Йод

– Носки… Смешно. А девушке тоже не сказал?

Я бросил сигарету в урну.

– Не-а, не сказал.

Я подошел к двери, но она оказалась закрытой. Я дернул еще раз.

– Так, а мы же знаем код от двери?

Судя по всему, мой вопрос был риторический. Но я все равно посмотрел на Артема.

– Майор ниче не сказал.

– Прикольно. Значит будем ждать, когда кто-нибудь войдет или выйдет…

– Димон!!! – вдруг заорал Артем на весь аэродром, глядя наверх. – Э-э-э-э-эй!!!

– Артем! Ты че? – шикнул на него я.

– А че? Так-то прохладно.

И вдруг неподалеку раздался громкий бабах. Мы переглянулись и прижались к двери здания, и стали бить в нее что есть сил. Раздался вой сирены и зажглись прожекторы. Мы лупили в дверь еще сильнее. Но она была по-прежнему закрыта.

Раздался еще один бабах. Несколько выстрелов. И мы зачем-то побежали в сторону взлетной полосы. Артем бежал чуть впереди. И я увидел, как его сбил с ног какой-то бородатый мужик. Повалил и стал крутить ему руки.

– Отпустите его! – закричал я. – Я, мы – журналисты из Москвы!

Тот придержал Артема коленкой и посмотрел на меня. Это был мужик в какой-то странной военной форме. И на руке у него был сирийский флаг.

– Илюха, оранжевый – хит сезона!! Бей его!

Артем сделал рывок и бросился мужику в ноги. Схватил за одну из них и как мог стал бить кулачками по берцам.

– Беги, Илюха!!

Сириец откинул его одним махом. А я так жалобно посмотрел на мужика.

– Отпустите нас.

– Они тут! Сюда! – крикнул сириец подбегающим к нам людям с оружием.

– Будет обидно, если все закончится тут в первый же день, – с натянутой улыбкой сказал Артем, поневоле упершись лицом в траву.

Москва, за месяц до поездки в Сирию

– Ну, Илья, так бывает, – сказал хирург. – Мы удалили опухоль, но в тканях могут еще оставаться раковые клетки. Твои анализы именно про это и говорят. Хирургически их не удалить, а вот радиоактивный йод их найдет. Прикрепится к ним. И уничтожит.

– Это химиотерапия?

– Нет, – он почему-то рассмеялся. – Ты полетишь в клинику за границу и там тебе дадут таблетку изотопа йода-131. Называется это радиойодтерапия. Две недели посидишь в палате, пока йод не сделает всю работу. Потом спадет радиоактивный фон, и вернешься в Москву.

– Радиоактивный фон? – испугался я.

– Ну да, – спокойно ответил он.

– Ну… похоже на план, – буркнул я.

– Еще, Илья, первое время после терапии с Елизаветой физически контактировать нельзя.

Это означало спать порознь, посуду разделять и никаких интимных близостей. Это для ее безопасности.

Новый уровень защиты при сексе, подумал я.

Нет секса – нет проблем.

Может, мне вообще скафандр напялить и умотать в космос?

Множество биопсий, анализов, операция по удалению раковой опухоли, обследования, восстановление, каждодневные таблетки. А теперь еще и терапия радиоактивным йодом. Это не лечение, это война какая-то.

– Это наше общее испытание, и мы со всем справимся, – сказала Лиза, когда через неделю я собирался улетать в клинику.

За период моей болезни она часто так говорила. Но теперь у меня появилось ощущение, что это не общее, это мое личное. И хотя Лиза всегда старалась не показывать своей грусти, я очень хорошо знал ее, чтобы не замечать очевидного. А напускное веселье хуже самой настоящей печали. И когда я сказал ей об этом, Лиза будто взорвалась.

– И что ты мне предлагаешь?

– Я не знаю. Но перестань всё время меня жалеть!

– А я и не жалею! Подумаешь, рак! Подумаешь, йод! – кричала она. – Мы со всем справимся! Мы справимся. Вместе.

– Да? Тебе легко говорить! Справимся. Конечно! Сидишь тут дома, супчики варишь, сериальчики свои смотришь. Для тебя же вообще ничего не изменилось за это время. Это я теперь какой-то сломанный, заразный… Ты даже сейчас смотришь на меня по-другому, потому что я тебе стал противен! Так что не говори мне про это «вместе»! Нет никакого «вместе»! Есть ты, есть я, и есть этот гребаный рак. И у меня сейчас с ним отношения более интимные, чем с тобой.

– Это несправедливо, Илья, – сказала Лиза.

– Серьезно? – разозлился я. – Не нравится – можешь вообще меня не ждать!

Я молча собирал рюкзак, а Лиза ушла на кухню. Я ходил по комнате, не зная, как еще затянуть время, чтобы кто-то из нас прервал паузу. Но ей было нечего сказать. Я уже все сказал за нее. По комнате бегал кот, то и дело мешаясь под ногами.

– Задолбал! – крикнул я и пнул его под зад.

Кот стыдливо убежал за помощью на кухню.

– Я всё. Собрался.

Я стоял в дверях и смотрел, как Лиза сидит у окна. И перед долгой разлукой я просто развернулся и хлопнул дверью с другой стороны.

Я ждал лифта, чувствуя, как теряю ее. Я злился. На себя, на нее. Дверь приоткрылась. Но почему-то это меня только больше разозлило. Я не хотел оправдываться, не хотел извиняться, не хотел ничего объяснять Лизе. Двери лифта открылись.

– Илья…

– Забей. Потом поговорим, – резко прервал ее я. – Когда вылечусь. Если вылечусь.

Я шагнул внутрь. Двери, как назло, долго не закрывались. Или мне так показалось. Я лишь слышал, что Лиза заплакала и не закрывала дверь в квартиру. Это бесило еще больше.

– Пока, – и судорожно стал тыкать на кнопку закрытия дверей.

В зеркалах лифта я взглянул на свои отражения. Они смотрели на меня со всех сторон мрачными испепеляющими взглядами, от которых нельзя было отвернуться. Когда двери лифта захлопнулись, я услышал, как Лиза подбежала к ним. Но отражения в зеркалах нажали на кнопки первого этажа. Я поехал вниз. На самое дно.

Телефон я выключил – не хотел этих слезливых сообщений.

За спиной был лишь небольшой рюкзак. Но границу по прилету проходил тяжело. Тетушка-пограничник прожигала меня своим взглядом. Зря я эту красную шапку надел. Хорошо, что без звезды и галстука. И это несмотря на открытый пятилетний шенген и письмо из клиники. Паспорт вернула быстро, а медицинское направление читала долго. Потом ехидно улыбнулась и открыла турникет. Наверное, подумала: «Проходите, молодой человек, мы и вас вылечим». И турникетом мне по заднице. Бам!

Доехал быстро – город маленький. Вышел из такси, поднял голову. Небо было серым и мрачным. Ну хоть такое. Ближайшие две недели я и его не увижу. Включил телефон. Прилетело несколько пропущенных от Лизы. И сообщение: «Удачи». Прям как Цой. И я пошел навстречу звезде, зовущей меня в путь. Ну, то есть не звезде, а огромной красной надписи: «Северо-Эстонская Региональная больница».

Заселился в палату. Первый этаж. Отдельная комната с туалетом, душем. Огромная кровать с пультом управления. Лежишь и кнопочками то поднимаешь спинку, то опускаешь. Забавно. Еще интернет. Ну и самое клевое – огромная свинцовая входная дверь, которую они закроют на две недели после приема радиоактивного йода. Боятся, наверное, что убегу. В общем, такой приличный номер типа супериор. Бункер комфорт-класса. Поэтому «Не выходи из комнаты, не совершай ошибку…». Поужинал. Лег спать.

– Так вы оператором работаете на телевидении? – спросила меня утром русская медсестра, когда из металлической коробочки пинцетом пыталась зацепить таблетку радиойода.

А сама такая в свинцовом фартуке, шарфе и перчатках.

– А у меня сестра в Москве в Останкино работала у Малахова… Вы не у Малахова?

– Нет.

– Сестра говорила, что им много писем в редакцию шлют. Она их читает и отбирает интересные истории. Так вот, одно письмо их же бывшая коллега написала. Она обвинила своего начальника… как там у вас…

У вас?

– …Одного редактора в сексуальных домогательствах… Или как это называется у нас…

У нас?

– …В харассменте. Откройте рот.

И молча смотрит на меня, будто ждет чего-то. А я гляжу на нее, словно птенчик с открытым ртом, типа «покормите меня».

– Так, Илья, вот и таблеточка…

Зажмурился. Медсестра вставила мне в рот длинную свинцовую трубку. И по ней она пустила не таблеточку, а таблетище. Как пухленький мальчик в аквапарке, она пролетела сквозь трубу. А потом застряла в горле. Просто встала комом. Ни туда, ни сюда. Можно ли так глупо умереть от целебной таблетки радиоактивного йода? Тупо задохнуться. В глазах потемнело. Я закашлял. Жестами попросил воды. Запил. Проглотил. Фух… Медсестра вышла, свинцовая дверь захлопнулась. А в животе как будто потеплело – ядерный реактор запущен. Ну, товарищ инженер Дятлов[6], в этот раз не накосячьте!

«Садык»

Сирийская Арабская Республика. День 2

Я только что выпил свои таблетки и, стоя у окна, надевал штаны. Артем спал как убитый. На его щеке красовалось красное пятно от удара.

Это была отдельная офицерская комната в небольшом модульном сооружении. Оказалось, что вчера, когда мы с Артемом нарушили наставления майора Протасова не покидать пресс-центр, на базу была совершена попытка нападения. Мы с Артемом, само собой, к такому не были готовы и побежали куда глаза глядят. И нас с ним перепутали с теми, кто мог напасть на военную базу. В целом, так оно и бывает, когда нарушаешь какие-то запреты, даже те, которые кажутся совершенно неважными. А ночью, после того как узнали, кто мы, нас почему-то доставили сюда, где мы с Артемом благополучно заснули, а добрые военные видимо не стали нас будить. З – забота.

Я заварил кофе и готовился насладиться им. Но в комнату вошел, нет – вплыл – тот самый сириец в странной военной форме, который вчера повалил Артема.

– Добрая утра, – он пожал мне руку.

Артем вяло приподнялся в кровати и на мгновение замер, увидев его, и притронулся к красной щеке.

– Я Ахикар. Ахикар значит уважаимый брат, друг. Я твой друг, ты мой друг.

– Друг? – Артем ничего не понимал.

Я тоже. Ахикар дружелюбно хлопнул Артема по голому плечу.

– Да, Ахикар – значит, садык[7]. Друг.

На секунду я подумал, что ночью нас завербовали в сирийскую армию.

На помощь пришли майор Протасов и Филипп.

– А вот и мои ненаглядные, – радостно воскликнул Филипп. – Приняли вас вчера копы?

– Какие еще копы? – спросил Артем.

– Военные копы. Милитари полис.

– Ахикар как раз вас и поймал, когда вы покинули пресс-центр, – сурово сказал майор Протасов. – И передал военной полиции. Хотя я вас и предупреждал.

– Да, ошибка вишла, – улыбнулся сириец. – Пора завтракать.

Как нашкодившие школьники, мы топали на завтрак в сторону здания аэропорта, где, по словам нашего нового «садыка», была лучшая в Сирии шаурма.

– С этими оболтусами все понятно, – кивнул на нас с Артемом Дима. – А ты где был всю ночь? Я так-то хреновенько спал…

– А мы очень даже клево, – перебил его Артем.

– …Как я вот теперь в кадре появлюсь с мешками под глазами? – продолжал Дима. – Ты нам гостишку обещал. И суточные.

– Димон, суточные раздам. Не переживай, – сказал Филипп. – А гостиница – ты сам слышал, что полковник сказал. Ночью ехать было опасно.

– Тогда бы с нами остался в пресс-центре, – не отставал Дима.

– Я бы и остался, но ты же слышал Липатова – не мог отказать ему.

– То есть ты теперь снова не продюсер, а военный? Удобненько, – язвительно сказал Дима.

– Знаешь что?

– Что?

– Вот и все! – Филипп хотел сказать что-то многозначительное, но в итоге просто начал оправдываться. – Я, между прочим, полночи с командиром авиабазы общался, Дмитрий. Пожелания все наши ему рассказывал. Про полеты, перелеты, съемки. Чтобы нам тут в сложившихся условиях было комфортно. И тоже не спал. Работал.

Мы с Артемом переглянувшись, улыбнулись. Продюсер, который так заботится о съемках и команде – это, конечно, редкость.

Мы зашли в здание аэропорта.

– Сурия – мирная нация. Свитская. Богатая, – говорил Ахикар. – У нас вси било – мори, атили, гастиницы, фрукти, нифть, золата било. А эти нилюди, конично, ни правы. Но мы их виганим… вмисте.

Он многозначительно посмотрел на нас. И даже приобнял щуплого Артема. Как будто именно с нами он и планировал выдворять террористов со своей родины. Ахикару было под пятьдесят, и он был не единственным сирийцем, сносно говорящим по-русски. Ахикар учился в Москве. Там же он выучил язык, первый раз попробовал алкоголь и женился. А потом вернулся в Сирию и устроился инженером на ГЭС. А вот как он стал военным, он так и не рассказал. Зато не отставал от нас ни на шаг. И всё время о чем-то расспрашивал Диму. Тот, чтоб хоть как-то отвязаться от него, пошел в туалет. И Ахикар присел на уши Артему. Даже в кафе сел рядом с ним. А меня Филипп схватил под руку и тихо сказал:

– Илюха, короче, вы вчера набарагозили тут…

– Да мы просто испугались…

– Неважно, теперь этот Ахикар приставлен к нам сирийской стороной, чтобы следить за нами. Он полковник Мухабарата.

– Муха чего? – спросил я.

– Мухабарат – военная разведка Сирии, – тихо сказал он. – Ты хоть что-нибудь про Сирию читал перед поездкой?

С шаурмой к нам подошел Дима.

– А ниче, кстати. Ученые говорят, что шаурма – самая полезная еда. Типа тут и мясо, и овощи, и лаваш. Еще бы без майонеза этого…

– Приятного аппетита, Дима. Так, еще раз, – снова тихо сказал Филипп, – сириец этот – это полковник Мухабарата.

Он многозначительно уставился на нас.

– Полковник чего? – удивился Дима с набитым ртом.

Я кивнул Филиппу, мол, я не один тут ниче не понимаю.

– Военная разведка…

– Разведка? И что он разведывает? Этих двух придурков? – удивился Дима, кивнув на меня с Артемом. – Ничего личного, Илюха.

Я промолчал. Ситуация и вправду была не в нашу пользу.

– Да тихо… – шикнул Филипп и посмотрел на Ахикара, который продолжал забалтывать Артема.

– Ерунда какая-то… Подумаешь, парни под террористов вчера закосили, – улыбнулся Дима.

– Просто будьте бдительны, – резюмировал Филипп и тоже принялся за шаурму.

Мы так и не поняли, что в итоге он имел в виду своим предупреждением. Но мне показалось, что сирийская разведка работает так себе. Потому что их полковник выбрал ложную цель в виде Артема. Ну или это был какой-то хитрый военно-тактический прием.

– Сийчас в Сирии ниспокойно, но это вриминно. Вси вриминно. Это тожи пройдит, – сказал нам Ахикар, когда мы поели. – Каждый потирял кого-то на войни, кто-то погиб, кто-то пропал. Но вси найдут своиго близкого, эти нити ни разорвани.

– А вы тоже кого-то ищете? – спросил Дима.

– Ищу. Брата.

– А почему вы тогда здесь, на аэродроме? – без малейшего намека на неловкость спросил Артем.

– Служба отнимаит много вримини. Ну что, идим брать интирвью?

После завтрака мы пришли на «парковку» самолетов. Там нас ждал полковник, который отвечал за них и за их полеты.

– У нас смешанная авиагруппа, – гордо начал он. – Вот, смотрите…

И полковник указал на один из десятков стоящих на парковке самолетов, рядом с которым находились летчики и техники и что-то обсуждали. Он рассказал про технические характеристики самолета, его цели и задачи в Сирии, возможности и условия эксплуатации, боевую нагрузку и дальность полетов. Поразмышлял о перспективах авиации в целом…

– Стоп-стоп-стоп, – перебил его Дима. – Это все интересно и занимательно. Но, товарищ полковник, это сухие цифры. Это новости. А мы кино снимаем, нам нужно что-то новое, эксклюзивное. Понимаете?

– Нет, товарищ журналист, не понимаю, – ответил полковник и уставился на Диму.

Пока Дима старался переубедить полковника, я стоял за камерой под палящим солнцем и жмурил глаза. Артем стоял рядом в наушниках и одной рукой держал микрофон, а другой умудрялся мазать себя солнцезащитным кремом. Подбородком он держал светоотражатель, который направлял солнечные лучи прямо в лицо полковника, отчего тот щурился и бесился. Филипп что-то разглядывал в телефоне и изредка переговаривался с нашим майором пресс-службы. Ахикар стоял неподалеку и наблюдал. И слушал. Вдруг Дима все-таки разговорит полковника на нечто интересное, и что-то тайное станет явным. Но спор затягивался, и в конце концов полковник плюнул на интервью и ушел по своим делам. Ахикар, видимо, расстроенный таким поворотом, заскучал и спрятался в тени крыла самолета. Майор пресс-службы Александр раскраснелся и схватился за сердце.

– Знаете, чего мне стоило уговорить товарища полковника на интервью? А вы так с ним…

– Нестрашно. Его не запишем, кого-нибудь другого найдем, – Дима отпил из своего стаканчика кофе.

– Дима, какого черта! – завопил Филипп, провожая взглядом уходящего вдаль полковника. – Где мы сейчас будем искать еще кого-то?

– Друга твоего Липатова запишем. – иронично заметил Дима.

– Липатова мы и так запишем, не волнуйся. Только нужно еще кого-то записать.

– Зачем? – завелся Дима. – Фил, это все уже в новостях было. По сто раз одно и то же. Кино – оно ведь про людей.

– А полковник что, не человек? – удивился Филипп.

– Я про другое. Слышал, что наш садык из Муха чего-то там сказал? Каждый сириец потерял хоть одного близкого человека. Каждый, Филипп! Это не просто трагедия одного человека, это трагедия всей нации. Вот это история, понимаешь? А не эти жестянки с бомбами.

– Эти жестянки с бомбами, как ты их называешь, как раз и дают людям по всей Сирии надежду. И возможность найти близких, – парировал Филипп.

– Ну, мне тоже кажется, что нужно искать истории про конкретных людей, – заметил я.

– Вот! И Илюха со мной согласен.

– Ну давайте еще у Артема спросим мнение! – не выдержал Филипп и развел руки в сторону. – Без обид, Илюша, но ты смотри в свою камеру и снимай красиво, что скажут. А не то, что тут фантазирует Дмитрий.

Артем на секунду прервал свою процедуру намазывания лица кремом, посмотрел на Филиппа, но потом снова продолжил натирать покрасневший нос, показывая своим выражением лица – мне вообще пофиг. Я уткнулся в камеру – пусть каждый занимается своим делом.

– Так, товарищи журналисты, что вы тут бунт мне устраиваете? У меня в планах стоят интервью еще с командирами штабов и координации полетов. Их не снимем – ничего не снимем.

– Это как? – спросил Дима.

– А так, Дима, – раздувая ноздри, ответил Филипп за майора. – Есть договоренность. Значит, надо снять.

– Зашибись, – сказал Дима и пошел в сторону пресс-центра.

Майор побежал за ним, размахивая папкой и крича, что передвижения по взлетно-посадочной полосе возможны только в сопровождении.

Я взглянул на Филиппа.

– Ой, вот не смотри на меня так, – раздраженно сказал он. – Разве я не прав?

Я пожал плечами.

Филипп бросил взгляд на прохлаждающегося Артема и побрел за Димой.

Пока Дима и Филипп выясняли, как правильно и про что снимать кино, майор Александр вернулся и указал в сторону спортплощадки.

– А тут у нас, товарищи телевизионщики, морские пехотинцы, – сказал он и гордо провел рукой с папкой в сторону молодых ребят, занимающихся на тренажерах.

Все они были как будто одинаково среднего роста и одинаково крепкой комплекции. И командир их тоже, даже чуть покрепче. Видимо, это про них писал Пушкин: «Все равны, как на подбор, с ними дядька Черномор»[8].

Вернулись Дима и Филипп. Подходя к нам, Дима обозвал Филиппа жуком. Филипп сказал, что это оскорбление, и что он может втащить Дмитрию. После чего он был послан Димой на три буквы. Эти же буквы повторил и Филипп, только теперь уже в адрес Димы. Но, подойдя к нам, парни замолчали. Профессионализм, как говорится. Лишь майор Протасов продолжал краснеть и хвататься за сердце, потому что все это слышали богатыри из сказок Пушкина.

– Это кто? – спросил Дима.

– Морские пехотинцы, – ответил Александр.

– Ну, логично – мы же на море, – оглядев аэродром, сказал Дима. – Как снимать будем?

Сценарий я предложил такой:

Сцена 18. Комната отдыха морпехов / Улица. Утро.

Морпехи занимаются своими делами. Поступает сигнал тревоги. Они резко подрываются и накидывают на себя всю амуницию. Берут оружие. Выбегают из помещения с двух сторон из разных дверей, разделяясь на группы. По дороге заряжают автоматы и передергивают затворы. В двадцати метрах стоит вертолет, винты которого уже вовсю крутятся. Пилот машет группе бойцов и подмигивает. Слегка пригнувшись, обе группы морских пехотинцев в замедленной съемке бегут к вертолету. Одни запрыгивают сбоку, другие – сзади. Последний закрывает за собой дверцу и встает за пулемет. Передергивает затвор. Вертолет резко взлетает и быстро уносится в сторону солнца…

– Нет-нет, так не пойдет, – перебил меня командир богатырей. – Во-первых, никто вот так просто не сидит и не занимается своими делами. Во-вторых, зачем они выбегают из разных дверей? Группа идет друг за другом. Никто никому не мешает. В-третьих, заряжать автоматы на бегу – это странно. Можно спокойно это сделать в вертушке…

– А зачем я подмигиваю им? – спросил меня пилот вертолета.

– Ну это же кино, – пытался убедить их я. – Тут надо как бы вас круто показать…

– А мы что, не крутые? – обиделся командир.

– Я не то имел в виду, – покраснел я. – Ну смотрите, вот если всё снимать как на самом деле, это же будет непонятно зрителю. И не пафосно.

– А надо пафосно?

– Ну да. Знаете, как в фильмах.

– Ну-ну.

– Я имею в виду, что в кино военные всегда показаны излишне круто. Бегут такие в замедленной съемке, с автоматами, все дела. Возможно, так не бывает, но это неважно. Главное – эмоции.

– Ну, мысль ясна, – сказал командир.

– Я все равно не понимаю, зачем мне им подмигивать? – снова спросил пилот, но, пожав плечами, все равно пошел заводить свой вертолет.

После съемки на обеде к нам снова присоединился сириец Ахикар. Снова что-то расспрашивал у Артема – методично бил в слабое звено. Дима таращился на него весь обед, а потом вдруг сам подошел к нему и заговорил.

– Ахикар, здравствуйте, – и так нелепо улыбнулся.

– Дмитрий, как ващи сьимки?

– Да, знаете, раз уж вы об этом спросили, не очень. Истории нет. Вот вы говорили про людей, которые своих близких ищут, как вы брата.

– Да, три года ищу иво. Всю страну объихал.

– Так может, вы нам дадите интервью?

– Нит-нит, это никак. Слущба ни позволяит. Вам надо в Тадмор[9], это рядом с Пальмирой[10]. Там цилий город исчиз. Кто бижал, кого в плин взяли. Там много людий своих близких потиряли.

Дмитрий пожал ему руку, встал и радостный вернулся за наш столик.

– Какая Пальмира, Дима?! Кто нас туда пустит? Ее меньше месяца назад освободили только, – прервал его еще не доевший свой обед Филипп.

– Липатов твой, или еще кто у тебя из знакомых там.

– Ты думаешь, это так просто?

– Не знаю, Фил. Ты продюсер. Решай, какое кино ты привезешь на канал.

Филипп взглянул на Диму и задумался. Он, видимо, вспомнил своего начальника и его секретаршу Катерину, которую ненавидел так сильно, что во всех его сексуальных фантазиях она была главным действующим лицом.

– Коллеги, да вы с ума, что ли, сошли! – сказал майор Протасов, чуть не выронив кусок шаурмы изо рта. – Это никуда не годится! Туда вас никто не пустит и ответственность за вас не возьмет. Саперы сейчас город метр за метром разминируют.

– Ну вот, значит, там уже на сотню метров безопаснее, – радостно сказал Дима.

– Дмитрий, это невозможно – и точка!

– Саперы, – задумчиво сказал Филипп.

Он посмотрел на Диму и встал из-за стола.

– Репин? – догадался Дима.

– Репин. Но это не означает, Дим, что мы не снимаем то, что нам надо снять.

Филипп закинул в рот кусок хлеба и вышел из столовой. Майор Протасов снова покраснел и побежал за ним, приговаривая: «Филипп Натанович, Филипп Натанович».

– А кто такой Репин? – спросил я Диму.

– О, ты будешь в восторге, – ответил Дима и пошел спасать Артема от таинственного сирийца Ахикара.

Эстония, за три недели до поездки в Сирию

– Приятного аппатета, – раздался на ломаном русском голос из предбанника в моем бункере. – Дождитэсь, пока я выйду и закрою дверь.

Свинцовая дверь хлопнула, и я вошел в предбанник. Там полочка для еды. Подошел. Посмотрел на поднос. Отварная курица. Запах мощным хуком ударил в нос. Я отшатнулся. Никогда не имел ничего против этой птицы, но, видимо, поглощающему меня изнутри йоду курица оказалась не по вкусу. Я сглотнул. Дичь добила меня апперкотом. Я выбежал из предбанника. Стошнило на пол. Реактор все-таки взорвался, сообщив о ЧП вот таким гнусным способом. Эх, товарищ инженер Дятлов, как же так…

Я задержал дыхание и снова вошел в предбанник. Взял воды и овощей с фруктами. Вышел. Выдохнул. Положил их на стол и сел на кровать. Взглянул на мокрый пол. Вздохнул.

– Илья, добрый день, – раздался голос из динамика бункера. – Я – ваш лечащий врач Сергей Каллас. Извините, это наша вина. У вас диета. Но мы можем ее скорректировать. К сожалению, в палату никто из персонала к вам зайти не может из-за повышенного радиоактивного фона. Прибраться вам нужно самим. В ванной комнате вы найдете швабру и ведро. Рекомендую делать влажную уборку каждое утро и вечер. Пыль и радиация не лучшее соединение…