруг, окружённая двадцатью любопытствующими одноклубницами и мрачной Клеопатрой, Оля помедлила и выдала:

- Серафима сказала, наша тварь обворовывала нас. У нас, в среднем, ну тебе, Санька, меньше, мне больше, ну, короче, по 150, в среднем, девки, в месяц.

- Месяц? - кто-то из молодых переспросил.

Оля кивнула и продолжила. Девки стали возбуждённо переругиваться.

- Левка, кстати, я её послала купить пива по такому поводу, у меня нычка была. Так вот, Левка, когда от меня услышала первой эту новость, поймала Игорька, и под угрозой поцелуя… - тут девки заржали. Робкий, хоть и исполнительный зам, пытавшийся всё время что-то сделать для них в обход начальства, им всем в принципе нравился, как младший брат, хотя был младше только Клеопатры. - Выудила у него инфу: нам не только зарплату повысят, но и из запасов Алкашыча, или ещё как-то, он ещё не знает, за два года возместят всем игрокам недоплату, в течение двух месяцев, ну крайний срок до нового года железно! Вы представляете, сколько нам заплатят, девки?!

Все замолчали. Кто-то стал считать в уме, но большинство достали телефоны, разной степени убитости, и стали считать. После нескольких минут напряжённой тишины раздался почти одновременный тягостно-сладостный выдох-стон: «О-о-о!»

И в этот момент на поле выползает хмурый, злой Антон в новой непривычной форме - чёрно-красной, без эмблемы клуба и даже Федерации. Просто спортивная форма.

- Umbro, - кто-то из игроков с вожделением прошептал. - Настоящий хлопок, и флис подкладки.

- Тихо! - рыкнула Клеопатра, подобравшись, мимоходом оглядевшись, как и большинство игроков.

Антон подошёл к ним, собранный, спокойный, небритый два дня. Поздоровавшись, начал:

- Девушки, тут такая вышла коллизия с прошлым руководством. Не знаю, вроде не я это сделал, а всё равно стыдно.

Девки терпеливо молчали, сделав тревожно-наивные лица. Даже Санька.

- Я не буду вдаваться в подробности. Думаю, скоро об этом клеще будут гудеть все СМИ, плевать на него. А вот вам первая радостная весть. Мой знакомый по бывшей команде «Гаудеамус»…

- По чему? - подозрительно спросила мелкая рыжая защитница, одна из самых молодых игроков, тут же ойкнув, получив лёгкий удар пониже спины от более умной Юли. Антон заметил пинок, но промолчал.

- Он был лучшим нашим голкипером, но получил травму носа и челюсти в последнем матче. Это не интересно вам, наверное…

- Интересно, как же не интересно… давай, гони дальше… Не, я не понимаю, что за Гудермес… Дура, «Гаудеамус»! - раздались голоса вокруг. Он улыбнулся и продолжил, словно древний вещатель с жертвенной птицей, читая по её внутренностям будущее.

- Короче, мой знакомый связан, не важно как, с командой «Спартак», той самой. И он получил, вернее, ладно, списали они старую, но не ношеную форму - что-то там не то было с логотипами, такое даже фарм-клубам не отдать, так и лежало ненужной обузой. А он взял контракт на обслуживание их складов. Ну, короче, сорок комплектов фирменной формы «Спартак Москва» вас ждут. Почти всем подойдёт, ну кроме самой маленькой нашей защитнице, кажется, ей закажем отдельно.

Две девки, которых он ещё толком не знал, щупали футболки: - Новая. - А не воняет. - А без клопов?