Между прочим

Отсюда и вывод: вы свободны, и это не подарок, а приговор. Потому что если нет готового ответа, значит, отвечать приходится вам — за каждый выбор и за его последствия.

И тут Сартр вводит понятие, которое, на мой взгляд, самое полезное во всей его философии: «дурная вера», или самообман.

Что это такое? Это способ убежать от своей свободы, притворившись, что выбора нет. Примеры Сартра очень точные. Официант в кафе, который слишком точно играет роль официанта — слишком быстро идёт, слишком усердно кланяется. Он делает вид, что он и есть официант, как стол есть стол, и тем самым снимает с себя вопрос о том, что он мог бы быть кем угодно.

Второй пример, более известный: женщина на свидании знает, что мужчина собирается взять её за руку, и она понимает, что это будет означать. Но она оставляет свою руку «как вещь», не замечая, что происходит, и продолжает интеллектуальный разговор. Так она откладывает момент решения — не отказывает и не соглашается, а делает вид, что её рука не имеет к ней отношения.

Узнаёте? Дурная вера — это когда мы говорим «у меня нет выбора», «так получилось», «меня заставили обстоятельства», «я такой человек», «все так делают». Каждая из этих фраз — попытка превратить себя в вещь, у которой есть фиксированная сущность, и тем самым перестать отвечать.

Сартр был безжалостен: выбор есть всегда. Даже отказ выбирать — это выбор. Даже подчинение — это выбор, за который вы отвечаете.

Теперь о том, почему дурная вера — это не просто ошибка, а особая структура, и почему она так живуча.

Обычная ложь устроена просто: я знаю правду и скрываю её от другого. В mauvaise foi всё сложнее: я скрываю правду от самого себя. То есть в одном сознании одновременно есть и знающий, и незнающий, и как это возможно — главная загадка, которую Сартр честно признаёт неразрешимой.

Его решение: человек не лжёт себе прямо, он поддерживает неясность. Он не формулирует. Он держит мысль на периферии, не позволяет ей оформиться в предложение. Стоит сказать вслух «я живу с этим человеком, потому что мне страшно одной», — и придётся что-то делать. Поэтому фраза не произносится, а вместо неё существует «так сложилось».

Вот почему дурная вера боится точных формулировок. И вот почему первое практическое действие — начать их проговаривать.

Современные формы её легко опознать. «У меня ипотека» — это не факт, а объяснение, которое освобождает от вопроса, зачем вы на этой работе. «Я интроверт» — не описание, а разрешение не идти туда, куда страшно. «У меня такой характер» — способ превратить себя в вещь с фиксированными свойствами. «Я просто выполняю инструкции» — формула, которую Сартр ненавидел больше всех, потому что её произносили те, кто выполнял совсем другие инструкции.

Отдельный и очень современный случай — делегирование выбора алгоритму. Платформа подсказывает, что смотреть, что покупать, с кем познакомиться. Это удобно и почти незаметно, и именно поэтому это идеальная mauvaise foi: выбор сделан, но сделал его будто бы не я.

Признак один: если формулировка снимает с вас ответственность, это дурная вера. Не всякая, но почти наверняка.

Теперь — ответственность, вторая половина системы. Сартр говорит: выбирая для себя, человек выбираает для всех людей. Имеется в виду не то, что вы обязаны думать о человечестве. А то, что каждый ваш выбор — это утверждение: «вот так правильно поступать человеку в такой ситуации». Женишься — утверждаешь институт брака. Молчишь, когда несправедливость, — утверждаешь, что так можно. Спрятаться некуда.

Про тревогу как следствие свободы скажу отдельно, потому что это самое практичное место у Сартра.

Angoisse у него — не эмоция и не диагноз. Это прямое переживание того, что ничто не удерживает вас от любого следующего шага. Примеры, которые он приводит, нагляднее любых объяснений.

Первый — головокружение над пропастью, о котором я уже говорил: страшно не падение, страшно, что можно прыгнуть самому.

Второй — солдат. Он боится не смерти, он боится, что трусит. Его мужество не гарантировано ничем: ни характером, ни воспитанием, ни прошлым. Каждый день он должен решать заново, и вчера принятое решение не обязывает его сегодня.

Третий пример Сартр берёт у Кьеркегора — про Авраама. Но у Сартра он звучит светски: любой, кто принимает серьёзное решение, спрашивает себя — а имею ли я право распространить это на всех?

Вот здесь и появляется та самая ответственность за всех. Сартр формулирует: выбирая себя, я выбираю человека вообще. Каждый мой поступок — это образец, который я предъявляю миру как достойный подражания.

Это звучит пафосно, но на практике работает как простая проверка. Перед решением спросите: если бы все в такой ситуации поступали так же, мир был бы пригоден для жизни? Вопрос кантовский, Сартр его прямо заимствует, только переносит из области разума в область поступка.

И вот что важно: тревога при таком подходе — не симптом, который надо убрать. Это сигнал, что вы находитесь в точке настоящего выбора. Если вам не страшно, значит, вы, скорее всего, уже решили за себя, что выбора нет.

И вот почему от этого тошнит. Свобода у Сартра — не возможность делать что хочется, а невозможность переложить вину. Никакая инстанция не скажет вам, как правильно: ни религия, ни наука, ни общественное мнение, ни психолог. В знаменитом примере из лекции к Сартру приходит ученик: брат погиб, отец сотрудничал с оккупантами, мать осталась одна, а сам он должен решить — уйти в сопротивление или остаться с матерью. Никакая моральная система не даёт ответа. Сартр говорит ему: «Ты свободен, следовательно, выбирай — то есть изобретай». Никакого общего правила нет.

Заглянем внутрь «Бытия и ничто», потому что там есть несколько вещей, без которых Сартр непонятен.

Первое — два способа существования. Есть être-en-soi, бытие-в-себе: это способ существования вещей. Камень есть камень целиком, он совпадает с собой, у него нет ни прошлого, ни возможности, ни тайны. Он просто есть.

Есть être-pour-soi, бытие-для-себя: это способ существования сознания. Оно никогда не совпадает с собой. Стоит мне сказать «я такой-то», как я уже от этого отступил, потому что я могу перестать быть таким. В сознании всегда есть зазор, щель, и Сартр называет её ничто — néant.

Это не мистика. Это констатация: человек не есть вещь. У него внутри есть пустота, и именно эта пустота и есть свобода.

Второе — знаменитый пример с головокружением. Сартр описывает человека, который идёт по узкой тропе над пропастью. Он боится. Но боится он не того, что упадёт — это страх, peur. Он боится того, что сам может броситься вниз. Это уже angoisse, тревога: страх собственной свободы. Никто не толкает, перил нет, ничто не мешает — и именно поэтому жутко.

Третий пример, ещё более известный, — про замочную скважину. Человек ревнует и подглядывает. В этот момент он полностью погружён в ситуацию, он не думает о себе. И вдруг — шаги в коридоре. На него смотрят. В этот миг он становится объектом чужого взгляда, le regard, и испытывает стыд. Стыд — это переживание себя как вещи для другого.

Отсюда вся сартровская теория отношений: чужой взгляд превращает меня в предмет, и я борюсь за то, чтобы остаться субъектом. Знаменитая формула «ад — это другие» из пьесы «За закрытыми дверями» — про это же: не про то, что люди злые, а про то, что мы зависим от чужого взгляда и не можем из него выйти.

Теперь свяжем это с сегодняшним днём, потому что Сартр оказался удивительно актуален — правда, не в ту сторону, в которую ждали.

В середине века выбор был ограничен: профессия, место жительства, круг знакомых определялись рождением. Сартр писал о свободе в условиях, где внешних возможностей было мало, и потому его свобода была внутренней: ты свободен в своём отношении к тому, что с тобой происходит.

Сейчас наоборот. Внешних вариантов стало в сотни раз больше: можно сменить профессию в сорок, переехать в другую страну, выбрать из десяти тысяч партнёров в приложении, учиться чему угодно бесплатно. И вот парадокс — именно при избытке выбора люди массово уходят в дурную веру. «Я не могу выбрать», «я прокрастинирую», «мне нужен человек, который скажет, что делать», «дайте мне готовый план».

Психология это подтверждает. Есть известная концепция «парадокса выбора» Барри Шварца: при большом количестве вариантов удовлетворённость решением падает, а тревога и сожаление растут. Причина ровно та, о которой говорил Сартр: когда вариантов много, любое решение — это одновременно отказ от всех остальных, и ответственность за отказ ложится на вас целиком. Раньше отказ делала за человека жизнь, теперь он делает его сам.

Давайте посмотрим, как дурная вера выглядит в двадцать первом веке, потому что Сартр не мог предвидеть главного: что выбор начнут отдавать добровольно и с удовольствием.

Первая форма — рекомендация. Алгоритм показывает, что посмотреть, послушать, прочитать, купить. Он угадывает лучше, чем вы сами, и вы постепенно перестаёте пробовать. Через год вы замечаете, что ваш вкус сузился, но объяснить это не можете: ведь всё, что вам показывали, вам нравилось. Выбор был, но каждый раз его делал кто-то другой.

Вторая форма — готовые идентичности. Тесты, типологии, гороскопы, «какой вы тип личности». Они дают огромное облегчение: оказывается, у вас есть сущность, и она объясняет ваше поведение. Сартр сказал бы, что это классическое превращение себя в вещь. Только раньше сущность давала религия или сословие, теперь её продают за три минуты прохождения опроса.

Третья форма — экспертность. Коуч, ментор, наставник, «человек, который скажет, что делать». Спрос на это огромен, и он растёт. Формально это разумно: специалист знает больше. Но часто запрос звучит иначе: не «помоги мне решить», а «реши за меня». Разница принципиальная, и Сартр её бы увидел мгновенно.

Четвёртая форма — бесконечная подготовка. Человек годами выбирает профессию, читает про неё, ходит на курсы, но не начинает. Это выглядит как поиск лучшего решения, а на деле — способ не принимать никакого. Пока решение не принято, вы сохраняете все варианты. Ровно как женщина на свидании у Сартра, которая не отнимает руку.

Пятая — язык. «Я не могу», «мне не разрешат», «так не принято», «это не для таких, как я». Каждая такая фраза — маленькое самоубийство свободы, и каждая произносится с облегчением.

И вот парадокс: все эти формы дают комфорт. Именно поэтому они побеждают. Свобода не конкурентна на рынке удовольствий — она всегда тяжелее. Сартр это понимал и не обещал, что будет легко. Он обещал только, что будет по-настоящему.

И отсюда — самое практичное, что я могу сегодня предложить. Три шага, которые помогают жить с сартровской свободой и не сходить с ума.

Первый: перестать искать «правильный» выбор и начать искать свой. Правильного нет — это не пессимизм, а освобождение. Есть выбранный вами, и его ценность создаётся тем, что вы его делаете и продолжаете делать, а не тем, что он был изначально лучшим.

Второй: отслеживать язык дурной веры. Каждый раз, когда вы говорите «я не мог иначе», «у меня не было выбора», «такой уж я человек» — останавливайтесь и переформулируйте честно: «я выбрал вот это, потому что хотел вот этого». Больно, но отрезвляет.

Третий: ограничивать выбор искусственно. Если вариантов пятьдесят — сократите до пяти, а из пяти выбирайте быстро и не оглядывайтесь. Сартр не говорил, что свободу надо терпеть молча; он говорил, что её надо брать на себя. А брать её легче дозированными порциями.

И последнее. У Сартра есть ещё одна важная вещь, про которую часто забывают: экзистенциализм — не философия отчаяния. В той же лекции он прямо говорит, что это учение, которое возвращает человеку его достоинство, потому что оно не делает из него вещь, управляемую инстинктами или обстоятельствами.

Тошнит — значит, вы живой и свободный. Это не болезнь, которую надо лечить. Это состояние, из которого можно что-то сделать.

Добавлю несколько важных штрихов, без которых портрет Сартра получится плоским.

Первое: он сам потом усомнился в своей формуле свободы. В шестидесятые он обращается к марксизму и пишет «Критику диалектического разума», где признаёт: человек не просто свободное сознание, он встроен в материальные условия, в класс, в дефицит. Свобода голодного и свободного человека — разные свободы. Это было честное признание слабости ранней теории.

Второе: в 1964 году ему присуждают Нобелевскую премию по литературе, и он от неё публично отказывается. Объясняет, что писатель не должен превращаться в институт. Жест абсолютно в духе его философии: отказаться от сущности, которую на тебя пытаются надеть.

Третье, и самое важное: рядом с ним всю жизнь была Симона де Бовуар, и без неё экзистенциализм был бы неполон. В «Этике двусмысленности» она делает шаг, который Сартр так и не сделал до конца: если я свободен, а другой тоже свободен, то моя свобода бессмысленна без его. Угнетая других, я угнетаю условие собственной свободы. Отсюда её знаменитая формула: хотеть своей свободы значит хотеть свободы других.

Это ответ на главный упрёк Сартру — что его философия одинока и холодна. У Бовуар она становится этикой солидарности.

Четвёртое: критика была справедливой и в другую сторону. Сартра обвиняли в том, что он преувеличивает свободу и недооценивает обстоятельства. Бедность, болезнь, насилие, зависимость — всё это реальные ограничения, и говорить человеку в них «ты свободен, следовательно, выбирай» бывает жестоко и неправда.

Я думаю, честная формулировка такая: обстоятельства определяют не выбор, а его цену. Выбор есть почти всегда, но иногда он стоит очень дорого, и обесценивать эту цену — значит повторять ту самую дурную веру, только наоборот.

Сартр был бы против такого смягчения. Но он и сам всю жизнь пересматривал собственные выводы, и это, пожалуй, лучшее, чему у него можно научиться.

На сегодня всё. В пятницу — Марк Аврелий в палатке на Дунае: как держать себя, когда всё рушится. Это «МЕЖДУ ПРОЧИМ». Меня зовут Максим Грейс. До встречи.

Глава 3 — Марк Аврелий в палатке на Дунае: как держать себя, когда всё рушится

Есть книга, которую император писал для себя и не собирался никому показывать. Он вёл её в военных лагерях, между походами, ночью, при свете лампы, и называл просто — «К себе самому». Ни одной публикации, ни одной строчки ради читателя. И вот почти две тысячи лет спустя это одна из самых читаемых книг в мире. Сегодня — про Марка Аврелия и про то, почему стоицизм работает именно тогда, когда всё плохо.

Это «МЕЖДУ ПРОЧИМ», меня зовут Максим Грейс.

Начнём с контекста, потому что без него книга читается как набор афоризмов.

Марк Аврелий правил Римской империей с 161 по 180 год. Что происходило в эти годы? Почти непрерывная война на северных границах — с маркоманами и квадами, на Дунае. Эпидемия, которую называют Антониновой чумой: она пришла с войсками с востока и унесла, по разным оценкам, от пяти до десяти миллионов жизней, включая, вероятно, его соправителя Луция Вера. Восстание полководца Авидия Кассия. Финансовое истощение империи — Марк Аврелий дошёл до того, что распродавал дворцовое имущество, чтобы заплатить войскам. И личное: у него было, по разным данным, от тринадцати до четырнадцати детей, и большинство из них умерли при его жизни.

То есть этот человек почти двадцать лет жил в условиях, которые мы назвали бы непрерывным кризисом. И именно там, в палатке на Дунае, он писал свои записки.

Про самого человека стоит сказать больше, потому что его биография объясняет книгу лучше любого комментария.

Он родился в 121 году в знатной семье и рано потерял отца. Воспитывал его дед, и, судя по позднейшим рассказам, именно он привил мальчику привычку к простоте: спать на жёстком, не жить напоказ, не тратить.

Философией он увлёкся лет в двенадцать — по обычному для того времени пути: через учителя, который показал ему, как живут философы. Дальше пошли наставники: один — блестящий оратор, который учил его риторике и которого Марк потом с трудом отпустил; другой — стоик, который дал ему читать записи Эпиктета. Это оказалось важнее всего остального.

Важная деталь: с Эпиктетом он никогда не встречался. Тот был рабом, освобождённым, преподавал и умер задолго до того, как Марк стал императором. Его учение дошло через ученика, который записал лекции. То есть главный учитель Марка Аврелия был книгой. Это, кстати, отличная иллюстрация к тому, что учиться можно у мёртвых.

Императором его сделали по плану, придуманному не им: его усыновил предыдущий правитель, а тот, в свою очередь, был выбран по указанию императора еще раньше. Марк не стремился к власти и, судя по запискам, не любил её.

Правил он девятнадцать лет, и почти все — в кризисе. При этом он был, по свидетельствам современников, человеком скромным: не устраивал триумфов без нужды, не казнил заговорщиков показательно, распродавал дворцовое имущество, чтобы расплатиться с войском, а не повышать налоги.

Умер он в 180 году, в военном лагере на Дунае. Ему было пятьдесят восемь. Наследником стал его сын — человек, который оказался худшим правителем из возможных, и это была одна из немногих вещей, за которые Марка Аврелия критикуют до сих пор: он выбрал династию вместо способности.

И вот что поразительно: самый влиятельный философский текст той эпохи написал человек, который не считал себя философом по профессии. Он был чиновником, полководцем и администратором, у которого не было времени на трактаты. Поэтому он писал заметки. И именно поэтому они работают.

Теперь про сами записки. У них нет структуры: это не трактат, не главы, не аргументы. Это короткие абзацы — напоминания самому себе. Часть написана от третьего лица, как будто он обращается к себе со стороны: «человек должен делать то-то». Часть — в форме приказов: «перестань», «вспомни», «не позволяй себе». Записки повторяются: одни и те же мысли возвращаются по кругу, и это нормально — он не писал книгу, он тренировал себя.

У книги интересная судьба, и она многое объясняет.

Названия у неё не было. То, под которым мы её знаем, — не авторское: так её назвали позже, в византийской традиции, и это название можно перевести как «наедине с собой» или «к самому себе». Точнее не придумаешь.

Структура условна. Двенадцать «книг» — это, скорее всего, двенадцать тетрадей или двенадцать этапов работы, а не двенадцать глав. Первая книга резко отличается от остальных: это список людей, которым Марк обязан, и того, чему он у каждого научился. У деда — одному, у матери — другому, у учителей — третьему, у богов — четвёртому. Это уникальный документ: император перечисляет, кто его сделал.

Дальше идут те самые короткие абзацы, и их можно читать в любом порядке. Никакой логики изложения нет, потому что её и не должно быть.

Судьба текста была почти случайной. Он не публиковался, не переписывался массово, о нём упоминают лишь несколько поздних авторов. До нас он дошёл через рукописи, которые могли легко потеряться. Впервые его напечатали в середине шестнадцатого века, и с тех пор он не выходил из печати.

Почему он так живуч? Думаю, по двум причинам. Первая: текст не привязан к системе. Вам не надо принимать стоическую метафизику, чтобы пользоваться его советами. Вторая: он написан не для нас, и поэтому в нём нет ни позы, ни убеждения. Человек уговаривает себя, а мы подслушиваем. Подслушанное всегда убедительнее сказанного в лицо.

Есть и обратная сторона: из-за этой фрагментарности книгу легко цитировать выборочно. Оттуда выдергивают афоризмы и делают из них мотивационные плакаты, теряя контекст. Читать её надо целиком и медленно — она рассчитана на перечитывание, а не на ознакомление.

Заметьте: это не философия как теория. Это философия как практика, как ежедневное упражнение. И именно поэтому она до сих пор читается как современный текст о тревоге.

Перейдём к содержанию. Первое, с чего стоицизм начинается, — разделение на то, что зависит от нас, и то, что не зависит. Формулу дал Эпиктет, раб, ставший философом, учитель Марка Аврелия: в нашей власти — суждения, намерения, желания и отвращения, то есть всё, что является нашим собственным действием. Не в нашей власти — тело, имущество, репутация, должности, то есть всё, что нам не принадлежит.

Марк Аврелий повторяет это по-своему: «Устрани мнение — и ты спасён. Кто же мешает устранить его?» Имеется в виду вот что. Событие само по себе нейтрально. Больно делает не событие, а наша оценка события. Умер человек — это факт. «Это невыносимо, это несправедливо, я не смогу жить дальше» — это оценка. И оценка в нашей власти.

Дихотомия контроля — главная рабочая лошадка стоицизма, и её стоит разобрать практически.

Формула проста: есть вещи, которые целиком в нашей власти, и вещи, которые не в нашей власти. В нашей — суждения, намерения, желания, отвращения, то есть наши собственные акты. Не в нашей — тело, имущество, слава, должности, погода, здоровье других людей, прошлое, чужие решения.

Сложность начинается там, где вещь частично зависит от нас. Пример: собеседование. Результат — не в вашей власти. Подготовка — в вашей. Стоики решали это изящно, и решение дал ещё Цицерон в образе лучника.

Лучник делает всё, что от него зависит: выбирает стрелу, натягивает тетиву, целится, учитывает ветер. Дальше стрела летит, и её может сбить порыв ветра. Цель лучника, говорит Цицерон, — не попасть, а сделать всё для попадания. Попадание — это «предпочтительное», но не «благо». Благо — в самом прицеливании.

Отсюда вторая техника — оговорка про запас. Стоик говорит: «Я сделаю это, если не помешает судьба». Он планирует, действует и одновременно держит в уме, что результат ему не принадлежит. Это не пессимизм, а защита: если план рухнет, он не рухнет вместе с ним.

И третья техника, самая практичная: разделить лист на две колонки и выписать ситуацию. Слева — что я контролирую. Справа — что нет. Потом правую колонку закрыть и работать только с левой.

Это кажется тривиальным ровно до того момента, пока не попробуешь. Оказывается, что восемьдесят процентов тревоги живёт в правой колонке, и она не просто бесполезна — она крадёт силы, которые нужны для левой.

Современная когнитивно-поведенческая терапия построена на том же принципе: событие — мысль — реакция, и работать надо с мыслью. Основатели этого направления прямо называли Эпиктета своим предшественником и цитировали его формулу о том, что людей расстраивают не вещи, а мнения о вещах.

Второе — про чужие поступки. Марк Аврелий начинает вторую книгу с инструкции, которую он даёт себе каждое утро: «Сегодня я встречу суетного, неблагодарного, дерзкого, коварного человека… Ни один из них не может повредить мне, ибо никто не вовлечёт меня в безобразие». И дальше — знаменитое: «Люди созданы друг для друга. Итак, учи их или терпи».

Обратите внимание на два слова: «учи или терпи». Третьего варианта — злиться и мстить — в его системе нет. Не потому, что он такой добрый, а потому, что злость разрушает того, кто злится, и не меняет того, на кого направлена.

Про отношение к другим людям у Марка Аврелия есть рассуждение, которое стоит пересказать подробно, потому что оно удивительно современно.

Он исходит из сократовского положения: никто не делает зла сознательно. Человек поступает дурно, потому что считает это благом для себя — иначе он бы так не поступил. Злодейство — это ошибка суждения, а не природа.

Отсюда следует практический вывод, который Марк повторяет много раз: прежде чем злиться, попробуй понять, каким благом человек руководствовался. Не оправдать — понять. Иногда это сразу снимает половину гнева.

Он даёт себе и прямые инструкции. Перед встречей с трудным человеком представить, что тот действует из своих представлений о добре и зле, и что эти представления у него такие, какие есть. Вспомнить, что вы с ним одной природы и созданы для совместной жизни. И наконец — напомнить себе, что его поступок вредит ему, а не вам, если вы не решите, что вам причинён вред.

Сенека писал о гневе целую книгу и описывал его так же: гнев — это короткое безумие, которое обещает справедливость, а приносит разрушение. Его средство — отложить реакцию. Не подавить, а отложить: между раздражением и ответом вставить паузу, и в этой паузе гнев обычно выдыхается.

Практически это выглядит так. Приходит сообщение, от которого кровь приливает к голове. Первое действие — не отвечать. Второе — написать ответ, но не отправлять. Третье — прочитать его через час. В половине случаев вы его удалите, в остальных перепишете.

Это не трусость и не покорность. Стоики прекрасно различали: терпеть несправедливость нельзя, её надо пресекать. Но пресекать надо из ясной головы, а не из ярости. Действие, продиктованное гневом, почти всегда избыточно по силе и неточно по цели.

Третье — про смерть. Это сквозная тема записок, и она звучит пугающе ровно до того момента, пока не поймёшь её функцию. Марк Аврелий постоянно напоминает себе: «Ты можешь уйти из жизни прямо сейчас. Пусть это определяет твои слова и поступки». И в другом месте: «Не веди себя так, будто тебе предстоят ещё десять тысяч лет. Смерть висит над тобой. Пока живёшь, пока возможно, будь добр».