За линией спасения

И теперь, в вонючем сарае «Черемшанки», глядя на спокойную, серьезную Катю, которая не смеялась над весами и ржавым самолетом, он снова почувствовал ту же старую, знакомую тревогу. Что если она посмотрит на него и на его отца – и увидит ту же самую нелепую картинку? Сын трудовика в пафосной ветровке. Он внутренне сжался, готовясь к насмешке. Но насмешки не было. Было только тихое, внимательное наблюдение. И это смущало его даже больше.

Иваныч, закончив болтать с отцом, хлопнул в ладоши:– Ну что, народ, проходите на взвешивание и погрузку! Самолет ждать не любит, световой день короткий!

Взвешивание! Максим едва не рассмеялся. Их, вместе с багажом, поставили на огромные, ржавые весы. Отец наблюдал с профессиональным интересом. Игорь был в ярости. Марк снимал на телефон. Ольга покорно встала на весы. А Катя… Катя сделала это с легкой, едва уловимой усмешкой в уголках губ, как будто это была забавная, но неизбежная часть ритуала. Она сняла рюкзак и поставила его рядом с собой на платформу. Ее движения были точными, без суеты.

Затем – выход на поле. Утренний туман рвался, сквозь клочья пробивалось холодное, октябрьское солнце. Оно осветило их самолет. Тот самый Ан-2. «Чайка». Проржавевшие стыки, потрескавшийся камуфляж, мутные стекла. От него пахло бензином, тряпьем и временем.

Отец подошел и положил ладонь на холодный металл.– Красавец, – прошептал он. – Здоровяк. Слушай, Макс, видишь шасси? Рессорное…Но Максим уже отворачивался. Его взгляд сам потянулся к Кате. Та стояла рядом с бабушкой, смотрела на самолет, и на ее лице не было ни страха, ни брезгливости. Было любопытство. Чистое, почти детское любопытство к большой, шумной машине.

Погрузка. В самолет забирались через небольшую дверцу в боковом борту. Внутри – голые металлические шпангоуты, протертые скамьи вдоль бортов, круглые окна-бойницы. Пол был покрыт рифленым металлом, на котором уже лежали ящики и тюки – попутный груз.

Максим замер на пороге. Его городской рюкзак казался здесь инородным телом. Катя прошла за ним. Она ловко, не сгибаясь, проскочила в дверной проем, оглядела салон и спокойно заняла место рядом с бабушкой, ближе к хвосту. Она пристроила свой рюкзак под ноги и посмотрела в иллюминатор, как будто садилась в обычный автобус.

Игорь прошел с лицом человека, идущего на эшафот. Марк устроился у окна, настраивая камеру. Отец забрался последним. Он устроил свой вещмешок между ног, привязав его ремнем к скобе в полу.

Иваныч высунулся из кабины:– Устроились? Ремни, кто нашел – пристегнитесь. Кому не досталось – держитесь за скобы. Как рулятся – свистну. Поехали!

Дверцу захлопнули снаружи. Щелкнул тяжелый замок. Они были заперты.

Снаружи донесся надрывный рев мотора. Весь самолет затрясся, заходил ходуном. С потолка посыпалась пыль. Марк перестал улыбаться. Игорь побледнел. Ольга закрыла глаза. Катя прикусила нижнюю губу, но взгляд ее оставался собранным, она взялась за металлическую скобу у своего сиденья.

Отец смотрел вперед, в открытую дверцу кабины, и в его глазах горел восторг.

Максим прижался лбом к холодному стеклу. Поле поползло, пошло наискосок. Елки у края резко ушли вниз.

Оторвались.

Максим взглянул на отца. Тот, почувствовав взгляд, обернулся и сквозь грохот крикнул:– В-сё! Те-перь на-сто-я-щее не-бо!И показал большой палец вверх.

Максим неуверенно улыбнулся в ответ. И в этот момент его взгляд скользнул к Кате. Она тоже смотрела в свое крошечное окно. На ее лице, озаренном косым утренним солнцем, пробивающимся сквозь мутное стекло, была не улыбка, а выражение глубокой, сосредоточенной серьезности. Она не боялась. Она наблюдала. И почему-то это зрелище – эта красивая, спокойная девочка, всматривающаяся в уходящую вниз землю, – заставило сердце Максима сжаться странным, новым чувством. Это была не влюбленность. Это было осознание, что в этом летающем сарае, в этом безумном предприятии, есть кто-то, кто, возможно, даже сильнее и целее его самого. И этот кто-то – девчонка, годом старше.

Самолет, кряхтя, набирал высоту, разворачиваясь на восток, к бескрайнему морю тайги. Последней, что увидел Максим внизу, была одинокая, убегающая назад лента грунтовки и крошечная «Нива» на пустыре.

Глава 3 Последняя нить

Первые двадцать минут полета были почти… мирными. После первоначальной тряски и оглушительного рева, «Чайка» нашла свой рабочий ритм. Двигатель перешел на ровное, привычное урчание, вибрация стала фоновой, почти убаюкивающей. Сквозь мутные круглые иллюминаторы лился холодный, но ясный свет утра. Внизу проплывало бесконечное полотно осенней тайги – желто-багряное море, прорезанное темными прожилками ельников и серебряными нитками замерзающих рек.

Максим постепенно расслабился. Страх сменился любопытством. Он смотрел вниз, пытаясь опознать знакомые по картам ориентиры, как советовал Артем. «Вон озеро, похоже на отпечаток ботинка. Просека, идущая строго на север…» На минуту он даже почувствовал себя тем самым подготовленным романтиком, летящим над дикими просторами.

Отец сидел напротив, прислонив голову к обшивке, и с закрытыми глазами наслаждался полетом. На его лице была редкая, безмятежная умиротворенность. Иваныч в кабине что-то напевал себе под нос, изредка поправляя штурвал.

Марк снимал. Он перемещался по салону (насколько позволяли привязные ремни и тряска), ловя ракурсы: лицо Ольги в размышлении, хмурый профиль Игоря у окна, бескрайнюю тайгу внизу. Его движения были профессиональными, но в глазах уже читалась усталость от однообразия. Казалось, он снимал репортаж о самой скучной поездке в мире.

Игорь так и не оторвался от своего портфеля, который держал на коленях, как щит. Он был напряжен, будто ожидал, что самолет развалится по швам в любую секунду.

А Катя… Катя просто смотрела. Она не фотографировала, не вертела в руках телефон. Она вглядывалась в пейзаж, и казалось, что она не просто видит цвета и формы, а читает эту землю. Взгляд ее был поглощенным, почти научным. Иногда она что-то тихо говорила бабушке, показывая пальцем вниз, и Ольга, кивая, что-то отвечала. В их тихом обмене словами было больше понимания и связи с этой пролетающей внизу жизнью, чем у всех остальных пассажиров вместе взятых.

Максим ловил себя на том, что смотрит на нее все чаще. Ее спокойствие действовало как магнит. В ней не было ни капли того напускного пафоса, который он так ненавидел в Алине и ее окружении. Она была здесь и сейчас, частью этого полета, а не зрителем. И в этом было что-то невероятно притягательное. Когда самолет попадал в небольшую воздушную яму и дергался, она лишь крепче бралась за скобу, но выражение лица не менялось. Ее пальцы, обхватывающие холодный металл, были длинными, уверенными, без маникюра, но чистые и сильные.

Первая тревога пришла незаметно. Сперва это был просто ветер. Ровный гул двигателя начал дробиться порывами, в него врывался свист и вой вокруг тонкой обшивки. Самолет начало слегка покачивать, будто лодку на начинающейся волне.

Иваныч в кабине перестал напевать. Послышалось более активное движение штурвала.

Отец открыл глаза. Он не изменил позы, но все его тело стало внимательным, как у старого охотничьего пса, уловившего далекий звук. Он взглянул в открытую дверцу кабины, потом в иллюминатор. Внизу тайга начала терять четкие очертания, растворяясь в молочной дымке.

– Облачность поднимается, – сказал отец громко, не столько сыну, сколько констатируя факт для самого себя.– Ничего страшного, Иван Сергеевич рулит, – бодро отозвался Марк, не отрывая глаз от видоискателя. – Добавит драйва в кадр!

Но «драйва» прибавлялось слишком быстро. Молочная дымка внизу сгустилась в сплошную белую пелену. Они летели уже не над тайгой, а сквозь облака. Свет в салоне стал рассеянным, призрачным. А затем и вовсе погас, сменившись серой, однородной мглой. Самолет теперь болтало сильнее. Его швыряло вверх-вниз с тошнотворной регулярностью. Ремни впивались в плечи. Ящики на полу заскрежетали, сдвигаясь.

– Пристегнитесь все! – донесся из кабины уже не певучий, а скомандованный голос Иваныча.

Игорь побледнел еще больше и судорожно нащупал у себя на поясе несуществующий ремень. Ольга закрыла глаза, губы ее зашевелились в беззвучной молитве. Марк перестал снимать и убрал камеру в чехол, лицо стало сосредоточенным.

Максим почувствовал, как в животе начинает подниматься холодная, тяжелая волна страха. Он вспомнил видео, которые смотрел: «Попадание в зону турбулентности». Но на экране это выглядело захватывающе. Здесь, внутри этого грохочущего, скрипящего короба, это было просто ужасающе. Каждая болтанка отзывалась глухим ударом в солнечном сплетении. Он посмотрел на Катю. Она прижалась лбом к иллюминатору, пытаясь что-то разглядеть в молоке за стеклом. Ее брови были сдвинуты. Не страх, а озабоченность. И почему-то это зрелище – ее хмурое, сосредоточенное лицо – заставило его собственную панику отступить на шаг. В голове пронеслись бессвязные обрывки из кружка: «В панической ситуации первым делом – контроль дыхания. Вдох на четыре счета, выдох на шесть». Он попытался дышать.

Отказ приборов случился внезапно и бездраматично для пассажиров. Просто из кабины донесся негромкий, но отчаянный возглас Иваныча:– Черт! Ничего не вижу! Горизонт пляшет!

Отец мгновенно наклонился вперед, цепляясь за сиденья, и протиснулся к дверце кабины.– Вань, что там?– Приборы глючат! Компас несет, а horizon… Тьфу! Туман, как молоко, и ветер бьет сбоку, сбивает!

Голос пилота, всегда такой уверенный, теперь был сдавленным, натянутым до предела. Это прозвучало страшнее любой тряски. Пилот не знает, где горизонт. Они летят вслепую.

Самолет резко накренился. Непредсказуемо. Не так, как раньше. Это был срыв, падение в боковую воздушную яму. Максима с силой прижало к обшивке. Кто-то вскрикнул. Сверху посыпался мусор, какая-то тряпка упала на голову Игорю. Двигатель на мгновение захлебнулся, потом взревал с новой, истеричной силой.

И вот тут Максима накрыло по-настоящему. Весь его теоретический карточный домик рухнул. Никакие узлы Прусика, никакие методы добычи воды трением, никакие красивые мультитулы не имели никакого значения. Он был заперт в падающей железной бочке, и его жизнь зависела от старого, растерявшегося пилота и от того, выдержит ли ржавый корпус.

Он вжался в сиденье, пальцы бешено вцепились в край скамьи. В висках стучало: «Я не хочу умирать. Я не хочу умирать здесь, в этом дерьмовом самолете, с этим…» Взгляд его, помимо воли, снова метнулся к Кате.

Она оторвалась от иллюминатора. Она смотрела не в окно, а вперед, в сторону кабины, где слышались отчаянные ругательства и шум борьбы со штурвалом. Ее лицо было белым, но губы сжаты в тонкую, твердую линию. Ее рука лежала на руке бабушки, крепко сжимая ее. И в этот момент у Максима возникло дикое, неконтролируемое, физическое желание. Он хотел не просто посмотреть на нее. Он хотел взять ее за руку.

Не ради флирта. Не ради утешения. А чтобы ощутить хоть какую-то связь, точку опоры в этом рушащемся мире. Чтобы доказать себе, что он не один, что есть кто-то еще молодой, кто тоже боится, но держится. Ее рука казалась единственным якорем, единственным реальным, живым и сильным объектом во всем этом кошмаре из шума, тряски и страха.

Он даже оторвал свою правую руку от сиденья. Пальцы дрожали. Он протянул ее на несколько сантиметров в проход, разделявший их. Между ними было меньше метра. Но это расстояние казалось непреодолимой пропастью.

Его парализовало. Что, если она отдернет руку? Что, если посмотрит с презрением? Что, если это будет выглядеть как слабость, как детский лепет в момент катастрофы? Всплыло лицо Алины, смеющееся: «Сын трудовика… и еще трус». Его рука замерла в воздухе, жалкая и бесполезная. Он не посмел. Стыд оказался сильнее страха и сильнее инстинктивного порыва.

Самолет снова дернуло, и его отбросило назад. Рука упала на колено. Он сжал кулаки, ногтями врезаясь в ладони, пытаясь болью заглушить панику и унижение от собственной трусости.

В кабине что-то щелкнуло. Послышался новый, леденящий душу звук – резкий, трескучий, будто рвется металлическая струна. Иваныч выругался уже не шепотом, а полным голосом:– Отказал! Всё! Держись, Коля!

Отец, наполовину высунувшись в кабину, вдруг обернулся назад. Его глаза, полные ужаса, на секунду встретились с глазами сына. И в них не было ни восторга, ни спокойствия. Было чистое, животное отчаяние и… извинение. Он что-то крикнул, но слова потонули в воце двигателя и нарастающем, зловещем свисте ветра в расшатавшихся щелях.

Салон накренился под немыслимым углом. Скамьи превратились в горку. Люди и вещи поползли к опускающемуся борту. Раздался крик – то ли Игорь, то ли Марк. Белая пелена за окнами вдруг потемнела, в ней замелькали черные, косматые пятна – верхушки елей, несущиеся навстречу.

И в последнее мгновение перед тем, как мир превратился в карусель из грохота, боли и ослепительных вспышек, Максим снова увидел Катю. Она уже не смотрела вперед. Она смотрела прямо на него. Ее серые глаза были огромными от ужаса, но в них не было паники. Было странное, пронзительное понимание. Она видела его протянутую и отдернутую руку. Видела его страх. И в ее взгляде не было насмешки. Было что-то другое. Скорбь? Солидарность? Прощание?

Потом грохот поглотил все. Удар. Треск. Свет погас. Боль в плече, в голове. Крики, превратившиеся в стоны. И всепоглощающая, окончательная темнота.

Последним осознанным ощущением Максима был не звук и не боль. Это был запах. Едкий, сладковатый, всепроникающий запах разлитого авиационного бензина, вперемешку с запахом сырой земли и разодранной хвои. Запах крушения. Запах нового мира, в который они только что врезались.

Глава 4 Земля, принявшая в объятия

Сознание вернулось к Максиму не вспышкой, а медленным, тягучим наплывом. Сперва он не понял, жив ли. Потом осознал боль. Она была везде: тупая, пульсирующая в висках, острая – в правом плече, ноющая – во всем теле, будто его переехал каток. Но он чувствовал. Значит, жив.

Он открыл глаза. Мир лежал на боку. Вернее, это он лежал на чем-то твердом и холодном, а мир вокруг был перекошен под немыслимым углом. Свет пробивался откуда-то сверху, слабый, рассеянный, сквозь какую-то дыру в металле. Воздух был густым и страшным. В нем висела едкая, сладковатая вонь бензина, пыль, пахло горелой изоляцией и… сырой землей, прелой хвоей. Тишины не было. Был фон: тихий шипящий звук, похожий на дождь, но не дождь. И стоны. Чьи-то тихие, прерывистые стоны.

Он попытался пошевелиться. Тело отозвалось протестом, но послушалось. Он лежал на рифленом полу салона, который теперь был почти стеной. Над ним, под углом в сорок пять градусов, висели пустые сиденья, вырванные с корнем провода, клочья обшивки. Вокруг него в странном, застывшем хаосе плавали вещи: чей-то ботинок, раскрытый журнал, осколки пластика.

Пилот. Мысль ударила, как ток. Он повернул голову, преодолевая боль в шее. Кабина… Кабины не было. Там, где раньше была открытая дверца, зияла страшная рваная дыра, заполненная каким-то зеленоватым мраком и исковерканным металлом. И в эту дыру, как в пасть, вползал холодный, влажный воздух. Максим приподнялся на локте, вгляделся.

Он увидел Иваныча. Вернее, его спину, все в той же летной куртке. Пилот сидел, вернее, полулежал в своем кресле, откинувшись набок. Голова его была неестественно запрокинута, упираясь в боковое стекло, которое теперь было паутиной трещин. Лица не было видно. Но по тому, как безжизненно висела рука, по абсолютной, леденящей неподвижности было ясно всё. Пустота в том месте, где секунду назад (час? минуту?) была жизнь, была оглушительной. Смерть вошла в их мир тихо, заняла место за штурвалом и замерла.

Отец. «Папа!» – хотел крикнуть Максим, но из горла вырвался только хрип. Он оттолкнулся от пола, игнорируя боль, и пополз туда, где сидел отец. Николай Петрович не сидел. Он съехал со своей скамьи и застрял в треугольнике между полом, вывернутой сидушкой и бортом. Его глаза были закрыты, лицо землисто-серое, в потеках крови от ссадины на лбу. Но грудь поднималась и опускалась, тяжело, с хрипом.

– Пап… – Максим дотянулся до него, тронул за плечо. – Папа, ты слышишь?

Отец застонал. Глаза не открылись, но шевельнулись губы:– Макс… Всё… цел?– Я… я цел. Пап, ты как?– Нога… – сквозь зубы выдавил отец и попытался пошевелиться. Его левая нога была зажата под вывернутой металлической конструкцией сиденья. Пол голенища рабочего сапога был неестественно плоским, будто под ним ничего не было. Максима вдруг стошнило. Не от запаха, а от понимания. Он отвернулся, его вырвало желчью на металлический пол.

Тут он услышал другой голос. Женский, тихий, но твердый.– Максим. Жив?

Он обернулся. Это была Катя. Она выбиралась из-под груды спальных мешков и какого-то тюка, который, видимо, смягчил ей удар. На ее лице была ссадина, кровь текла из разбитой брови, запекшись на щеке. Но глаза были ясными, трезвыми. В них не было истерики. Был шок, но поверх него – слой холодной, расчетливой собранности. Она огляделась, ее взгляд скользнул по неподвижной фигуре пилота, задержался на отце Максима, потом вернулся к нему.– Ты ранен?– Не… не знаю. Кажется, нет. Папа… – он кивнул в сторону отца.– Я вижу, – коротко сказала Катя. Она отцепила ремень, который чудом удержал ее, и осторожно, проверяя каждую часть тела, сползла вниз по наклонному полу к ним. Она двигалась, как кошка, осторожно и целеустремленно. Подползла к отцу Максима, не глядя на него, а изучая ситуацию с ногой.– Зажало. Нужно освобождать. Иммобилизовать. У тебя есть нож?Максим потянулся к карману, где обычно лежал мультитул. Карман был пуст. Он с отчаянием огляделся.– Потерял…Катя, не меняя выражения, потянулась к своему голенищу. Из специального кармана на ботинке она вытащила складной нож с крепкой, не блестящей рукоятью. Не игрушка, а инструмент.– Держи. Режь ремни, если что. Я посмотрю, как его отсюда вытащить, не усугубив.

Ее хладнокровие было обескураживающим и спасительным. Оно давало команды, за которые можно было зацепиться. Максим кивнул, сжимая в потной ладони чужой нож. Он был тяжелым, настоящим.

Остальные. В салоне начиналось движение. Застонала Ольга. Катя мгновенно метнула взгляд в ее сторону.– Ба, ты как?– Жива, внучка, жива… Кость цела, только ушиблена сильно, – донесся старческий, но твердый голос. Ольга выбиралась из-под упавшей на нее мягкой сумки с тряпьем. Она казалась собранной, даже больше, чем ее внучка. В ее возрасте страх смерти, видимо, становился другим, более привычным спутником.

Марк сидел, прижавшись спиной к борту, и молча смотрел на свою разбитую, безнадежно испорченную камеру. По его лицу текли слезы, но он не издавал ни звука. Шок.

Игорь… Игорь кричал. Негромко, но пронзительно, на одной ноте, зарывшись лицом в руки. Его дорогое пальто было порвано, галстук болтался где-то сбоку. Он был в истерике.

«Уцелевший корпус.» Максим наконец осмотрелся. Самолет не развалился на части. Он совершил вынужденную посадку, вернее, падение с протараниванием верхушек деревьев и скольжением по земле. Фюзеляж был смят, исковеркан, но в своей средней части держался. Хвостовая часть, где они сидели, уцелела лучше всего. Справа от них зияла огромная дыра в обшивке – туда и падал свет. Через нее было видно… тайгу. Настоящую, дикую, близкую. Темные, мокрые стволы кедров и пихт, перевитые лианами хмеля, папоротники в рост человека. И слышен был другой звук – не шипение, а ровный, мощный, низкий гул. Река. Где-то очень близко.

Катя, тем временем, обследовала конструкцию, зажимавшую ногу отца Максима. Она потянула, попробовала на вес.– Максим, помоги. Нужно приподнять эту штуку. Я вытащу его ногу. Осторожно, вместе. На три.

Он встал рядом с ней, ухватился за холодный металл. Их руки почти соприкоснулись. Ее пальцы были холодными, но сильными.– Раз, два, три!Они дернули. Металл, поддаваясь, со скрежетом приподнялся на несколько сантиметров. Катя ловко подсунула под него обломок доски, который валялся рядом.– Теперь тяни его на себя! Аккуратно!

Максим обхватил отца под мышки. Тот застонал, потеряв сознание от боли, но это было даже лучше. Максим, кряхтя, оттащил его тяжелое, бесчувственное тело в более-менее ровное место, подальше от потенциально опасных обломков. Нога отца, освобожденная, лежала странно, но открытого перелома не было – сапог и брюки скрывали повреждение.

– Теперь иммобилизация, – сказала Катя, осматривая ногу через разрез, который она же и сделала ножом. – Перелом, скорее всего, закрытый, но может быть осколок. Шину нужно.Она оглянулась на свою бабушку. Та, понимающе кивнув, порылась в своей бездонной сумке и вытащила два упругих, ровных прутика – запасенные для каких-то огородных нужд. И длинный, широкий шарф.– Вот, внучка. Фиксируй.

Максим смотрел, как Катя, с сосредоточенным лицом хирурга, аккуратно, но уверенно прикладывает прутья к ноге отца, а Ольга помогает зафиксировать их шарфом. В его голове стучало: «Я должен был это сделать. Я учился. Я…» Но его тело было ватным, а знания – размазанными по панике. Она делала это интуитивно, правильно, без лишних слов.

Когда шина была наложена, Катя выдохнула и впервые подняла на Максима полный взгляд.– С ним будет плохо. Возможно, внутреннее кровотечение. Шок. Ему нужно тепло и наблюдение. Ты… ты держись. Ты теперь за него в ответе.Она сказала это не как упрек, а как констатацию. Как смену караула. И в этот момент Максим понял, что они с отцом поменялись местами. Теперь он, сын, должен был стать опорой.

– А… а другие? – хрипло спросил он.Катя кивнула в сторону Игоря, который все еще бился в тихой истерике.– С ним позже. Шок. С ним бабушка разберется. Она умеет.Ольга уже подползала к бизнесмену, что-то тихо и твердо говоря, хлопая его по щекам не сильно, но отрезвляюще.– Марк, – Катя повернулась к блогеру. – Марк! Есть раны?Тот медленно поднял на нее пустой взгляд, потом кивнул на свою руку, из которой торчал осколок пластика.– Вытащи. И перевяжи, – приказала Катя, бросая ему свой сверток с бинтами, который она, как выяснилось, тоже достала из рюкзака. – Работа поможет.

И вот, в этом исковерканном металлическом улье, среди запаха смерти и страха, начала выстраиваться странная иерархия. Катя и Ольга – ядро, практичное и спокойное. Максим – на их подхвате, с грузом ответственности за отца. Марк, получив конкретную задачу, медленно приходил в себя, сосредоточившись на собственной ране. Игорь постепенно замолкал под тихий, настойчивый голос старухи.

Катя подползла к дыре в борту и выглянула наружу.– Упали на склон. Внизу, метров сто, река. Кругом тайга. Ни следов, ни дорог. Самолет видно только с близка, сверху, наверное, закрывают деревья.Она обернулась к Максиму.– Твой отец говорил, что в таких случаях надо оставаться у самолета.Максим кивнул, вспоминая отцовскую фразу, которая тогда казалась такой дикой.– Он прав. Это… это укрытие. И сигнал.– Значит, обустраиваемся здесь, – заключила Катя. – Первым делом – все ценное из самолета, пока не начался пожар или еще что. Потом – костер, вода, осмотр местности.

Она говорила так, будто составляла список дел на день. И в ее спокойствии была сила, которой Максиму отчаянно не хватало. Он смотрел на нее, на ее разбитую бровь, на грязные руки, и видел не красивую девочку, а союзника. Самого надежного, какого только можно было представить в этой ледяной таежной яме.

– Что делать? – тихо спросил он, и в его голосе прозвучала не детская просьба, а вопрос солдата к более опытному товарищу.– Сперва – безопасность, – сказала Катя, и в ее глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение. – Проверим, нет ли утечки топлива рядом. Потом – тащим сюда все, что может пригодиться: одежду, еду, аптечку, если найдем. Твой отец, наверное, что-то полезное припас.

Она была права. Пока Ольга успокаивала Игоря, а Марк, скрипя зубами, вытаскивал из руки занозу, Максим и Катя начали обыскивать перекошенный салон. В отцовском вещмешке, который чудом уцепился за скобу, нашлось богатство: та самая рация «Урожай», ножовка, крепкая бечевка, полиэтилен, аптечка в железной коробке. И сало. Катя, увидев его, даже хмыкнула.– Твой папа – мудрый человек.В сумке Ольги оказались сухари, соль в тряпичном мешочке, те самые травы и еще один шерстяной платок. У Марка – пачка энергетических батончиков и пустая бутылка для воды. У Игоря в портфеле, кроме бесполезных теперь документов, лежала дорогая термокружка и пачка влажных салфеток.

Они вытащили все на небольшое относительно ровное пространство у дыры в борту, создав подобие штабеля. Потом Катя осторожно выбралась наружу, чтобы осмотреть территорию вокруг. Максим последовал за ней, впервые ступив на таежную почву. Она была мягкой, влажной, усыпанной хвоей. Воздух ударил в лицо чистым, острым холодом, смешанным с хвойным ароматом и все тем же запахом бензина.

Самолет лежал на брюхе, пробив просеку в молодом пихтаче. За ним тянулся длинный след из сломанных деревьев и взрытой земли. Крылья были оторваны, одно торчало неподалеку, воткнувшись в землю, как гигантский гриб. Хвост с оперением уцелел. Это была картина тотального разрушения, но внутри этого разрушения остался островок жизни – их уцелевшая капсула.