Между прочим

Зачем он это делает? Это не мрачность, а инструмент фокуса. Напоминание о конечности убирает из жизни всё неважное. Когда ты помнишь, что времени мало, ты перестаёшь откладывать разговор, который надо вести, и перестаёшь тратить вечер на то, что тебе не нужно. Современная психология называет это «осознание смертности», и эксперименты показывают, что оно действительно меняет приоритеты — чаще в сторону близких и смысла, а не в сторону достижений.

У этой практики есть название — memento mori, «помни о смерти», и у стоиков она была не метафорой, а упражнением.

Эпиктет советовал держать смерть перед глазами постоянно: когда целуешь ребёнка, напомнить себе, что он смертен. Звучит жутко, но цель ровно обратная — не отравить радость, а сделать её полной. Мы обычно живём так, будто время бесконечно, и поэтому откладываем внимание.

Сенека писал о том же с другой стороны: люди берегут имущество и транжирят время, хотя время — единственный ресурс, который нельзя вернуть. Его формула: мы не получили короткую жизнь, мы сделали её короткой, потому что потратили на пустое.

Как это применять? Есть несколько рабочих приёмов.

Первый — последний раз. Когда делаете что-то обычное, спросите: а если бы это был последний раз? Мыть посуду, идти с ребёнком в школу, разговаривать с матерью по телефону. Вопрос не надо делать ежедневным — он перестанет работать. Но раз в неделю он даёт удивительный эффект: обычное становится заметным.

Второй — премедитация, premeditatio malorum. Заранее представить худший сценарий: потеря работы, болезнь, смерть близкого. Не чтобы напугать себя, а чтобы, во-первых, перестать жить в отрицании, а во-вторых, понять, что вы сделаете, если это случится. Стоики считали, что подготовленная беда весит вдвое меньше.

Третий — взгляд из будущего. Представить себя через десять лет, смотрящего на сегодняшний день. Что из сегодняшних переживаний покажется важным? Обычно оказывается, что важное — совсем не то, что срочное.

Четвёртый, самый жёсткий, — напоминание о забвении. Марк Аврелий пишет, что Александра Македонского и его погонщика смерть уравняла, и что имена тех, кто помнил великих, тоже забыты. Через сто лет о нас не вспомнит никто. Это звучит депрессивно, но действует освобождающе: если всё забудется, то стыдиться и откладывать нечего.

Четвёртое — про вид сверху. Есть у него особый приём: посмотреть на свою жизнь с огромной высоты. «Взгляни сверху на бесчисленные стада, на бесконечные обряды, на всякое плавание в бурю и в тишину… Вспомни и о жизни, которую жили другие, и о той, которую будешь жить после смерти, и о той, которую живут сейчас варвары». Приём кажется странным, пока не попробуешь: он мгновенно уменьшает масштаб переживания. То, что час назад казалось катастрофой, с высоты выглядит маленьким событием в большом мире. Это работает — проверьте сегодня вечером.

Пятое — про препятствие. Знаменитая фраза из четвёртой книги: «То, что мешает действию, продвигает действие. То, что стоит на пути, становится путём». Смысл в том, что препятствие — не то, что надо обойти, а материал, из которого делается действие. Заболел — появилась возможность научиться терпению. Потерял работу — появилась необходимость освоить новое. Это не позитивное мышление: Марк Аврелий не говорит, что препятствие хорошо. Он говорит, что из него можно сделать что-то полезное, и это уже зависит от вас.

Здесь надо назвать главное понятие всей стоической этики, потому что без него «препятствие становится путём» звучит как лозунг.

Понятие это — добродетель, aretē. Стоики утверждали радикальную вещь: единственное благо — это добродетель, единственное зло — порок. Всё остальное — здоровье, богатство, репутация, сама жизнь и смерть — не является ни добром, ни злом. Это «безразличное», хотя и среди безразличного есть предпочтительное: здоровье предпочтительнее болезни, но оно не делает человека хорошим.

Из этого следует вывод, который меняет всю оптику: вам не могут нанести вред обстоятельства. Вам может нанести вред только ваш собственный порок — трусость, несправедливость, невоздержанность, глупость. Всё остальное — материал.

Добродетелей у стоиков четыре, и они покрывают все ситуации. Мудрость — умение различать, что есть что, что зависит от меня и что нет. Справедливость — умение вести себя с другими людьми как с людьми, а не как с инструментами. Мужество — умение не отступать от правильного из страха. Умеренность — умение не делать лишнего.

Вот теперь «препятствие становится путём» обретает смысл. Препятствие — это место, где можно проявить одну из четырёх. Болезнь — место для мужества и умеренности. Конфликт — место для справедливости. Непонятная ситуация — место для мудрости. Если препятствий нет, добродетели негде проявиться, и поэтому стоик не просит лёгкой жизни.

Это легко перепутать с мазохизмом, поэтому оговорюсь: стоики не ищут страданий специально. Они предпочитают здоровье болезни и достаток нужде — но с оговоркой, что не будут ради этого поступать дурно. Разница между «хочу» и «требую» — это и есть вся стоическая этика в одном предложении.

Теперь — важная поправка, которую почти всегда опускают в популярных пересказах.

Стоицизм часто преподносят как «не чувствуй». Это неправда. Стоики различали «страсти» — pathē, то есть разрушительные, неконтролируемые состояния вроде ярости, паники, зависти, — и «хорошие состояния» — eupatheiai: радость, осторожность, доброжелательность. Цель не в бесчувствии, а в том, чтобы не быть рабом первого импульса. Марк Аврелий нигде не пишет «не горюй». Он пишет о своих умерших детях с настоящей болью. Он просто не позволяет этой боли определять его решения.

Вторая поправка: у Марка Аврелия была власть, которой нет у нас. Он был императором, и тем не менее почти всё, что его мучило, было вне его контроля — война, чума, предательство, смерть детей. Именно поэтому его записки так полезны: их писал человек, который объективно не мог ничего изменить в обстоятельствах и поэтому работал только с одним — с собой.

И третья, честная: стоицизм не заменяет помощь. Если у вас депрессия, тревожное расстройство или тяжёлая утрата, философские упражнения — это поддержка, но не лечение. Марк Аврелий, судя по запискам, всю жизнь работал со своей меланхолией, и работал он с ней ежедневно и всю жизнь. Это не разовое решение, а гигиена.

А теперь честная критика, без которой разговор о стоицизме превращается в рекламу.

Первое обвинение: стоицизм учит подавлять эмоции. Это неправда в теории, но часто правда на практике. Люди, которые читают про «страсти» и «безразличное», нередко начинают запрещать себе чувствовать, и получается не мудрость, а онемение. Настоящая стоическая работа — это переоценка суждения, а не блокировка переживания. Если вы ловите себя на том, что запрещаете себе грусть, вы делаете что-то не то.

Второе обвинение: стоицизм делает людей пассивными. Если ничего не зависит от меня, зачем бороться? На самом деле дихотомия контроля требует действия там, где действие возможно, и это совсем не пассивность. Но злоупотреблять формулой «это вне моего контроля» очень легко, и тогда она превращается в оправдание бездействия.

Третье обвинение самое серьёзное: стоицизм стал корпоративной идеологией. Его продают как способ работать больше, жаловаться меньше и не требовать лучшего. «Ты не можешь изменить условия — измени отношение» звучит удобно для того, кто условия создаёт. Это реальная проблема, и она существовала всегда: стоицизм был популярен и при рабовладении, и среди рабов.

Ответ на это есть у самого Марка Аврелия. У него добродетель справедливости стоит наравне с мужеством, и справедливость — это про устройство общего, а не про личное спокойствие. Стоик, который терпит несправедливость и называет это мудростью, путает две вещи: принятие того, что нельзя изменить, и покорность тому, что изменить можно.

Четвёртое: стоицизм плохо работает с травмой и с тяжёлыми состояниями. Упражнения полезны как поддержка, но они не заменяют лечения, и настаивать на обратном — значит вредить людям.

Я говорю это не чтобы обесценить Марка Аврелия, а наоборот: его текст достаточно прочен, чтобы выдержать критику. Прочитайте его сами и решите, где он помогает вам, а где нет.

Что взять в практику на сегодня? Три вещи из его же текста.

Первое — утреннее напоминание. Проснувшись, сказать себе: сегодня я встречу людей, которые будут меня раздражать. Не для того, чтобы настроиться плохо, а чтобы не удивиться и не сорваться.

Второе — вечером проверить день. Что я сделал хорошо? Где меня увело? Что сделаю иначе завтра? Марк Аврелий вёл записки именно так — это его личный вечерний отчёт.

Третье — в момент, когда накрывает, задать себе один вопрос: «Это зависит от меня?» Если да — действовать. Если нет — перестать тратить силы и заняться тем, что зависит.

Всё. Больше ничего не нужно. Остальное — две тысячи лет комментариев.

На сегодня всё. В понедельник — Хайдеггер и «забота»: почему мы всё время чем-то заняты. Это «МЕЖДУ ПРОЧИМ». Меня зовут Максим Грейс. До встречи.

Глава 4 — Хайдеггер и «забота»: почему мы всё время чем-то заняты

Вы замечали, что почти никогда не бываете просто так? Всегда что-то нужно сделать, куда-то успеть, что-то решить. Даже отдых у нас устроен как задача: «на выходных надо отдохнуть». Даже тишина планируется. Мартин Хайдеггер сто лет назад описал это состояние точнее всех и назвал его «забота». Сегодня попробуем разобраться, что это такое, — и сразу предупреждаю: Хайдеггера невозможно пересказать просто, потому что он сам писал нарочно трудно. Но основное мы вытащим.

Это «МЕЖДУ ПРОЧИМ», меня зовут Максим Грейс.

Главная книга Хайдеггера — «Бытие и время», вышла в 1927 году. Ему было тридцать восемь, и книга мгновенно сделала его одним из самых влиятельных философов века. Она не закончена — вторая часть так и не вышла, и это тоже часть её легенды.

Про автора и про книгу стоит сказать несколько слов, потому что они объясняют, почему текст такой.

Хайдеггер родился в 1889 году в маленьком городке на юге Германии, в семье церковного служащего. Его готовили в священники: он учился в иезуитских школах, начал с теологии и только потом перешёл к философии. След этого виден во всём: его главные вопросы — не про познание, а про смысл, про конечность, про вину и совесть. То есть вопросы, которые обычно задают в проповеди, только поставленные без ответа.

Потом был Фрайбург, потом работа ассистентом у Гуссерля, основателя феноменологии, потом несколько лет преподавания в другом городе и, наконец, «Бытие и время», посвящённое учителю.

Он всю жизнь тяготился академией и уезжал из неё в горы: у него был домик высоко в лесу, где он работал, колол дрова, ходил в лыжных ботинках и принимал студентов, которых иногда звал на прогулку вместо семинара. Этот образ — философ в крестьянской хижине — стал частью его мифа, и сам он его поддерживал охотно.

Книга трудна намеренно. Хайдеггер считал, что привычные философские слова настолько засорены традицией, что думать через них уже невозможно. Поэтому он берёт обычные немецкие слова и заставляет их работать заново, а где не хватает — собирает новые из частей, иногда через дефис, иногда из приставок.

Отсюда ощущение, что читаешь не по-немецки, а на каком-то особом языке. Это не снобизм, хотя и он там есть. Это последовательность: если вопрос забыт, то и язык, которым его задавали, утерян, и его надо восстановить.

Вторая часть не вышла, потому что, по признанию самого автора, мысль не пошла. Он пытался продолжить и не смог. В итоге книга оборвана на полуслове, и это, пожалуй, самое честное, что с ней случилось: она осталась незавершённым черновиком нового способа спрашивать.

О чём она? Хайдеггер начинает с вопроса, который, по его словам, философия забыла: что значит «быть»? Звучит абстрактно, но у него очень конкретный ход. Чтобы понять бытие вообще, надо посмотреть на то существо, для которого его собственное бытие — вопрос. Это существо — человек. И Хайдеггер принципиально не называет человека «субъектом», «личностью», «индивидом» или «сознанием» — потому что все эти слова уже нагружены старыми теориями. Он вводит новое слово: Dasein, буквально «вот-бытие», присутствие.

К Dasein надо добавить несколько понятий, без которых дальше ничего не понятно, и они все очень жизненные.

Первое — Geworfenheit, «заброшенность». Мы не выбирали рождаться, не выбирали эпоху, страну, семью, язык, тело. Мы обнаруживаем себя уже брошенными в ситуацию, которая сложилась до нас. Это не метафора, а описание факта: любое ваше решение принимается из точки, которую вы не выбирали.

Второе — Befindlichkeit, «настроенность». Мы никогда не бываем нейтральны. Всегда уже есть какое-то настроение, и через него мир нам открыт так, а не иначе. Скучному мир кажется пустым, влюблённому — полным смысла, усталому — неподъёмным. Настроение — это не психологическое состояние, а способ видеть.

Третье — Entwurf, «набросок» или «проект». Человек всегда опережает себя: он существует как тот, кем собирается стать. Вы сейчас — это не сумма фактов о вас, а направление, в котором вы движетесь. Отсюда у Хайдеггера странное на первый взгляд утверждение, что Dasein всегда «впереди себя».

Четвёртое — Verfallen, «падение». Не в моральном смысле, а в смысле скатывания в повседневность: в толки, в любопытство, в «как у всех». Это нормальное состояние, из него не выбираются навсегда, в него возвращаются постоянно.

Пятое — различение двух видов заботы. Забота о вещах, Besorgen: мы обращаемся с предметами, используем, чиним. И забота о людях, Fürsorge. Здесь Хайдеггер делает важное различение: можно «прыгать вместо другого» — взять его задачу на себя и сделать его зависимым, а можно «прыгнуть вперёд» — помочь ему самому справиться, чтобы он стал свободнее. Первая забота подменяет, вторая освобождает.

Это, на мой взгляд, лучшая формула помощи другому человеку во всей философии двадцатого века. И она применима буквально ко всему: к детям, к друзьям, к подчинённым.

Что такое Dasein? Это человек, рассматриваемый не как вещь среди вещей и не как мыслящая субстанция, а как существо, которое всегда уже находится в мире, что-то делает, чего-то хочет, чего-то боится и для которого его собственная жизнь — задача.

И вот ключевое: базовая структура Dasein — это «забота», по-немецки Sorge. Не беспокойство и не тревога в бытовом смысле, а способ существования. Человек — это то, чему до него самого есть дело. Камню нет дела до камня. Собаке — в некотором смысле есть. А человеку есть дело всегда, и он не может это выключить: даже решение «мне всё равно» — это тоже позиция по отношению к своей жизни.

Теперь разберём заботу на части, потому что у Хайдеггера всё устроено структурно.

Первое: мы всегда уже «в мире». Хайдеггер настаивает, что нет сначала человека, а потом мира, в который он помещён. Есть сразу «человек-в-мире», нераздельно. И мир для него — не космос и не природа, а сеть значений: то, что «для того». Молоток — чтобы забивать, гвоздь — чтобы держать доску, доска — чтобы чинить крышу, крыша — чтобы жить. Каждая вещь указывает на другую, и в конце цепочки всегда стоит человек с его проектами.

Отсюда знаменитое различение: вещи встречаются нам прежде всего не как объекты изучения, а как «подручное» — то, чем мы пользуемся, не замечая. Молоток исчезает из внимания, пока работает. Он становится заметен только тогда, когда сломается. Так и со всем: мы замечаем устройство мира в момент сбоя.

Второе: «Man» — знаменитое хайдеггеровское понятие, которое переводят как «безличное», «Люди», «One». В немецком это местоимение из фраз типа «man sagt» — «говорят», «так принято». Хайдеггер говорит: большую часть жизни мы живём не собой, а «как все». Все так думают, все так одеваются, все так проводят выходные, все так возмущаются и все так успокаиваются. Man — это никто конкретно, и именно поэтому оно так сильно: с ним нельзя спорить, его нельзя найти.

У Man есть три любимых инструмента. Первый — «толкование», то есть готовое мнение: мы не разбираемся сами, а берём чужое объяснение. Второй — «любопытство»: постоянное переключение на новое, не для понимания, а ради самого переключения. Узнаёте ленту новостей? Хайдеггер описал её в 1927 году. Третий — «двойственность»: все всё знают и все всё обсудили, так что настоящее понимание уже не нужно.

И главный эффект Man — «успокоение». Оно говорит: всё в порядке, живи как жил, не высовывайся. Хайдеггер прямо пишет, что повседневность убаюкивает Dasein.

Man заслуживает разбора, потому что это понятие чаще всего понимают неправильно.

Первое: Man — не «толпа» и не «плохие другие». Это не про то, что есть бездушная масса, а есть я, настоящий, который её избегает. Man — это способ существования самого Dasein. Каждый из нас живёт в Man, и Хайдеггер подчёркивает, что это не порок, а устройство. Без готовых мнений, привычек и общих норм мы не смогли бы начать ни одного дня.

Второе: Man действует через усреднение. Оно не запрещает — оно делает странным. Все читают примерно одно и то же, все возмущаются примерно одним и тем же, все хотят примерно одного. И любое отклонение ощущается не как запрет, а как неловкость. Это эффективнее любого запрета.

Третье: Man создаёт «дистанцию». Хайдеггер описывает, как в повседневности каждый следит, чтобы не оказаться слишком далеко от других. Если кто-то вырвался вперёд — его догоняют; если отстал — подтягивают. Не из заботы, а из того, что так спокойнее всем.

Четвёртое — и вот здесь начинается практическое: Man снимает ответственность. Когда решение принято «как у всех», его принял никто. Хайдеггер пишет: каждый является другим и никто — самим собой. Это не метафора. Попробуйте вспомнить три своих решения за последний год и спросить, сколько из них вы объясняете словами «ну так принято».

Отсюда и мой любимый тест. Спросите себя: если бы никто никогда не узнал о моём выборе — ни коллеги, ни родственники, ни подписчики, — выбрал бы я то же самое? Если ответ «нет», решение принимал не вы.

При этом Man даёт огромное облегчение, и это надо признать честно. Быть собой тяжело: приходится отвечать. Жить как все — легко: отвечает никто. Именно поэтому большинство выбирает второе, и именно поэтому Хайдеггер не обещает, что подлинность приятна.

Третье: речь, или «толкование». Хайдеггер различает подлинную речь и «болтовню» — Gerede. Болтовня — это разговор, в котором слова уже оторваны от того, о чём они. Мы произносим формулы, которые слышали, не понимая, что за ними. Болтовня не обязательно глупая — она может быть очень умной и цитировать философов. Её признак в том, что говорящий не отвечает за сказанное.

Четвёртое, и самое важное: настроение. У Хайдеггера настроение — не эмоция, а способ, которым мир нам открыт. И есть одно особое настроение — «тревога», Angst. Отличается от страха тем, что у страха есть предмет: боишься собаки, увольнения, болезни. У тревоги предмета нет — тревожно вообще, и именно поэтому она так неприятна.

Но Хайдеггер считает тревогу ценной. В ней, по его словам, привычный мир теряет значение: вещи остаются на месте, но их смыслы гаснут, и Man замолкает, потому что «как все» больше не помогает. И в этой пустоте Dasein впервые оказывается перед собой — не перед ролями, а перед самим фактом, что он есть и что он конечен.

Про Angst стоит поговорить подробнее, потому что это место, где Хайдеггер ближе всего к нашему сегодняшнему опыту.

Он описывает её так: тревожно, но неизвестно, перед чем. На вопрос «чего ты боишься?» человек отвечает «ничего» — и это «ничего» честнее любого названного предмета. Мир остаётся тем же: те же вещи, те же люди, та же комната. Но всё это перестаёт что-то значить. Вещи есть, а смысла в них нет.

Он вводит для этого состояние слово Unheimlichkeit — «недомашность», жутковатое ощущение, что ты у себя больше не дома. Привычность пропадает, и остаётся голый факт: ты есть, и этого не объяснишь.

Обычно это состояние невыносимо, и мы немедленно его закрываем. Чем угодно: делом, разговором, экраном, едой, планом. Хайдеггер прямо говорит, что повседневность бежит от тревоги и что бегство это организовано Man: оно даёт бесконечное количество занятий, и в каждом из них можно спрятаться.

Сегодня инструментов для бегства стало на несколько порядков больше. У нас есть устройство, которое в любой момент предлагает новое — и делает это быстрее, чем успевает возникнуть пауза. Тревога не успевает оформиться: её перебивают на третьей секунде.

И вот здесь Хайдеггер предлагает неожиданное. Он говорит, что в тревоге Dasein индивидуализируется. Не «становится эгоистом», а впервые оказывается один на один со своим существованием, без поддержки «как у всех». Все чужие ответы молчат, потому что они отвечают на другие вопросы.

Отсюда практический вывод, который я предлагаю проверить: иногда стоит не заглушать беспричинную тревогу, а побыть в ней. Без телефона, без музыки, без дела. Минут десять-пятнадцать. Обычно происходит одно из двух: либо она растворяется и остаётся тишина, в которой что-то видно, либо всплывает конкретный вопрос, который вы давно не задавали.

Оба исхода полезны. Вредно только одно — бегать бесконечно.

Пятое: «бытие-к-смерти». Хайдеггер говорит, что смерть — это не событие в конце жизни, а постоянная характеристика Dasein: человек существует как смертный с самого начала. И главное свойство смерти — она всегда моя. Умереть за меня никто не может. Это делает смерть тем единственным, что абсолютно индивидуально, и именно поэтому мысль о собственной смерти — единственный способ вытащить человека из Man.

Отсюда — «подлинность». Подлинное существование у Хайдеггера — это когда человек берёт свою конечность всерьёз и начинает выбирать сам, а не «как все». Не когда он становится особенным или бунтует, а когда он понимает: время ограничено, значит, выбор имеет вес, значит, я отвечаю.