За линией спасения

Максим Черный

За линией спасения

Глава 1 Точка отсчета

Точка отсчета

Утро начиналось с поражения. Точнее, с куртки.

Максим стоял в дверях своей комнаты, пожирая глазами безобразную, пухлую, синюю куртку на вешалке в прихожей. Она висела там, как памятник всем его неудачам: немодная, немыслимого кроя, с подозрительным блеском на локтях, где ткань протиралась до синтепона. «Ватник», мысленно вынес он ей приговор. Надев это, можно было сразу подписываться на пожизненное звание «лузера».

На кухне гремела посуда. Знакомый, тяжелый звук отцовских сапог по кафелю. Максим вздохнул, натянул тонкий, стильный худи с капюшоном и вышел.

Отец, Николай Петрович, действительно уже вернулся с «работы» – хотя до школы еще час. Он стоял у раковины, широкой спиной загораживая окно, и с каким-то яростным упорством оттирал под струей воды руки, черные от машинного масла. На нем была застиранная серая роба с биркой «УО-14», из-под которой торчал ворот клетчатой рубахи. Запахло дешевым хозяйственным мылом и чем-то металлическим.

– На улице минус пять, а ты в этой тряпке, – не оборачиваясь, бросил отец. Его голос был хрипловатым, как будто простуженным, хотя он не болел. Таким он был всегда – будто наждачной бумагой по дереву.

– Я в порядке, – буркнул Максим, пробираясь к холодильнику за йогуртом.

– В порядке замерзнешь. Надень нормальную куртку. Ту, синюю.

– Па, там у всех в классе «Найк» или «Адидас». Я в этой телогрейке буду выглядеть как… – он не нашел достойного сравнения.

Отец наконец оторвался от раковины, вытер руки жестким полотенцем и повернулся. Его лицо, обветренное, с грубыми чертами и упрямым подбородком, было спокойно. Только в уголках глаз собрались лучики морщин – не от смеха, а от привычки щуриться, разглядывая что-то вдалеке или мелкую деталь в руках.

– Будешь выглядеть как теплый человек, – сказал он просто. – А не как рекламный щит. Мой паяльник не видел? Или плоскогубцы, с синими ручками?

Максим мрачно ковырял пластиковой ложечкой в баночке.

– Не трогал я твои инструменты. Зачем они мне? У меня свой мультитул.

Отец фыркнул – короткий, сухой звук, больше похожий на выдох.

– Игрушка. Настоящий инструмент на одну работу сделан. И место у него одно. – Он подошел к столу, взял со стола ломоть черного хлеба. Его пальцы, несмотря на мытье, все еще хранили в трещинах и вокруг ногтей темные, въевшиеся полосы. Эти руки всегда были немного грязными, будто сама профессия – учить детей пилить, строгать и паять – навсегда оставляла на них отметину. Руки неудачника, думал Максим. Руки того, кто всегда в грязи, в мазуте, в опилках.

– После школы сразу домой, – сказал отец, разламывая хлеб. Звук был громким, влажным. – Завтра рано вставать. К Иванычу на аэродром.

Вот оно. Максим поморщился. Эта «поездка» висела над ним всю неделю, как обязательная повинность. Полетать на «кукурузнике». Отец сиял, договариваясь по телефону со своим старым приятелем, бывшим пилотом местных авиалиний. «Настоящее небо, Макс! Не этот бензовоз с туалетом и стюардессами! Машина! Чувствуешь?»

Максим не чувствовал. Он чувствовал только жгучее смущение. Пока его одноклассники выкладывали фото из окон самолетов «Аэрофлота» с хештегом #дубайожидает, он должен был трястись в жестяной консервной банке времен его деда, чтобы навестить какого-то крестного в медвежьем углу.

– Ладно, – сквозь зубы ответил он.

Отец пристально на него посмотрел. В его глазах мелькнуло что-то – разочарование? Усталость? Но он ничего не сказал. Просто кивнул.

– Не опаздывай.

Максим выскользнул из дома, на ходу натягивая наушники. Холодный воздух действительно обжег легкие, но он стиснул зубы. Лучше замерзнуть, чем надеть это синее уродство. Он погрузился в громкий бит, вытравливая из головы образ отцовских рук, ломающих хлеб, и запах машинного масла. Впереди был целый день. А в конце недели – небо, которого он так боялся и которого так стыдился.

Школа в тот день казалась Максиму не просто тюрьмой, а камерой пыток замедленного действия. Время текло, как застывший кисель – густо, липко и противно. Каждый урок был похож на предыдущий: монотонный голос учителя, запах мела и пыли, скучный перезвон и такие же скучные лица одноклассников.

На математике он смотрел в окно, где голые ветки бились о стекло, и думал не о теореме, а о том, как правильно вязать узел Прусика. Учительница, Мария Ивановна, заметила его отсутствующий взгляд.

– Полозов, к доске. Повтори, что я только что сказала про производную.

Максим медленно поднялся. В голове пустота, лишь обрывок фразы тренера Артема: «В экстремальной ситуации главное – производная твоих действий по времени. Медлишь – проиграл». Он пробормотал что-то невнятное. В классе засмеялись. Жаркая волна стыда ударила в лицо. Он ненавидел эту беспомощность, этот контроль. В кружке его никогда не ставили в такое положение. Там спрашивали его мнение.

На литературе, пока разбирали скучнейшего «Обломова», он под партой листал на телефоне фотографии с прошлых занятий: он на тренировочной скалодроме, он разводит огонь огнивом с искрами, как салют, он пьет чай из походного титана с ребятами. Каждая фотография была глотком свободы. Учительница словесности, видя его потухший взгляд, с грустью покачала головой – еще недавно он любил её предмет. Но Максим не видел этого. Он видел только серую стену будней, которую мог разрушить только вечер.

Столовая, обед. Он сидел с парой приятелей. Они обсуждали новую серию мемасиков и планировали, как бы «закосить» с субботнего дежурства. Максим почти не слушал.

– Макс, ты чего кислый? Летешь же завтра, – толкнул его сосед локтем.

– Лететь-то лечу, – буркнул Максим, ковыряя вилкой в безвкусной макароне по-флотски. – На летающем гробе. С отцом. Весело, да?

– Ну, зато необычно. Можешь в инсте выложить, типа «хардкор, стальная птица».

– Хардкор, – с издевкой повторил Максим, но мысль засела. Да, можно будет подать это как «экстрим» и «олдскул». Немного полегчало. Но тут же вспомнил отцовский восторг, его сияющие глаза при разговоре о полете. Нет, это будет фальшивка. Он будет притворяться, что ему это в кайф, лишь бы не показывать, как ему стыдно. И от этого стало снова тошно.

После уроков нужно было идти домой. Отец строго наказал: «Сразу домой! Готовиться, вещи собирать». Приказной тон, как на уроке труда: «Полозов, принеси заготовки! Без рассуждений!»

Максим стоял у школьных ворот. Направо – дорога домой, к запаху масла, к разговорам о «нормальных вещах», к этому давящему, простому, такому понятному миру отца, от которого его тошнило.

Налево – троллейбусная остановка. Через двадцать минут на другом конце города начиналось занятие в клубе «Альфа», который все между собой называли просто «Кружок».

Запрет отца был как красная тряпка. «Сразу домой». Почему? Потому что он так сказал. Потому что он – главный. Потому что его простой, хозяйственный мир важнее мира Максима. Внутри у Максима все сжалось в тугой, злой узел. Нет. Он не позволит этому дню, уже так безнадежно испорченному скукой, закончиться полной капитуляцией.

Он резко развернулся и пошел на остановку. Сердце забилось чаще, но не от страха, а от предвкушения и чувства мятежа. Он нарушал правило. Он выбирал свое. Он ехал в свой настоящий мир, где его уважали, где он был не «сыном того самого трудовика», а Максимом, одним из лучших на курсе молодого бойца «Survival Camp».

Дорога в кружок была подобен очищению. Серые спальные районы сменялись центром, затем промзона, и вот он – стилизованный под лофт бывший заводской цех. Вывеска «Альфа. Школа экстремальной подготовки». Максим вошел, и его обняли знакомые звуки и запахи: приглушенные удары по боксерским мешкам из соседнего зала, электронная музыка с тренировки по кроссфиту, запах резины, нового пластика и кофе из автомата.

И вот он – зал для занятий по выживанию. Современный, светлый, с ярким искусственным покрытием, имитирующим грунт. На стенах – схемы узлов, карты, фотографии экстремальных локаций от Камчатки до Патагонии. В центре, окруженный группой таких же, как Максим, увлеченных ребят, стоял Артем.

Тренер Артем был полной, абсолютной противоположностью отцу Николаю.

Если отец был приземленным, грузным, прочно вросшим в почву, то Артем казался созданным из воздуха и напряжения. Он был лет на тридцать, подтянутый, в идеально сидящей тактической одежде темно-серого цвета, без единого пятнышка. Его лицо было гладко выбрито, волосы коротко и модно стрижены. Движения – точные, экономные, кошачьи. Он не говорил – он вещал, голосом поставленным, чуть глуховатым, как у инструкторов в крутых зарубежных фильмах.

– …и помните, джентльмены, лес – не супермаркет. Он не выдаст вам чек. Он выдаст вам либо ужин, либо урок. Часто – второй, вместо первого, – говорил Артем, и его слова повисали в тишине, полной обожания. Он ловил взгляд Максима в дверях и едва заметно кивнул: «Записывайся, Полозов, мы как раз о приоритетах в аварийной ситуации».

Максим быстро скинул куртку (ту самую, тонкую, не отцовскую) и влился в круг. Чувство стыда и раздражения от школы мгновенно испарилось. Здесь он был на своем месте.

– Сегодня тема: «Обеспечение тепла при нулевой экипировке», – объявил Артем. Он взял в руки мультитопливовую горелку последней модели. – Конечно, ваш лучший друг – это это. Но представьте: вы упали с вертолета в тайгу. Остались в чем есть. Что делаете? Голосуйте: вариант А – бежать, чтобы согреться. Вариант Б – немедленно строить укрытие.

Ребята загалдели. Максим, не раздумывая, сказал:

– Вариант Б. Бег – это потоотделение, влага, потом мгновенная теплоотдача и гипотермия. Нужно сразу уменьшать теплоотдачу.

– Бинго, Полозов, – Артем щелкнул пальцами, и в его глазах мелькнуло одобрение. – Выживание – это не спорт. Это прежде всего контроль над потерями.

И пошло, поехало. Артем показывал, как из куска спасательного одеяла (майларового, сверхлегкого) и паракорда сделать теплоотражающий экран. Как правильно упаковать сухую траву под одежду для теплоизоляции. Все было технологично, чисто, эстетично. Это был выживание как хобби, как интеллектуальный пазл, как образ жизни для сильных и продвинутых.

Во время практики, когда они отрабатывали укладку «тревожного чемоданчика» (идеальный, компактный набор), Артем подошел к Максиму.

– Слышал, ты завтра в полет? На Ан-2?

Максим нахмурился. Кто проболтался?

– Да… с отцом. Такая, семейная поездка.

– Классно, – Артем положил руку ему на плечо. Его ладонь была сухой и сильной. – Отличная возможность для полевых наблюдений. Смотри на ландшафт, запоминай ориентиры: реки, просеки, характерные изгибы леса. Это бесценный опыт. А потом, глядишь, и в настоящую экспедицию с нами выберешься, на север.

Максим расправил плечи. Артем говорил с ним как с коллегой, как с равным. Не как отец, с его «надень шапку» и «не трогай инструменты».

– Постараюсь, – кивнул Максим, чувствуя прилив гордости.

– И да, – добавил Артем с легкой, понимающей ухмылкой. – С отцами бывает непросто. Они из другого времени. Но твой, я слышал, мастеровитый. Держись, парень. Своих корней не стесняйся, но и выше головы прыгай.

Это было сказано так, что Максим воспринял это не как совет ценить отца, а как разрешение превзойти его. «Они из другого времени». Да, отец – из времени простых вещей, грязи и примитивных решений. А он, Максим, и Артем – из времени высоких технологий, эффективности и чистого, красивого экстрима.

Возвращался он домой затемно, счастливо уставший, с мозолями на ладонях от паракорда и с горящей головой от новых знаний. В кармане лежал сертификат о прохождении модуля «Теплосбережение», который ему вручил лично Артем. Нарушение запрета было забыто, оно того стоило.

Он открыл дверь. В прихожей горел свет. Из гостиной доносился мерный, тяжелый звук – скреб-скреб-скреб. Максим заглянул.

Отец сидел на табуретке посредине комнаты. Перед ним на газете лежал его старый, мощный охотничий нож. Отец водил им по мелкозернистому бруску, отточенным, ритмичным движением, от себя. Лицо его было сосредоточено и спокойно. На лезвии под светом лампы ложилась ровная, острая, как бритва, фаска.

– Опоздал, – сказал отец, не отрываясь от работы. В его голосе не было ни злости, ни вопроса. Констатация факта.

– Кружок был, – выдохнул Максим, готовясь к обороне.

– Я говорил – сразу домой. Завтра рано.

– Это важно! Это реальные навыки, а не…

Он не договорил. «А не твои топоры да пилы», – хотел сказать он.

Отец наконец поднял на него глаза. Посмотрел долго и пристально. Взгляд скользнул по его спортивным штанам, по лицу, еще хранящему следы возбуждения.

– Ну что, научили тебя там… выживать? – спросил он. Вопрос прозвучал нейтрально, но Максиму почудилась в нем еле слышная насмешка.

– Да, научили! – выпалил он с вызовом. – Учились сохранять тепло в полевых условиях без снаряжения!

Отец медленно перевернул нож, стал точить другую сторону. Скреб-скреб.

– Без снаряжения… – повторил он задумчиво. – Это как?

Максим, чувствуя азарт экзаменуемого, выложил козырь:

– Например, набивать одежду сухой травой или мхом. Для теплоизоляции.

Отец на секунду остановился. Кивнул.

– Верно. Только мох бери зеленый, сфагнум. Он воду оттягивает от тела. И клеща потом выковыривай часа два.

И снова скреб-скреб.

Максим стоял, сбитый с толку. Он ждал пренебрежения, а получил… поправку. Техническую, точную, из опыта. От этого стало еще досаднее.

– Мы прошли это на научной основе! – упрямо сказал он.

– Наука – она везде одна, – тихо отозвался отец. Он поднял нож, посмотрел на лезвие на свет, провел им по волосу на руке – волосок бесшумно упал. – Собирай вещи. И спи. Завтра в шесть подъем.

Максим ушел в свою комнату, оставив отца наедине с его ножом и тишиной. Возбуждение от кружка понемногу оседало, оставляя после себя странный осадок. Знание отца о мхе было точным и прикладным. Оно было лишенным красоты и харизмы урока Артема, но от этого не становилось менее верным.

Он открыл рюкзак, чтобы начать сборы. Положил power bank, смартфон, красивый мультитул в анодированном корпусе. Потом взгляд упал на сертификат из «Альфы». Он аккуратно положил его в папку с самыми важными документами.

Из гостиной все еще доносился тот же размеренный, неустанный звук: скреб-скреб-скреб. Звук мира, который был прост, груб и непонятно надежен. Звук, от которого Максим всеми силами хотел улететь завтра в небо, даже если это небо будет принадлежать старому «кукурузнику». Лишь бы подальше от этой земли, от этой простоты, от этого точильного бруска, который затачивал не только сталь, но и неизбывное, тягостное чувство вины и непонимания.

Глава 2 Черемшанка

Подъем в пять тридцать был не просто ранним – он был насильственным. Еще ночь, густая и чернильная, давила на окна, когда в комнату Максима вошел отец, не постучав. Он не говорил «вставай» или «подъем». Он просто щелкнул выключателем, и яркий, беспощадный свет люстры впился в сомкнутые веки, разрывая остатки сна.

– Шесть часов выезд, – голос отца был хриплым от утренней прохлады. – Завтрак на столе. Не тяни.

Максим, зарываясь в подушку, простонал что-то нечленораздельное. В голове гудело после вчерашней ночи, проведенной в лихорадочном просмотре видео про аварийные посадки. Тело отчаянно цеплялось за тепло одеяла. Но отец уже ушел, и в квартире замелькали его тяжелые шаги, послышался стук кастрюль, водопроводный вой в ванной.

Выходить в мир в такую рань казалось противоестественным. За окном еще не брезжил рассвет, только фонарь во дворе отбрасывал желтое, сонное пятно на иней, серебривший крыши сараев. Максим, натягивая джинсы, чувствовал себя узником, которого ведут на нелепую, бессмысленную казнь.

Завтрак был типично отцовским: густая перловка, бутерброды с салом и яичница-глазунья. Еда пахла дымом и простотой. Отец ел быстро, методично. Максим ковырялся вилкой, пытаясь проглотить хотя бы яичницу. Жирный вкус вызывал легкую тошноту.

– Не играй с едой. На тошниловку в воздухе времени не будет, – заметил отец.– У меня и так не будет, – буркнул Максим.

Сборы были молчаливыми. Отец вынес свой армейский вещмешок. Максим надел свою стильную ветровку и нацепил городской рюкзак. Контраст был комичным: экспедиционный мешок против студенческого ранца.

Дорога. «Нива» заревела в утренней тишине. Пустые, темные улицы спального района сменились разбитой грунтовкой. Отец молчал. Максим уткнулся в телефон, но сигнал скакал. Он чувствовал себя отрезанным от мира.

– Хорошая машина, – внезапно сказал отец. – Простая. Как топор. Никогда не подведет.– Если, конечно, не развалится на ходу.– Не развалится. Я в ней каждую железинку знаю.

Они съехали на грунтовку. Городские огни остались далеко позади. По сторонам потянулись темные силуэты дач, редкие перелески. Воздух стал другим – холодным, пахнущим прелой листвой и бесконечно далеким. Максим впервые приник к стеклу. Было страшно и странно.

Аэропорт «Черемшанка» возник неожиданно. Из предрассветного тумана выплыл длинный, низкий барак с облупившейся краской. Ржавая вывеска. За забором – поле и несколько ангаров-сараев. И самолетики. Несколько потрепанных «кукурузников» стояли, расставив неуклюжие крылья-бипланы.

– Ну вот, – сказал отец, и в его голосе прозвучала нота торжества. – Приехали.

Он припарковал «Ниву» на пустыре. Воздух пах авиационным бензином, маслом и сыростью. Было тихо, почти пустынно. Максим вышел, и его охватил холод, пробирающий до костей.

Ожидание. Их «рейс» значился на листочке бумаги, приколотом кнопками к деревянной стене в помещении, напоминавшем сельсовет. Внутри пахло пылью, махоркой и старым деревом. На скамьях уже сидели попутчики. Отец пошел здороваться с пилотом Иванычем.

Максим остался в стороне, изучая попутчиков.

1. Марк. Молодой парень, лет двадцати пяти. Дорогая, функциональная одежда горных туристов. Лицо погружено в экран ноутбука. Рядом – фотоштатив и рюкзак с логотипами. Нервно постукивал пальцем по клавиатуре. «Блогер-путешественник, – определил Максим. – Едет за контентом. Ему здесь так же чужеродно, как и мне».

2. Ольга. Пожилая, крепкого сложения женщина. Сидела очень прямо, руки сложены на матерчатой сумке. Из-под клапана выглядывал пучок засушенной травы. Смотрела в окно терпеливым, созерцательным взглядом. Поймав взгляд Максима, улыбнулась тихой, ободряющей улыбкой.

3. Игорь. Мужчина лет сорока пяти, в дорогом, но не по сезону легком пальто и с кожаным портфелем. Воплощение раздражения. Сверлил взглядом часы, поминутно вздыхал, с отвращением смотрел на свои запыленные ботинки.

4. Катя. Она появилась чуть позже, выйдя из крохотной каморки, где, видимо, был «дамский угол». Девочка. На вид – лет пятнадцати, на год старше Максима. Она была внучкой Ольги, это сразу стало понятно по тому, как та ласково поправила шарф на ее шее. Катя была… красивой. Не гламурно-кукольной, а той красотой, которая рождается из здоровья, тишины и внутренней силы. Темные, длинные волосы заплетены в тугую, практичную косу. Лицо с четкими скулами и большими, спокойными серыми глазами. Она была одета просто, но аккуратно: теплый свитер, обычные джинсы, крепкие ботинки. В руках у нее была не сумочка, а небольшой, но вместительный походный рюкзак. Она не суетилась, не пялилась в телефон. Она просто села рядом с бабушкой, положила руки на колени и осмотрела помещение. Ее взгляд, скользнувший по Марку с его техникой, по хмурому Игорю, по Максиму, был внимательным, но безоценочным. Казалось, она принимала эту обстановку как данность, не ожидая ни комфорта, и развлечений. Когда ее взгляд встретился с Максимом, он не отвел глаза первым, но внутри что-то дрогнуло. Не смущение, а скорее вызов. «Смотри, не зазнавайся», – словно говорили ее глаза. «Здесь все равны перед полетом и тайгой».

Максим, поймав себя на том, что слишком долго смотрит на нее, резко отвернулся, делая вид, что изучает плакат о правилах безопасности 1978 года. Но его щеки слегка запылали. В этой девчонке была какая-то досадная уверенность. Та самая, которой ему так не хватало. Она не пыталась казаться крутой, как ребята из его кружка. Она просто была. И от этого его собственная поза городского выживальщика с дорогим мультитулом вдруг показалась ему немного наигранной.

Мысль о кружке, как всегда, больно кольнула его старым, не зажившим стыдом. Он пришел туда не из-за любви к природе. И уж точно не из-за отца.

Все началось с Алины Соколовой. Одноклассницы. Она была из тех, кто задает тренд: первая приносила в школу новый дорогой гаджет, первая начинала слушать неизвестную никому группу, которая через месяц взрывала все чарты. Она была яркой, язвительной и казалась Максиму существом с другой планеты, где все было легко, красиво и стоило дорого. Он влюбился в нее с той мучительной, всепоглощающей силой, на которую способны только в четырнадцать. Влюбился в ее смех, в то, как она заправляла за ухо выбившуюся прядь волос, в ее снисходительные, оценивающие взгляды.

Чтобы быть достойным ее, нужно было быть крутым. Но что такое «круто» в их городишке? Спортсмены? Банально. Отличники? Скучно. Алина как-то обмолвилась, что обожает фильмы про выживальщиков-одиночек и что «мужчина должен уходить в дикую природу с одним ножом и возвращаться героем». Это прозвучало как откровение.

На следующий же день Максим нашел в интернете клуб «Альфа». Современный, с харизматичным тренером, с красивыми фотографиями в горах. Это был идеальный образ. Он записался, потратив почти все накопленные деньги на первую экипировку – тот самый модный мультитул, термобелье известного бренда. Он с жаром принялся учиться. Каждое новое умение – разжечь огонь, поставить палатку, пройти по азимуту – он мысленно преподносил Алине. Смотри, я могу. Я – тот самый герой.

Он вынашивал план несколько недель. Наконец, подойдя к ней после урока, с небрежным видом бросил:– А, кстати, я вот в «Альфе» занимаюсь. Выживанием. В эти выходные у нас выезд на скалодром, потом в лес на практику.Он ждал блеска в ее глазах, интереса, одобрения.

Алина подняла на него удивленные, насмешливые глаза.– В «Альфе»? Серьезно? – она улыбнулась, и в этой улыбке уже было что-то недоброе. – Это же тот кружок, куда все мажоры ходят фотки для инсты делать?– Не только, – запнулся Максим. – Там реально учат. Экстрим.– Экстрим, – повторила она, играя брелоком на рюкзаке. – А кто у тебя отец-то? Ты же недавно перевелся? Не из нашей школы, кажется?

Максим почувствовал ледяную пустоту в желудке. Ложь была бы спасением. Но он, одурманенный любовью и желанием быть честным, выпалил:– Мой отец… Николай Петрович. Он тут в школе работает.– Николай Петрович… – Алина нахмурилась, припоминая, а потом ее лицо озарилось неподдельным, радостным изумлением. – Ой, да ладно! Полозов? Тот самый, который трудовик? Который в этой своей мастерской вечно в масле, как тракторист? И который на родительском собрании орал, что всем детям надо гвозди забивать, а не в телефоны тыкать?

Она не сказала это со злостью. Она сказала это с восторгом от абсурдности. Как будто обнаружила потрясающую нестыковку в комедийном шоу.

– Ну… да, – прошептал Максим, чувствуя, как земля уходит из-под ног, а лицо пылает жаром вселенского позора.– Ой, Макс, это же… это же гениально! – Алина рассмеялась. Звонко, беззлобно, от души. Рядом остановились ее подруги. – Ты представляешь? Сын школьного трудовика из мастерской, где табуретки делают, ходит в самый пафосный кружок выживания, чтобы стать супергероем! Это как… как Шварценеггер в лаптях! Ты бы ему свой топор показал, который он на уроках точит, и свой мультитул за тысячу рублей!

Смех ее подруг стал фоном, оглушительным и беспощадным. Максим стоял, не в силах пошевелиться. Его прекрасный, выстраданный образ – суровый романтик дикой природы – рассыпался в прах, превратившись в жалкую пародию. Его отец с его засаленной робой и грубыми руками стал клеймом, публичным приговором.

– Ладно, герой, не пропадай в лесу, – сквозь смех бросила Алина, уже отворачиваясь. – Если что, твой папа табуретку из березы сколотит, сядешь и будешь ждать спасателей в комфорте!

Этот смех преследовал его неделями. Он слышал его в тишине, в шуме класса, в грохоте школьной мастерской. Любовь, конечно, умерла мгновенно, испепеленная пламенем унижения. Но на ее месте родилось не пустое место, а ненависть. Темная, липкая, двусторонняя.Он ненавидел Алину за ее жестокий, поверхностный смех.Но еще больше, до дрожи в коленях, он ненавидел в тот момент отца. За его профессию. За его простоту. За то, что он, сам того не ведая, стал причиной этого немыслимо позора. Максим поклялся себе, что никогда-никогда не позволит миру отца и мир его мечтаний пересечься снова. Кружок стал не путем к Алине, а оружием против отца, против его мира грязи и табуреток. Доказательством того, что он, Максим, другой. Лучше. Чище. Сделан из другого, современного, высокотехнологичного сплава.