Следствие вели. Том 1. Первое дело

Петров переглянулся с Максимом. Версия водителя совпадала с их предварительными выводами.

— А насчёт Чупахина не слышали? — вдруг спросил водитель.

— Кого? — насторожился Максим.

— Чупахина, Степку. Псих местный. Он тут по помойкам шастает, девок пугает. Его уже давно пора закрыть, а он всё ходит. Мать покрывает. Многие думают, что это он.

Петров хмыкнул.

— Спасибо, будем иметь в виду.

Водитель высадил их у двухэтажного здания с неоновой вывеской «Фараон». Днём клуб выглядел убого: облупившаяся краска, заколоченные фанерой окна, кучи мусора у входа. Ночью, наверное, всё это скрывала темнота и цветные огни.

Внутри пахло пивом, табаком и дешёвым освежителем воздуха. Помещение оказалось большим, с танцполом, барной стойкой и несколькими кабинками вдоль стен. Сейчас здесь мыли полы две женщины в резиновых фартуках, а за стойкой перебирал стаканы молодой парень в футболке с логотипом клуба.

Петров показал удостоверение.

— Кто здесь главный?

Парень кивнул в сторону лестницы в углу.

— Директор наверху. Администратор тоже там.

На втором этаже оказался небольшой кабинет, заставленный коробками. За столом сидел мужчина лет сорока с усталым лицом и дорогими часами на запястье. Это был хозяин заведения, Геннадий Валерьевич Круглов.

— Я уже всё рассказал вашим, — недовольно сказал он, когда Петров представился. — Ничего не знаю. Камер нет, потому что дорого ставить. Девушки были, да. Много девушек. Я за всеми не услежу.

— А вы не за всеми, вы за этими двумя конкретными, — Петров положил на стол фотографии Светланы и Алины. — Вот эти. Узнаёте?

Круглов мельком глянул и отвёл глаза. Максим заметил это движение — слишком быстрое, слишком равнодушное.

— Не помню. У нас каждый вечер сотни людей. Всех не упомнишь.

— А персонал? Официантки, бармены, охранники? Они могут помнить.

— Спросите. Я не держу.

— Мы спросим. А вы пока подумайте: может, вспомните что-то важное. Например, кто из постоянных клиентов особенно интересовался молодыми блондинками.

Круглов дёрнулся.

— С чего вы взяли?

— С того, что обе жертвы были здесь незадолго до смерти. И обе — блондинки одного типа. Вряд ли совпадение. У вас в клубе, наверное, есть завсегдатаи. Может, кто-то слишком часто бывает, кто-то странно себя ведёт.

— Да нормально все себя ведут. Я за порядком слежу.

— Ну-ну, — Петров убрал фотографии. — Мы ещё поговорим с вашими сотрудниками. Если вспомните что-то — звоните.

Они спустились вниз. Максим спросил:

— Ты заметил? Он врал. Слишком быстро отвёл глаза.

— Заметил, — кивнул Петров. — Но он не убийца. Убийца так себя не ведёт. Круглов просто что-то скрывает. Может, левак какой, может, наркота в клубе толкается. Но нам это пока не важно. Давай работать с персоналом.

Они проговорили с каждой официанткой, с барменом, с охранником. Охранник, здоровенный парень по имени Руслан, вспомнил Светлану.

— Была такая, да. Света. Она часто приходила, с подружками. В тот вечер тоже была. Я её запомнил, потому что она скандалила.

— Скандалила? С кем?

— С каким-то мужиком. Он к ней приставал, она отшила его, а он не отставал. Я подошёл, спросил, всё ли нормально. Она сказала, что нормально, просто мужик надоел. Я его выпроводил. Он ушёл, а она осталась.

— Кто такой? Описать можешь?

Руслан наморщил лоб.

— Лет сорок, наверное. Среднего роста, плотный. Одет обычно, не броско. Лицо… обычное. Я бы не узнал.

— А во второй вечер, когда Алина была? Тоже видели?

— Алину я помню хуже. Она реже приходила. В тот вечер была, да. Кажется, с кем-то разговаривала, но я не приглядывался.

Петров записал показания. Мало, но хоть что-то.

— А насчёт Чупахина? — вдруг спросила одна из официанток, молодая девушка с пирсингом в брови. — Псих этот. Его часто видят у клуба. Он по помойкам лазит, заглядывает в окна. Может, это он?

Петров нахмурился.

— Почему вы так думаете?

— Ну… странный же. И на девок смотрит. Мне самой один раз страшно стало, когда он на меня уставился. Я Руслана позвала, он его прогнал.

— Когда это было?

— Да недели две назад. Как раз перед первым убийством.

Петров и Максим переглянулись.

— Спасибо, — сказал Петров. — Мы проверим.

Они вышли из клуба. На улице снова моросил дождь. Максим чувствовал, что внутри закипает раздражение.

— Этот Чупахин… про него уже третий раз говорят. Может, реально он?

— Может, — задумчиво ответил Петров. — А может, его специально подсовывают. Слишком удобно: псих, местный, уже привлекался, шастает по помойкам. Идеальный козёл отпущения.

— Думаешь?

— Я думаю, что настоящие убийцы так не светятся. Но проверить надо. Узнаем у местных про него подробнее.

Они вернулись в отдел, чтобы изучить личное дело Чупахина. В базе данных нашлась информация: Степан Чупахин, сорок три года, дважды проходил принудительное лечение, диагноз — шизофрения, параноидный синдром. Живёт с матерью, не работает, состоит на учёте у психиатра. Приводов в полицию за последние пять лет — три: два за мелкое хулиганство, один за приставание к несовершеннолетней (дело прекращено за примирением сторон).

— Похоже на портрет, — заметил Максим. — Неуравновешенный, с агрессией к женщинам.

— Или на портрет того, кого удобно повесить, — возразил Петров. — Ладно, посмотрим. Завтра с утра съездим к нему, поговорим. А пока — в гостиницу. Ноги гудят.

Они уже собрались уходить, когда у Петрова зазвонил телефон. Номер был местный, из отдела.

— Петров, слушаю.

— Это Стукалов, старший опер. У нас тут дело. По Чупахину.

— Что именно?

— Похоже, он. Свидетели есть, которые видели его в районе обоих убийств. И нож нашли. Сегодня обыск у него провели, по наводке. Нож спрятан в сарае. Экспертиза предварительная показала, что следы крови на ноже совпадают с группой крови второй жертвы. Мы выезжаем на задержание. Хотите присутствовать?

Петров на секунду замер, потом переглянулся с Максимом.

— А почему нам не сообщили о обыске?

— Да оперативно всё делали, времени не было. Вы же в клубе были. Решили сами, а потом вам доложить. Едете?

— Едем, — коротко ответил Петров. — Куда?

— В посёлок Северный, улица Лесная, 14. Там Чупахин живёт. Через полчаса встречаемся.

Петров отключился и посмотрел на Максима.

— Что думаешь? — спросил тот.

— Думаю, что слишком быстро. И слишком гладко. Нож нашли, свидетели появились, прям как по заказу. Но ехать надо. Вдруг и правда он?

— А если нет?

— Если нет, то мы с тобой встряли в очень грязную историю, Максим. Но пока не узнаем — не поймём. Пошли, ловить тачку.

Через полчаса они были на окраине города, в частном секторе. Улица Лесная оказалась грунтовой дорогой с деревянными домами по обе стороны. Возле дома №14 уже стояли две полицейские машины с включёнными мигалками. Соседи выглядывали из-за заборов.

Стукалов, грузный майор с усталым лицом, курил у калитки. Увидев Петрова и Максима, кивнул.

— Быстро вы.

— Где он? — спросил Петров.

— В доме. Мать не пускает, орёт. Сейчас будем брать. Нож у нас, экспертиза почти готова. Всё сходится.

— Можно взглянуть на нож?

— Потом, в отделе. Сейчас время терять нельзя. Пойдёмте.

Они вошли во двор. Маленький домик с облупившейся краской, заросший палисадник, куча хлама у сарая. Из дома доносился женский крик:

— Не трогайте его! Он больной! Он ничего не делал!

Петров и Максим остановились у крыльца. Стукалов махнул рукой оперативникам, и те вошли в дом. Через минуту они вывели мужчину — худого, неопрятного, с безумными глазами и трясущимися руками. Он был в грязной майке и тренировочных штанах, на ногах — старые тапки.

— Не брал я! — закричал он, увидев людей в форме. — Не брал! Я ничего не делал! Это не я!

Из дома выскочила пожилая женщина в халате, с растрёпанными седыми волосами. Она бросилась к сыну, но её оттеснили.

— Не смейте! Он у меня единственный! Он больной, он не понимает! Степан, молчи, не говори ничего, я адвоката найду!

Степан Чупахин смотрел на полицейских с ужасом и непониманием. Его била крупная дрожь.

— Я ничего не делал, — повторял он. — Я по ночам сплю. Мам, я спал же?

— Спал, сынок, спал, — рыдала мать. — Всю ночь дома был.

Стукалов подошёл к Петрову:

— Забираем. В отделе всё расскажет.

Максим смотрел на Чупахина и чувствовал, как внутри всё холодеет. Что-то здесь было не так. Этот человек, трясущийся, испуганный, с детским недоумением в глазах, не походил на жестокого убийцу, который с особой жестокостью зарезал двух девушек. Но, с другой стороны, психически больные иногда творят страшные вещи.

Петров молчал, изучая лицо Чупахина и реакцию Стукалова. Опытный опер уже видел достаточно постановочных задержаний. И это пахло постановкой.

— Поехали в отдел, — наконец сказал он. — Разберёмся.

Чупахина затолкали в машину. Мать осталась на дороге, заливаясь слезами. Соседи перешёптывались за заборами.

Максим сел в машину к Петрову. Дождь усилился, застучал по крыше.

— Ну что? — тихо спросил он.

— Пока не знаю, — так же тихо ответил Петров. — Но сердце не на месте. Слишком быстро, слишком легко. И этот Стукалов… Он мне не нравится.

— Думаешь, подстава?

— Думаю, что если подстава, то мы с тобой — единственные, кто может это вскрыть. Местным это не нужно. Им нужен стрелочник.

Машина тронулась, увозя их в сторону отдела. А впереди был допрос, который мог либо закрыть дело, либо открыть ящик Пандоры, полный лжи и коррупции.

Максим сжал блокнот. Он ещё не знал, что этот день станет для него первым настоящим испытанием, которое покажет, способен ли он быть следователем — или просто винтиком в системе, которая всегда ищет лёгкие пути.

Глава 3. Трясущиеся руки

Канск Вторник, вечер

В кабинете местного отдела полиции пахло потом, табачным перегаром и страхом. Последний исходил от Степана Чупахина, который сидел на жёстком стуле напротив стола и мелко дрожал. Дрожали руки, дрожали плечи, даже челюсть ходила ходуном, издавая едва слышный стук зубов.

Максим Егоров сидел за столом, разложив перед собой протокол допроса. Петров устроился на подоконнике, делая вид, что рассматривает вечерний Канск за мутным стеклом, но на самом деле внимательно наблюдал за происходящим. Стукалов и ещё двое местных оперов стояли у двери, скрестив руки на груди, создавая эффект присутствия.

— Фамилия, имя, отчество? — начал Максим официальным тоном, хотя в горле пересохло. Первый настоящий допрос подозреваемого в убийстве. Не в учебной аудитории, не на практике — здесь, сейчас, по-настоящему.

— Чупахин… Степан Ильич… — голос у подозреваемого был тонкий, срывающийся на фальцет.

— Год рождения?

— Тыща девятьсот восемьдесят второй… семьдесят четвёртого? Мамка говорила, а я забыл… — Чупахин заморгал часто-часто, пытаясь вспомнить. — В паспорте посмотрите.

Максим глянул в бумаги. Тысяча девятьсот восемьдесят второй. Сорок три года. А выглядел на все шестьдесят.

— Вам предъявлено обвинение в убийстве Ковалёвой Светланы и Соколовой Алины. Вы признаёте себя виновным?

Чупахин вдруг замычал, закачался на стуле. Глаза его наполнились слезами.

— Не убивал я! — выкрикнул он. — Не убивал! Я девок боюсь. Они громкие, они страшные. Я от них убегаю всегда. А тут… убивать? Я курицу не могу зарезать, мамка режет, а я не могу. Руки… руки не держат…

Он протянул вперёд свои ладони. Они тряслись крупной дрожью, пальцы ходили ходуном, как осиновые листья на ветру.

— Выпейте воды, — Максим протянул ему пластиковый стакан, наполненный из кулера.

Чупахин взял стакан обеими руками. Секунду держал, но пальцы не слушались. Стакан выскользнул, упал на пол, вода разлилась лужей. Чупахин испуганно посмотрел на Максима, ожидая, видимо, окрика или удара.

— Простите, — прошептал он. — Я не специально. Я с детства тяжелее ложки ничего держать не могу. Мамка кормит иногда, когда совсем плохо. Я больной, вы же знаете. Я в больнице лежал.

Максим переглянулся с Петровым. Тот едва заметно покачал головой.

Стукалов шагнул вперёд:

— Он притворяется! — жёстко сказал он. — У больных знаете какие приступы бывают? Сегодня трясётся, завтра здоровый как бык. А нож держать — тут сила не нужна. Ткнуть слабой рукой тоже можно.

— Можно, — спокойно ответил Петров с подоконника. — Но чтобы нанести множественные колотые ранения с такой силой, как написано в заключении эксперта, нужна рука крепкая. Очень крепкая. И психомоторная устойчивость. А у него, — он кивнул на Чупахина, — тремор такой, что он стакан удержать не может.

Стукалов дёрнулся, но сдержался.

— Экспертиза покажет, — буркнул он.

— Обязательно покажет, — согласился Петров. — Мы проведём дополнительную, независимую. В Красноярске.

В кабинете повисла тишина. Стукалов понял, что ляпнул лишнее, но слово не воробей. Максим почувствовал, как внутри закипает злость. Он перевёл взгляд на Чупахина. Тот сидел, сжавшись в комок, и смотрел на лужу воды на полу, словно это была самая страшная вещь в его жизни.

— Степан Ильич, — мягко сказал Максим. — Вы говорите, что в ночи убийств были дома. Мать может подтвердить?

— Может, — закивал Чупахин. — Мы спим в одной комнате. У неё кровать у окна, у меня — у двери. Она всегда слышит, если я встаю. Я ночью не встаю. Я боюсь ночью. Там темно и страшно.

— А где вы были днём? В те дни?

— Днём? — Чупахин наморщил лоб, пытаясь вспомнить. — Днём я ходил… по помойкам ходил. Бутылки собирал. Я всегда хожу. Мамка пенсию получает маленькую, а мне лекарства нужны. Я бутылки собираю, сдаю. На хлеб хватает.

— На помойках, — подхватил Стукалов. — Именно там нашли тела. Обеих девушек нашли рядом со свалками и помойками. Он там постоянно ошивается.

— А вы уверены, что он там был именно в те ночи? — спросил Петров. — Или вообще когда-то был? Потому что если он там каждый день, то логично, что его видели. Вопрос — в какое время?

Стукалов промолчал.

Максим решил зайти с другой стороны.

— Степан Ильич, у вас есть нож?

— Нож? — Чупахин удивился. — Зачем мне нож? Я бутылки руками собираю. Иногда открывалку ношу, чтобы крышки срывать, но открывалка маленькая, не нож. А ножа нет. Мамка не даёт, говорит — порежешься.

— А в сарае у вас что хранится?

— Хлам всякий. Мамка собирает, думает, пригодится. Банки, тряпки, книжки старые. Я туда не захожу, там мыши.

— А нож там был? Тот, который нашли при обыске?

Чупахин вдруг оживился, закивал:

— Был! Был нож! Я его видел, когда они пришли. Они из сарая вышли и нож показали. А я этот нож первый раз вижу. Мамка, наверное, давно нашла где-то и положила. Она всё тащит. Я не знаю.

Стукалов дёрнулся было возразить, но Петров его опередил:

— То есть вы утверждаете, что нож вам не принадлежит и вы его в руках не держали?

— Не держал, — твёрдо сказал Чупахин. И добавил тихо: — Я ничего не держу. Руки не держат.

Он снова посмотрел на свои ладони. Они продолжали дрожать.

Максим отложил ручку. В голове сложилась чёткая картина: перед ним сидит больной, физически слабый человек, который с трудом удерживает ложку. А на нём хотят повесить два жестоких убийства, требующих силы и устойчивости. Даже если предположить, что в приступе ярости он мог бы… нет. Экспертиза говорила о множественных ударах, нанесённых с большой силой, возможно, даже с размаха. Чупахин просто физически не мог этого сделать.

— Допрос окончен, — сказал Максим. — Протокол подпишете позже, после ознакомления с адвокатом.

— Адвоката? — переспросил Чупахин испуганно. — Зачем адвоката? Я же не убивал.

— Это ваше право. Вам полагается защитник.

Стукалов шагнул к столу:

— Какие проблемы? Он сознался уже? Нет. Будем работать дальше. У нас есть нож, есть свидетели, есть экспертиза. А эти ваши… сантименты… — он покрутил пальцем у виска. — Он больной, он мог и забыть, что убил. Такое бывает.

— Бывает, — согласился Петров, спрыгивая с подоконника. — Но сейчас мы поедем в гостиницу, а завтра с утра запросим дополнительную экспертизу по ножу и по физическому состоянию подозреваемого. А пока…

Он подошёл к Стукалову вплотную и тихо, чтобы не слышал Чупахин, сказал:

— А пока, майор, вы мне объясните, почему обыск проводили без нас, понятых подобрали каких-то левых, а нож нашли прямо перед нашим приездом. Но не сейчас. Завтра. В моём кабинете. С протоколом.

Стукалов побледнел, но промолчал.

Через час Чупахин был официально задержан по 91 статье УПК — как подозреваемый в совершении особо тяжкого преступления. Его отправили в канское СИЗО, небольшое обветшалое здание на окраине города. Перед отправкой Максим настоял, чтобы задержанного осмотрел врач — зафиксировал тремор и общее состояние здоровья.

Стукалов только сплюнул и ушёл.

В гостиницу вернулись поздно. Петров молча курил в открытое окно, глядя на тёмные улицы Канска. Максим сидел на кровати, обхватив голову руками.

— Это подстава, да? — спросил он.

— С вероятностью девяносто девять процентов, — ответил Петров. — Чупахин не убийца. Физически неспособен. И нож этот… чувствуешь? Слидко. Слишком гладко. Пришли, нашли, арестовали. Прямо по учебнику.

— Кто? Стукалов?

— Стукалов — исполнитель. А заказчик выше. Звягинцев. А над Звягинцевым — мэр. Ты слышал, что у них выборы через две недели?

— Слышал. Водитель говорил.

— Вот. Им нужен стрелочник. Быстрый, удобный, чтобы закрыть вопрос. А мы с тобой… мы здесь лишние. Чужие.

— Что будем делать?

Петров повернулся, посмотрел на Максима долгим взглядом.

— Ты готов играть в опасные игры, юрист? Потому что если мы сейчас пойдём против местных, нам мало не покажется. Они будут давить. Угрожать. Могут и по башке дать в тёмном переулке.

Максим помолчал. Вспомнил фотографии убитых девушек, их молодые лица, искажённые смертью. Вспомнил трясущиеся руки Чупахина. Потом сказал:

— Я готов.

Петров усмехнулся:

— Тогда слушай план. Завтра утром мы вызываем на допрос Стукалова и его людей. Тех, кто проводил обыск. Будем трясти по полной: почему без нас, почему понятые именно эти, как нашли нож, где цепочка улик. Одновременно я отправлю запрос в Красноярск на независимую экспертизу ножа и психиатрическую экспертизу Чупахина. Местным не доверяем — они любую экспертизу подпишут, какую скажут.

— А если они откажутся приходить на допрос?

— Не откажутся. Я позвоню Звягинцеву и скажу, что нам нужны показания для закрытия дела. Что мы согласны, что Чупахин — убийца, но нужно соблюсти формальности. Усыпим бдительность. А когда они придут — начнём копать.

— Ты думаешь, они сознаются?

— Нет. Но мы зафиксируем противоречия. Им придётся врать, а врать на протокол сложно. Рано или поздно запутаются. А там, глядишь, и настоящий убийца где-то рядом ходит. Пока они тут спектакль разыгрывают, он новую жертву ищет.

Максим кивнул. План был рискованный, но другого не было.

Глава 4. Свой среди чужих

Канск

Четверг, утро — Пятница, вечер

Глава 4. Свой среди чужих

Ночь в гостинице прошла тревожно. Максим ворочался, слушая, как за стеной Петров разговаривает по телефону с Красноярском — уточнял детали, договаривался о встречах, ругался с кем-то из начальства. Под утро наконец провалился в тяжёлый сон без сновидений, а когда открыл глаза, за окном уже серело хмурое канское утро.

Петров сидел на подоконнике с неизменной сигаретой и смотрел на улицу.

Проснулся? — спросил он, не оборачиваясь. — Кофе в термосе, забери.

Максим сел на кровати, потёр лицо ладонями.

Что нового?

Арестованных вчера отправили в Красноярск. ОМОН остаётся здесь до особого распоряжения. Местные в шоке, начальника полиции замели — такого тут никогда не было. Город гудит.

А по делу?

По делу… — Петров повернулся, лицо у него было усталое, но глаза горели азартом. — По делу у нас теперь ничего нет. Нож фальшивый, свидетели липовые, подозреваемый — больной человек с трясущимися руками. Мы вернулись в исходную точку.

Не совсем, — возразил Максим, наливая кофе. — Мы теперь знаем, что местные полицейские готовы фабриковать дела. И значит, настоящий убийца мог пользоваться этим.

В каком смысле?

А в таком. Если полиция так легко повелась на подставу, значит, они вообще не искали по-настоящему. Может, они и в первый раз не искали. Может, убийца знал, что ему ничего не грозит, потому что ментам плевать?

Петров задумался. Потом кивнул:

Мысль здравая. Но есть нюанс: убийца-то не дурак. Он выбирает жертв, заметает следы, действует аккуратно. Он не рассчитывает на то, что полиция плохо работает. Он рассчитывает на то, что его вообще не найдут.

А если он свой? — выпалил Максим и сам удивился своей мысли.

Свой? — переспросил Петров.

Ну, полицейский. Или бывший полицейский. Или кто-то из силовиков. Представь: человек знает, как работают оперативники, как проводят экспертизы, что ищут, а что пропускают. Он знает, где нет камер, где можно спрятать тело, чтобы не нашли сразу. Он знает, как запутать следы.

Петров долго смотрел на Максима, потом медленно кивнул:

А ведь это объяснило бы многое. Первое убийство — десять дней назад. Второе — позавчера. Местные ничего не нашли, хотя, казалось бы, два трупа за полторы недели в маленьком городе — это ЧП. Они топтались на месте, ждали нас из Красноярска. Почему? Потому что либо они тупые, либо… либо кто-то специально тормозил расследование.

Ты думаешь, у них мог быть сообщник среди своих?

Сообщник — необязательно. Достаточно того, что кто-то из своих просто не хотел, чтобы нашли правду. Может, прикрывал убийцу. Может, сам убивал.

Максим почувствовал, как по спине побежали мурашки.

С чего начнём?

С самого начала, — Петров встал и затушил сигарету. — Поедем в отдел, поднимем личные дела всех сотрудников, кто мог быть в курсе расследования. Особенно тех, кто работал в ночь первого убийства. И тех, кто имел доступ к материалам.

Думаешь, они дадут?

А кто им откажет? Звягинцева нет, Стукалова нет, местные сейчас в растерянности. Мы из главка, у нас полномочия. Пользуемся моментом.

В отделе их встретили настороженно. Слух об аресте начальства разлетелся быстро, и теперь каждый сотрудник косился на приезжих с опаской. Но документы дали без вопросов.

Они сидели в пустом кабинете и изучали личные дела. Сотрудников было около сотни — опера, следователи, эксперты, участковые. Максим быстро понял, что так они ничего не найдут.

Нам нужен профиль, — сказал он. — Кто мог совершать такие убийства? Мужчина, возраст примерно от тридцати до пятидесяти, физически сильный, знающий город и окрестности, имеющий доступ к информации о ходе расследования.

И мотив, — добавил Петров. — Почему он убивает блондинок определённого типа?

Может, личная травма? предположил Максим. Бывшая жена, девушка, мать? Блондинка, которая его бросила или обидела.

Работаем.

Они составили список из двенадцати человек, подходивших под основные параметры. Среди них были оперативники, эксперты-криминалисты и даже один участковый. Петров взял список и долго смотрел на него.

Знаешь, кто меня больше всего интересует? — спросил он.

Кто?

Вот этот, — Петров ткнул пальцем в фамилию. — Лапшин Сергей Борисович, сорок семь лет, эксперт-криминалист. Стаж двадцать пять лет. Работает в Канске всю жизнь. Холост. Детей нет.

Почему он?

Посмотри на даты. Он выезжал на оба места преступления. Первое убийство — он был в группе, составлял протокол осмотра. Второе — тоже. Он видел всё своими глазами. И он знает, какие улики искать, а какие можно пропустить. Идеальная позиция.

Максим посмотрел на фотографию. С неё глядел мужчина с седыми висками, аккуратной стрижкой и спокойными глазами. Ничего примечательного.

Проверим?

Проверим. Но аккуратно. Если он убийца, то он опасен вдвойне — знает все наши методы.

Они начали с опроса коллег. Первым вызвали начальника экспертного отдела — майора Воронцова, полного мужчину с одышкой и вечно уставшим лицом.

Лапшин? — переспросил он. — Да нормальный мужик. Профессионал высокого класса. Работает без нареканий. Что с ним?

А в личном плане? — спросил Петров. — Семья, увлечения?

Холост. Живёт один. Говорят, была жена лет двадцать назад, но развёлся. Больше не женился. Увлекается… не знаю, рыбалкой, кажется. Тихий, спокойный. Никогда не конфликтует.

А как он относится к женщинам?

Воронцов удивился вопросу:

К женщинам? Ну… нормально. Работает с ними, общается. Ничего такого не замечал. А в чём дело?

Пока ни в чём. Просто собираем информацию.

После Воронцова они поговорили с оперативницей Ириной Кравцовой — единственной женщиной в уголовном розыске. Ирина работала с Лапшиным на нескольких выездах.