Йод

А я сразу и не заметил небольшую камеру в углу палаты. Прям реалити-шоу «Вылечим – не вылечим».

– …И, чтобы скорее снять негативный радиофон, пейте больше воды. Занимайтесь физнагрузкой, чтобы потеть. Почаще ходите в туалет и мойтесь три-четыре раза в день. С потом и мочой выходят убитые радиоактивные клетки…

А я представил, что я теперь такой злодейский супергерой. Меня поймали и держат в свинцовом бункере из-за моей суперспособности. Радиационная моча. Острая, как лазер. Или же так: после таблетки радиойода я стал зеленым ушастым сморщенным созданием, говорю с использованием инверсии, дерусь палочкой и медленно шевелю огромными ушами. Такой Мистер Радиоактивный Йода. А они наблюдают за мной. Изучают. Но скоро я все равно совершу побег…

– А то, что вас тошнит – это в рамках нормы, – спокойно продолжил доктор. – Ваше тело сейчас, так сказать, территория, на которой идет борьба с захватчиками. Йод найдет раковые клетки, где бы они ни были. И убьет их. Это хорошо. С одной стороны. С другой – надо понимать, что это огромная нагрузка на ваш организм. Здоровые клетки пусть в меньшей степени, но тоже страдают. Парадокс? Да. Но это и есть лечение.

Я взял ведро и швабру. Помыл пол. Помыл швабру. Помыл руки. Взял яблоко. Его тоже помыл. Снова помыл руки и снова помыл яблоко. Впереди были две недели ожидания, которые я намеренно планировал провести, ни с кем не общаясь. Просто запереться в свинцовом бункере и пережить это время, забыв про всё, что было и есть снаружи. Мне было страшно.

Лиза звонила, но я не отвечал. Закидывала меня сообщениями, но я их игнорировал. Потом она стала писать реже и реже, наверное, решила меня не беспокоить или просто устала. В любом случае, от меня теперь мало что зависело. Я просто пил воду, занимался физкультурой, потел, мылся, мыл пол, мыл еду, пил много воды, ходил в туалет, тупо смотрел в окно, мыл окно, бегал от стены до стены, приседал, отжимался, снова потел, снова мылся, снова пил бесконечную воду, снова ходил в туалет и снова… Надеялся, что радиоактивный йод все-таки даст мне еще один шанс.

«Репин»

Сирийская Арабская Республика. День 3

– Парни, я договорился – едем к саперам, – радостно сказал Филипп, придя к нам на утреннюю шаурму в здании аэропорта.

– Отлично, Фил, можешь, когда захочешь, – похлопал Дима Филиппа по плечу, от чего Филиппа слегка передернуло. – Репин помог?

– Да он в восторге от этой мысли. Я только заикнулся об этом, он уже все решил через Москву.

– А он где?

– Там, где нас пока нет. В Пальмире.

Мы были рады. Пальмира!

Филипп вспомнил про какую-то арку, и что она была на учебнике истории за пятый класс в школе. Артем не поверил. Филипп нашел в интернете. Показал фото. Дима пошутил над тупостью Артема. Сказал, что тот, наверное, и в школе-то не учился. Поэтому откуда ему знать про учебники. Посмеялись.

После обеда стали собирать вещи и оборудование. Борт «285» должен был прибыть с минуты на минуту. Я подумал, что в Пальмире в центре пустыни с водой будет проблематично, поэтому решил прогуляться до здания аэродрома в магазин. Купил несколько пятилитровых бутылок и через двадцать минут уже шел обратно к парням. Пока шел, все пальцы протер пластиковыми ручками. И ведь хоть бы кто из группы подбежал помочь. Хотя парни и видели меня и мое мученическое лицо, но стояли молча и не двигались. Даже как будто глаза прятали.

– Помочь мне, конечно, никто не собирался, это понятно, – кинул я пятилитровки на наше барахло, – но лица-то можно было и попроще сделать.

Парни же лишь вздохнули и как-то печально посмотрели на меня.

– Че такое? Мало воды? Идите тогда сами. А лучше идите в жопу!

– Борт прилетел, – сказал Артем.

– И че? Меня ждали, чтобы погрузиться?

– На нем мы уже не полетим, – продолжил он.

– Да что ты! – злился я. – Мы теперь в загадки, что ли, играем?

– Он попал под обстрел, – сухо сказал Дима, глядя себе под ноги.

– Вертолет снизу в решето, – добавил Артем.

– Ладно, парни, отставить панику, – наконец сказал Филипп. – Нам обещали дать другой.

– Ам-м-м… – замялся я. – Может, нам тогда вообще туда не надо?

Увидеть Пальмиру очень хотелось. Но вот увидеть Пальмиру и умереть – не очень.

– Да мы вот и размышляем, – сказал Дима. – Я на такое не подписывался.

– Ну знаешь, Дима, ты сам меня просил замутить что-то эдакое и эксклюзивное.

– Ну не такое же!

– А ты как будто не знал, что здесь происходит? – вспылил Филипп. – Думал, что тут в игрушки играют. С пластмассовыми пульками, да? Военные всегда на острие. Там, где опасно…

– А я смотрю, ты снова у нас военный? – парировал Дима. – Не слишком ли быстро переобуваешься? То ты не военный и ничего не решаешь, то типа такой бравый солдат. Удобненько.

Филипп не ожидал от Димы такой нападки, но ответить не успел. Подошел майор пресс-службы.

– А я вас предупреждал… – сказал он.

– Ой, Саша, давай только без этого, – ответил Филипп.

– Ладно, не волнуйтесь, скоро полетите.

– А мы не из-за этого волнуемся, – сказал Дима.

– А ты с нами не полетишь? – спросил я Александра.

Не знаю почему, но с майором на борту казалось безопаснее.

– Нет, там на аэродроме Тифор[11] вас встретит ваш любимый полковник Репин.

– Да кто такой этот Репин? – снова спросил я.

Филипп и Дима улыбнулись.

Прилетел вертолет. Новый. Каждый из нас думал о том, что еще не поздно отказаться. Не влезать на борт, не лететь, не рисковать. Но мы закидывали свои вещи и съемочное оборудование внутрь вертолета и молчали. Вот так, наверное, и выглядит храбрость. Тебе страшно до чертиков, но ты ищешь, для чего ты должен быть храбрым. Ради кого быть храбрым. Я вспомнил, как садился в самолет до Эстонии. Как отдал посадочный билет милой девушке из Аэрофлота, как шел по трапу, как садился в кресло и проверял застежку на ремнях безопасности, как поругался с Лизой… Она бы, наверное, сказала, что лететь в Пальмиру храбрая, но очень глупая затея. Но ведь между храбростью и глупостью тонкая грань. И я, балансируя на этой грани, все-таки шагнул в вертолет.

Внутри вертолета Артем накинул на себя бронежилет.

– Не поможет, – сказал Филипп. – Стреляют снизу. Лучше под жопу себе его положи.

– А сколько лететь? – спросил Дима.

– Часа два.

Летим. Очень быстро летим.

– А какая скорость? – спросил я у бортинженера.

– Что?! – он в шлеме. Не слышит.

– Скорость какая?!

– 250 плюс минус!

– А зачем так быстро?!

– Чтобы из пулеметов не обстреляли!

А мы еще так низко летим. На уровне проводов, и земля такая холмистая. Провода то под нами, то мы под ними.

– А зачем так низко? – крикнул я.

– Чтобы ракетой не попали!

– Ясно! – ответил я.

А самому ничего не ясно. Быстро, чтобы пулемет не попал, и низко, чтобы ракета не сбила. Может, лучше было нас с космодрома туда отправить? В общем, страшно. Дима вообще надел капюшон своего красного худи и уперся в телефон. Фотки какие-то рассматривал. Умозрительно, наверно, перенесся туда, где про ракеты и не слышали. Филипп же пытался поспать. Ему, как бывшему военному, такое, видимо, было не впервой. Бортинженер жестом показал на задний иллюминатор.

– Что там?! – испуганно крикнул я.

Он снова указал на него. Артем, который сидел на своем бронежилете позади всех, тоже заметил этот жест. Обернулся и посмотрел в иллюминатор. По-детски улыбнулся и помахал кому-то.

– Ты кому машешь? – крикнул я, подойдя поближе.

– За нами вертолет летит, – радовался Артем.

– И чего тут веселого? – не понял я.

– Ну как! Если нас собьют, то он расстреляет тех, кто нас сбил.

– А нам-то какая польза от этого?

Артем пожал плечами и снова весело помахал в иллюминатор. Я присел на свой бронежилет и подумал, что все-таки хорошо, что за нами летит еще один борт. Может, террористы, когда увидят в небе два вертолета, передумают стрелять. Или нет? Короче, об этом лучше не думать. Дело случая. Судьбы. Вселенского хаоса. Лотереи… Я решил взять пример с Филиппа – попробовать заснуть. Лопасти вертолета крутятся, звенят. Хотя не звенят, а ревут. Очень громко. Но монотонно. И покачивает, как в поезде. Поэтому, если отбросить мысли о бесконечно возможных причинах и следствиях своего конца, то можно и подремать.

Приснился Питер. Промозглая погода. Вокруг люди с зонтами, а я посреди Невского стою и пытаюсь разглядеть среди бесконечных туристов Лизу. Свою Лизу. А дождь заливает мне глаза. Ни черта не видно. Все расплывается, словно краски на картине. И я уже хватаю прохожих за руки, за плечи, за зонты, за которыми они прячут свои лица. Но среди них нет Лизы. Среди этих сотен, тысяч, миллионов людей вокруг нет моей Лизы. Но вот знакомая фигура движется прямо на меня. Все сливается из-за этого дождя, но это точно она. Она подходит вплотную, и я заглядываю ей в глаза. Но не могу различить их. Лицо как будто смыто дождем. Я тру и тру по нему в надежде смахнуть всю эту воду, чтобы за ней увидеть ее зеленые глаза, брови, нос, рот, щеки, подбородок… Но вода не уходит, она лишь сильнее размывает ее…

– Лиза! – выкрикнул я и проснулся. Парни тоже проснулись. Филипп прыгнул с сиденья на пол и накрыл голову руками. Я уставился на него. Дима вскочил. Снаружи вертолета что-то громко бахнуло, потом начало стрелять и светиться.

– Что случилось?!

Бортинженер спокойно подошел к Филиппу. Коснулся его плеча, тот вздрогнул. Что-то сказал и помог подняться. Никто ничего не понял. А Дима так и остался стоять до конца полета. Видимо, обделался.

– Илюха, ты просто сука тупорылая! – орал на меня Филипп, когда приземлились.

– Да я просто забыл предупредить, – оправдывался я.

– Идиотина!

Да, мой косяк. Когда в Хмеймим прибыл новый борт взамен расстрелянного и вся группа печально грузилась в него, мы с Артемом повесили несколько небольших экшн-камер снаружи вертолета. Я попросил пилотов чем-то пострелять для кадра. И когда мы уже подлетали к аэродрому Тифор, командир вспомнил про мою просьбу и отстрелил защитные тепловые ловушки. К счастью, они так и не понадобились. Яркие огоньки разлетелись в сторону, издав громкие хлопки, напугав парней до усрачки. Короче, неловко получилось.

– С прибытием, товарищи журналисты! – бортинженер открыл боковую дверцу, когда вертолет коснулся земли. – За окном ясная погода, температура воздуха плюс 32 градуса по Цельсию, а по левую сторону от борта вы можете наблюдать наших сирийских друзей-садыков, которые к хренам просрали опорную точку в виде аэродрома Тифор. Поэтому следуйте за командиром, иначе наткнетесь на мину или еще чего-нибудь. Приятного отдыха.

Я вышел из вертолета и словно оказался на съемочной площадке фильма «Трансформеры»[12]. Той части, когда эти огромные роботы дрались в какой-то пустыне, и их разодранные руки, ноги и тела разлетались на десятки метров и с грохотом падали в песок. Повсюду обломки каких-то сгоревших железяк, тонны порванных прожженных проводов, взорванные самолетные двигатели и лопасти вертолетов, подорванные автомобили и пушки. И все это лежало и как будто медленно плавилось в раскаленном сирийском песке. Ну что ж, обрадовался я – фактура что надо!

– Ну наконец-то! – раздался радостный голос. – Что-то вы задержались? В кафе, что ли, по пути залетали?

Из бронетранспортера нам навстречу вышел знакомый Филиппа и Димы – полковник Репин. Невысокого роста мужчина, в песочной форме, словно из кино. Он улыбался так, будто вокруг ничего странного не происходило, и щелкал фисташки из полиэтиленового пакета, аккуратно складывая скорлупу себе в карман.

– Олег, привет, дорогой! – Филипп улыбнулся и первым пожал ему руку. – Как у вас тут? Спокойно?

– Да знаешь, Филипп, по-разному. Вот пока ждали вас, то там, то тут стрельнут. Товарищи журналисты, приветствую вас.

– Добрый день, – хором сказали мы.

– Новый фотик? – спросил Филипп.

– Ага. Что скажешь? Хороший?

Филипп взял фотоаппарат в руки. Покрутил его в руках.

– Да я не разбираюсь, – ответил он и отдал фотоаппарат Репину. – Это вот у Ильи спрашивай. А у меня новый айфон. Снимает не хуже всех этих камер. А? Ну чем не кино?

Филипп сделал совместное фото с Репиным.

– Ща закину тебе.

– Сейчас нельзя, Филипп, – сказал Репин. – Надо вам все телефоны выключить и симки вынуть.

– А что такое? Мы ничего секретного фоткать не будем, – запротестовал Артем. – К тому же интернет и так не ловит.

– Дело не в интернете, – к нам подошел офицер в маске. – В телефоне геолокация есть. А вычислят вас – значит, и нас.

Мы стали выгружать вещи и оборудование из вертолета. Репин подошел к Диме.

– Дмитрий, брата твоего видел несколько дней назад. Рассказывал про тебя. Ты молодец, что решил сделать такое кино.

– Ага, – сухо ответил Дима. – А он здесь?

– Уехал.

– Ясно.

Репин по-дружески хлопнул Диму по плечу и пошел что-то фотографировать.

– А че твой брат тут делает? – удивленно спросил Филипп Диму.

– Думает, что мир спасает, – ответил Дима и поволок свой чемодан к машинам.

Эстония, за шесть дней до поездки в Сирию

Время в замкнутом пространстве растягивается, словно жвачка, которую тянешь пальцами изо рта. Когда порвется, неясно. Поэтому, когда через две недели после радиоактивного йода мне делали сцинтиграфию[13] тела в узком гудящем закрытом аппарате, я представлял, что нахожусь в анабиозной капсуле во время космического путешествия. Лежу себе в халатике, в наушниках, чтоб не так громко было, а снаружи часики тикают. Может, время уже замерло, а может, сильно ускорилось. Как в «Планете обезьян»[14]. Вылез из аппарата, а тут триста лет прошло. Рак – уже не страшная болезнь, а так, как простуда или грипп. А ты без щитовидки, и йода радиоактивного проглотил. Обидно. Родился бы чуть попозже, может, и обошлось бы.

Всё время, что я находился в больнице, Лиза звонила, писала, присылала аудио и видеосообщения. Просила, чтобы я обязательно ей перезвонил. А я лишь пялился в телефон и снова, и снова его откладывал, боясь, что нарушу тревожное, но равномерное состояние своего замкнутого мирка.

Я не знал, что ответить ей.

А вдруг мое лечение пройдет безуспешно?

А вдруг мне теперь всегда по этим больничкам ездить?

А вдруг мне больше нельзя иметь детей?

А вдруг мне жить осталось совсем чуть-чуть?

А вдруг?..

– Результаты хорошие, – сказал доктор и вручил какие-то разноцветные снимки моего тела.

– Вы уверены? – переспросил я. – Меня все еще подташнивает.

– Это от нервов. На снимках все предельно ясно. Пока что вы здоровы.

– Пока что?

– Ну знаете, Илья, рак такое дело… Каждые полгода – обследования, наблюдения и гормональная терапия таблетками. Удачи.

Удачи? Не то слово! Я был очень рад. Быстро собрал рюкзак и написал Лизе: «Вылетаю!». Не хотел никаких подробностей писать по телефону, хотел просто обнять ее.

Я вышел из больницы. Небо было такое же серое, как две недели назад. Такое же, но почему-то совершенно другое. Оно было большим, необъятным, моим.

От больницы до аэропорта Таллина всего шесть километров. Поэтому на такси я решил не ехать. Хотелось прогуляться. К тому же диета была окончена, и я хотел чего-нибудь эдакого да пожирнее. А еще мне сказали, что можно выпить алкоголя, если хочется. «Не противопоказан», – это цитата.

Прошелся. Устал. Зашел в бар. Заказал бургер и пинту Гиннеса. Лиза молчала.

После бургера и пива можно и кальвадоса. Дижестив. Так меня учил отец Лизы. Вкуснятинка. Еще он учил считать сколько пьешь: «Никогда не забывай про бух-учет. Если ты перестал считать, ты уже не главбух, а просто бухарик».

Я это запомнил, но не всегда этому удавалось следовать. Поэтому на дорожку закинулся еще одной рюмкой. Какой же приятный. Яблочко, грушка. Или и яблочко, и грушка. У нас же этих диких яблок в каждом дворе по полтонны валится, и никто такую прелесть не делает. Почему? Может, просто лень наклоняться и собирать эти фрукты. В итоге осенью всё гниет и воняет на всю улицу. И мошки в рот залетают. А так бы пили и грелись зимними вечерами.

До самолета еще три часа. Лиза так и не ответила. Я медленным шагом пошел к Балтийскому морю. У выхода из старого города заметил небольшую церковь. Зашел. Присел на скамейку. Помолился. Возможно, от алкоголя, а возможно, от тепла внутри церкви, а возможно, от чего-то совсем иного стало очень спокойно на душе. Мирно.

Далее брел по шоссе. Наткнулся на белую непропорциональную треугольную постройку с крестом. Очень странная. Загуглил. Оказалось, что это методическая церковь. То есть протестантская. С русской общиной. «В 1957 году, вернувшись из Сибири – видимо, из ссылки – пастор Александер Куум[15], вдохновлённый Духом Святым, начал русское богослужение в Таллине». А это, видимо, его последователи. Методично.

Дошел до моря. У берега лед. На льду лебеди. Черные. Или грязные. Посмотрели на меня. Переглянулись. Подошли ближе. Обступили меня, как гопники. Думал, семки стрельнут или отожмут телефон. Они что-то крякнули, прошипели по-эстонски. Я руками развел, мол, не понимаю. Они махнули крыльями и ушли. Языковой барьер все-таки.

Серое небо стало темнеть. Приближались сумерки. Решил больше не вступать в конфликт с местными и отправился прямиком в аэропорт. Ответа от Лизы все еще не было.

Самолет был небольшой. Лететь недолго. Но все равно покормили. Еда так себе, но после вонючей курицы даже заветренная ветчина показалась хамоном. Приземлились. Раньше мы с Лизой всегда гадали: до аэропорта на автобусе или все-таки подвезут рукав. Сейчас было пофиг. Но подогнали рукав. Спасибо. Включил телефон. Сообщение от Лизы: «Поздравляю» и точка. Как-то нерадостно. Хотел позвонить, но решил, что лучше увидимся дома.

Как только зашел в аэропорт, раздался гул сирен. Забегали таможенники и пограничники. Прибежал наряд полиции.

– Велкам хоум[16], – сказал себе под нос один из моих попутчиков.

Никто из пассажиров, казалось, не замечал этой суеты. Они просто продолжали идти к паспортному контролю и багажу. Я тоже пошел. И только когда у меня взяли паспорт, я вспомнил про письмо из эстонской клиники.

– Что это? – спросила меня дама-пограничник.

– Это письмо из больницы, где я проходил лечение радиоактивным йодом. Сирена, наверное, из-за меня сработала. Я немного радиоактивен.

Ее лицо стало похоже на один из популярных мемов. ШТА? Такое выражение лица, когда говорят, что рядом бомба. И я у нее такой первый. Типа лишилась радиоактивной девственности.

– Там написано, что мой радиационный фон повышен, но не опасен, – продолжил я. – Мне говорили, что в аэропорту датчики замеряют уровень радиации.

– Да-да, сейчас, – и ушла. Убежала.

А я стою такой весь радиоактивный. Очередь задерживаю. Неуютно как-то. Пришла начальница дамы-пограничника. Прочитала письмо. Кивнула своей подчиненной. Махнула рукой полицейским. Показала пальцем на меня. И, не глядя, поставила печать в паспорт. Дверки открылись. Я прошел. По заднице никто турникетом не ударил. Спасибо. Теперь точно велкам хоум.

Вышел из аэропорта. Идет дождь. Зимой?! Дождь?! И чему я удивляюсь с такой-то экологией. Хорошо, что дождь не радиоактивный. Хотя мне уже пофиг. До дома добирался по пробкам. Таксист еще этот курил. Я демонстративно открыл окно и покашлял. Но ему пофиг. Я уже и забыл, что в Москве вот так. Всем друг на друга наплевать. Разница таких мегаполисов, как Москва, и таких небольших городов, как Таллин, огромная. Еще бы. Таллин – как спальный район Москвы. Пригород. А Москва – это ого-го! Столица. Хотя Таллин тоже столица. Но столичность в нем эта как-то не ощущается. Нет той самой помпезности. А где все эти пробки, суета, крики? Нет? Значит, вы не столица. А так – столичка.

Зашел в лифт. Поднялся на этаж. Чуть постоял у двери. Прислушался. Открыл дверь. Зашел. Дома было темно и тихо.

– Лиза?

Тишина. Достал телефон. Набрал ее номер. Долгие гудки. Скинул. Написал сообщение «Я вернулся. Ты где?». Надпись: «печатает…». Я стою и смотрю в телефон.

– Почему так долго? – буркнул себе под нос.

«Я у родителей».

Последние две недели я, как монах, держал обет молчания. Видимо, Лиза обиделась. Нужно было дать ей время выдохнуть.

Свет включать не стал. Кинул сумку на пол и сел рядом с ней. Потолок какой-то низкий. В больнице даже выше был. Может, бункером была не больничная палата, а этот коридор? Эта квартира? Этот город? Может, вся моя жизнь? Раздался звонок. Это был Вовка. Он единственный из моих друзей знал, где я был эти две недели. Видимо, переживал. Но с ним я говорить не хотел. Сбросил. Написал, что всё в порядке и что перезвоню. Через две минуты он снова позвонил. Заботливый.

– Че ты сбрасываешь-то? – наехал он на меня.

– Нормально? Я только приехал, а ты уже орешь?

– Там связь не ловит, что ли? Или ты аскезу принял?

– Ага, в бункере свинцовом прятался.

– Чего?

– Забей. Просто устал.

– Ясно.

И замолчал. Видимо, не знал, как спросить.

– Все хорошо, Володь. Надо наблюдаться дальше, конечно. Но ща все гуд. Я, правда, немного радиоактивный…

– Это как?

– Ну-у…

Объяснять мне было лень.

– Завтра заходи, ща реально сил нет. Пока, – промычал я и собрался уже скинуть звонок. – Володь, погоди, а ты не знаешь, где Лиза?

Он сначала замолчал.

– А что случилось?

– Забей. Все норм. Пока.

И положил трубку. Володя еще несколько раз перезвонил, но я не ответил. Подошел кот. Здравствуй. Я про него вообще забыл. Мне Лиза его на день рождения подарила года два назад. Погладил. Приятно. Подумал, что это рабовладение какое-то. Кототорговля. Это вообще законно? Они же братья наши меньшие. А мы вот так с ними поступаем. Брат брату брата дарит. Короче, Лизы нет, а кот есть. Он потыкался мордой мне в лицо. Поорал. Изо рта воняет. Пришлось все-таки найти силы встать. Я скинул куртку и прошел на кухню. Миска была пустая. Нашел корм. Со вкусом курицы.

– Ты-то от нее еще не устал? – спросил я и насыпал горсть.

Он начал есть. Видимо, не устал. А я очень. Лег на кровать. Тупо. Так. Лежу. Час. Два. Встал. Смотрю в окно. Нашел в шкафу Лизины сигареты. Она иногда курила после бокала вина. Говорила, что так думается лучше. Закурил. Закашлял. Еще раз затянулся. Ну, думается так же. Даже как-то хуже. А я почувствовал, что внутри меня на месте сожженных йодом раковых клеток возникла пустота. И эту пустоту нужно срочно заполнять чем-то хорошим. Но я стоял один у окна в пустой квартире, вернувшись в то же состояние, из которого уезжал отсюда две недели назад. Выздоровление казалось бессмысленным. Снова возвращалась обида, грусть и злоба. Я ощущал себя резиновой полой игрушкой, которую сильно сжали и положили в кислоту. И через дырочку эта игрушка медленно наполнялась жгучей субстанцией. Едкой, резкой и злой. Многое теперь изменится. Я знал это. Я это чувствовал. Я потушил сигарету в струе холодной воды. Умылся, сплюнул горечь и заснул.

«Муавия»

Сирийская Арабская Республика. День 4

В лагерь саперов под Пальмирой мы приехали уже вечером. Познакомились с командиром, поужинали и уснули. Первая ночь прошла спокойно. Утром мы умылись, позавтракали, я принял свои таблеточки и, надев бронежилеты, мы отправились в Пальмиру.

– Че за таблы? – тихо спросил Артем, когда мы сели в броневик.

– Да так, – вдаваться в подробности мне не хотелось.

– Если чет клевое – заделись.

– Тебе такое не понравится. А долго ехать? – перевел я тему.

– Минут двадцать, – сказал офицер, сидящий с нами в кузове.

– Филипп, что с суточными? – спросил Дима.

– Дима, помню, – ответил Филипп. – Бабки в лагере. Не буду же я их с собой возить все время.

От лагеря до Пальмиры мы ехали колонной в несколько бронированных машин. Около четырех километров через пустыню и небольшой город Тадмор. Недалеко от него и располагалась инженерная рота – человек сто, не больше. Они вошли в город сразу после его освобождения и находились здесь уже около месяца. Разминировали территорию и готовили город к возвращению его жителей.

– А там, на холме, что? – спросил я Репина.

– Там замок Пальмиры. Замок Фахр-ад-Дин аль-Маани[17].

– Кого? – переспросил Артем.

– Одного из эмиров[18]. Он расширил владения Пальмиры в шестнадцатом веке.

– Мы туда поедем? – поинтересовался Дима.

– Нет, там не надо снимать.

– А че за секреты, Олег? – спросил Дима.

– У нас план сегодня на разминирование Тадмора и Пальмиры. Замки будете в Европе снимать.

Машина остановилась, и мы вышли на улицу.

– Пальмира – один из богатейших городов поздней античности, – вдруг патетично начал декларировать Дима, потягиваясь и зевая. – Он возник как перевалочный пункт для караванов, пересекавших Сирийскую пустыню. Эти развалины некогда величественных древнеримских сооружений по достоинству являются памятником всемирного наследия ЮНЕСКО…