Между прочим

Макс Грейс

Между прочим

«МЕЖДУ ПРОЧИМ» — Философия, которая пригодится сегодня

Глава 1 — Почему вам скучно — и это хорошая новость

Вам скучно. Не «устал», не «выгорел», а именно скучно: ничего не хочется, всё одинаковое, телефон листаешь не потому, что интересно, а потому, что больше нечего делать. Первая реакция — срочно это исправить: включить, открыть, купить, развлечься. Я хочу предложить противоположное: скука — это не поломка. Это сигнал, и очень полезный. Сегодня разберём, что говорили о ней философы от Шопенгауэра до Хайдеггера и что показала наука за последние пятнадцать лет.

Это «МЕЖДУ ПРОЧИМ», меня зовут Максим Грейс.

Начнём с Шопенгауэра. У него в «Мире как воля и представление» есть знаменитая формула: жизнь человека колеблется, как маятник, между страданием и скукой.

Логика у него такая. В основе всего лежит воля — слепое, неразумное стремление, которое не имеет цели и никогда не удовлетворяется. Пока нам чего-то не хватает, мы страдаем от нехватки. Как только получили — желание исчезает, и остаётся пустота, то есть скука. Потом появляется новая нехватка, и маятник идёт обратно. Моменты удовлетворения короткие, и они, по Шопенгауэру, всегда отрицательные: это не приобретение чего-то, а прекращение боли.

Звучит мрачно, но здесь есть важное наблюдение, которое стоит запомнить: скука появляется в момент, когда желания исполнены. Она — признак того, что старая мотивация закончилась, а новая ещё не появилась. Это пауза между циклами, а не конец.

И Шопенгауэр, что часто забывают, не оставлял человека в этой ловушке. Он предлагал два выхода. Первый — эстетическое созерцание: когда вы смотрите на картину или слушаете музыку и перестаёте хотеть, воля на время замолкает, и скуда уходит вместе со страданием. Второй — сострадание: когда вы видите чужое страдание как своё собственное, эгоистическая воля теряет силу. То есть у Шопенгауэра скука — это не приговор, а указатель: она показывает, что жить одним хотением больше не получается.

Теперь Кьеркегор, который зашёл с другой стороны. В «Или-или» есть эссе под названием «Севооборот», и начинается оно с утверждения, что скука — корень всего зла. Кьеркегор иронизирует: боги скуки ради создали Адама, потом ему стало скучно одному — создали Еву, и с тех пор скука только размножается.

Но ирония у него прикрывает точное наблюдение. Кьеркегор различает скуку от безделья и скуку внутри деятельности. Можно быть занятым весь день и скучать невыносимо. Можно не делать ничего и не скучать. Значит, дело не в количестве занятий, а в том, есть ли в них что-то ваше.

Отсюда его совет, который звучит парадоксально: не меняйте место, меняйте способ. Он предлагает метод «севооборота» — не уезжать из города, где вам скучно, а научиться замечать в нём новое. Не искать новых впечатлений, а по-другому смотреть на старые. Потому что погоня за новизной, говорит Кьеркегор, — это бег по кругу: новое впечатляет ровно до тех пор, пока не станет старым, и тогда понадобится ещё более новое.

Хайдеггер разобрал скуку подробнее всех. В лекциях 1929–1930 годов, которые называются «Основные понятия метафизики», он выделил три уровня, и они до сих пор лучшее описание того, как это переживается.

Первый уровень — скука от ситуации. Ждёшь поезд на пустой платформе, четыре часа до пересадки, книжка прочитана, телефон сел. Время тянется, и ты ищешь, чем себя занять: считаешь плитки на полу, читаешь объявления, ходишь вдоль платформы. Это скука, у которой есть понятная причина и понятный конец.

Второй уровень — скука после удачного вечера. Вы были на приёме или в гостях, всё прошло хорошо: приятные люди, интересный разговор, вы возвращаетесь домой в хорошем настроении — и вдруг, уже открывая дверь, накрывает пустота. Всё было приятно, и всё было бессмысленно. Хайдеггер подчёркивает: эта скука не от того, что вечер был плох. Она от того, что он ничего не значил.

Третий уровень — то, что Хайдеггер назвал глубокой скукой. Формула: «становится скучно само бытие». Не конкретное занятие, не конкретный вечер, а всё. В этом состоянии мир не плохой и не хороший — он безразличный. Все занятия на месте, все возможности открыты, и ни одна не притягивает.

И вот что важно: Хайдеггер считал третий уровень не болезнью, а редкой возможностью. Потому что только в нём человек сталкивается с главным вопросом: зачем я вообще всё это делаю? В обычном состоянии этот вопрос не возникает — некогда, дела. В глубокой скуке дела заканчиваются, и вопрос встаёт во весь рост. Он неприятен, но это единственный момент, когда он вообще задаётся.

Паскаль сформулировал то же самое короче и жёстче: все беды людей от того, что человек не может спокойно сидеть в своей комнате. У него скука — это то, от чего мы бежим всю жизнь, и бегство называется «дивертисмент», развлечение. Охота, карты, придворные интриги, война — всё это способы не оставаться наедине с собой. Паскалю мы посвятим отдельный выпуск, а сейчас зафиксирую одну его мысль: нам нужен не заяц, нам нужна охота. Не результат, а движение, которое не даёт остановиться.

Теперь Ницше, у которого скука оказывается почти условием творчества. В «Так говорил Заратустра» он рисует образ «последнего человека» — существа, которое изобрело счастье и моргает. У него нет ни великих стремлений, ни великих страданий, ему тепло, сытно и безопасно, и он моргает — то есть не способен ни на что, кроме вялого реагирования. Это, пожалуй, самое точное описание хронической скуки, сделанное в 1883 году.

И у него же есть другая мысль: умение скучать — признак способности работать. Творчество не начинается с интереса. Оно начинается с того, что человек выдерживает период, когда ничего не происходит, и не убегает из него. Ницше писал, что для всякой настоящей работы нужен «неприятный штиль», после которого приходит ветер. Большинство людей не дожидаются ветра, потому что штиль невыносим.

Теперь перейдём к науке, потому что она, неожиданно, подтверждает философов — только другими словами.

Начнём с определения. Психолог Джон Иствуд с коллегами в 2012 году предложил формулировку, которая сейчас считается основной: скука — это неприятное состояние, в котором человек хочет, но не может занять своё внимание; время субъективно растягивается; и человек склонен винить в этом окружающую обстановку. Ключевые слова здесь — «хочет, но не может». Скука — это не отсутствие желания что-то делать, это невозможность его применить. Отсюда и та специфическая беспокойная энергия, когда и сидеть нельзя, и заняться нечем.

Второе — функция. В 2013 году Хизер Ленч с коллегой опубликовали работу «О функции скуки», и в ней скука описывается как сигнальная эмоция. Так же, как боль сигнализирует о повреждении, а отвращение — о чём-то непригодном, скука сигнализирует: текущее занятие не даёт смысла, смени его. Это не сбой системы, это её штатный механизм. Игнорировать сигнал можно, но дешевле на него отреагировать.

Третье — и самое интересное: связь скуки с креативностью. В 2012 году в журнале Psychological Science вышла работа Бенджамина Бэйрда и коллег с говорящим названием «Вдохновение отвлечениями». Людей просили придумать нестандартные способы использования обычного предмета. Перед тестом одной группе давали скучное монотонное задание, другой — сложное, третьей — никакого. Результат: именно скучная группа показала лучшие результаты на оригинальность. Не «сложная», не «отдохнувшая», а скучавшая. Объяснение: когда внешняя задача не требует ресурсов, ум начинает свободно комбинировать то, что уже есть в памяти.

В 2014 году Сандра Манн и Ребекка Кэдман повторили это в другом дизайне и получили тот же результат: наведение скуки перед творческим заданием увеличивало количество идей. Причём, что важно, работала именно пассивная скучная деятельность — вроде сортировки предметов, — а активная скука не давала такого эффекта.

Отсюда практический вывод, который противоречит всей современной культуре продуктивности: скучные дела — мытьё посуды, дорога без подкаста, прогулка без музыки — это не потерянное время, а время, когда мозг собирает идеи. Именно поэтому решения приходят в душе и на прогулке.

Теперь обратная сторона, потому что без неё картина будет неполной.

Хроническая скука — совсем другое дело, чем пятнадцать минут на платформе. Устойчивая, многомесячная скука в исследованиях связана с тревожностью, депрессивными симптомами, импульсивностью, перееданием, употреблением алкоголя и более высоким риском рискованного поведения.

Есть и физическая сторона. В 2009 году в International Journal of Epidemiology вышла работа Энни Бриттон и Марты Шипли на материале знаменитого исследования Whitehall II — это тысячи британских госслужащих, за которыми наблюдали десятилетиями. Оказалось, что те, кто в 1985–1988 годах сообщал о высокой скуке на работе, имели повышенную смертность от сердечно-сосудистых заболеваний в следующие двадцать пять лет — после поправки на курение, активность и прочие факторы. Скука сама по себе не убивает, но она устойчиво связана с образом жизни, который убивает.

И вот тут важно не перепутать. Скука на работе — это не про лень и не про то, что работа скучная по содержанию. Это про отсутствие смысла: человек делает то, что не считает нужным, и не видит результата. Отсюда и вывод: лечится это не развлечением после работы, а изменением того, что происходит на работе.

Отдельно — эксперимент, который лучше всего показывает, насколько нам трудно оставаться в скуке. В 2014 году в Science вышла статья Тимоти Уилсона и коллег под названием «Просто подумай». Людей оставляли в пустой комнате на шесть–пятнадцать минут, без телефона, без занятий, и просили просто думать. Большинству было настолько невыносимо, что часть участников нажимала на кнопку и получала удар током — заранее, до опыта, они говорили, что предпочли бы заплатить деньги, лишь бы этого не случилось. Причём нажимали повторно.

Запомните этот результат: для многих людей мысль о том, чтобы побыть одному со своей головой, хуже физической боли. Это не характеристика испытуемых — это характеристика культуры, в которой мы научились не оставаться с собой ни на минуту.

И здесь мы подходим к главному диагнозу нашего времени.

Проблема современной жизни не в том, что нам скучно. Проблема в том, что нам никогда не бывает скучно. Мы ликвидировали скуку как явление. Любая пауза — очередь, лифт, ожидание кофе, поездка в метро, реклама перед видео — немедленно заполняется экраном. А вместе с паузой исчезло и то, что в ней происходило.

Что в ней происходило? Три вещи.

Первое — осмысление. Чтобы переварить опыт, мозгу нужно время без новой входящей информации. Это похоже на пищеварение: если есть непрерывно, ничего не усвоится. Мы потребляем столько, что перестали успевать превращать события в опыт.

Второе — планирование. Большинство мыслей о будущем приходит не во время работы над этим будущим, а в моменты простоя. Мозг в так называемом режиме блуждания занимается ровно этим: перебирает прошлое, моделирует варианты, расставляет приоритеты.

Третье — желание. Чтобы чего-то захотеть, надо побыть в состоянии, когда не хочется ничего. Постоянная стимуляция убивает саму способность хотеть: когда развлечение доступно в любую секунду, ничто не становится достаточно ценным, чтобы к нему стремиться. Отсюда парадокс: у людей с неограниченным доступом ко всему меньше энергии, чем у людей с ограниченным доступом к чему-то.

Теперь переходим к тому, что у этой проблемы есть очень длинная история.

В четвёртом веке христианские монахи-пустынники описали состояние, которое назвали «акедия» — по-гречески буквально «беззаботность», «равнодушие». Евагрий Понтийский, один из первых авторов, писавших о внутренней жизни, включил акедию в список восьми главных помыслов, и описывал её с поразительной конкретностью.

Монах, охваченный акедией, по его словам, не может оставаться в келье. Он то и дело выходит посмотреть на солнце — не скоро ли зайдёт. Он жалуется, что еда невкусная, что братья грубые, что труд бесполезный. Он находит повод сходить в деревню — навестить больного, по его словам, хотя на самом деле просто не может сидеть на месте. Текст, который он переписывает, кажется ему бессмысленным. И самое главное: у него есть ощущение, что его труд никто не ценит, а жизнь проходит впустую.

Это описание можно перенести в современный офис, не меняя ни одного слова. И обратите внимание: акедию называли «полуденным демоном» — она нападала примерно между десятью утра и двумя днями, то есть в середине рабочего дня, когда первая энергия уже ушла, а до конца далеко.

Отсюда, кстати, и вся наша современная борьба с «послеобеденным провалом». Монахи четвёртого века решили эту задачу так: они сокращали время между трудом и молитвой, чередовали занятия и выходили на короткую физическую работу. По сути — изобрели смену деятельности и перерыв.

Интересно и другое: акедия в списке пороков стояла рядом с унынием, но не равна ему. Уныние — это печаль, а акедия — именно отсутствие интереса при сохранной способности действовать. То есть монахи различали то, что современная психиатрия разделит на депрессию и на скуку только через полторы тысячи лет.

Теперь про мозг, потому что здесь есть конкретный механизм.

В начале двухтысячных нейробиологи обнаружили то, что назвали сетью пассивного режима работы мозга, default mode network. Оказалось, что когда человек не занят никакой внешней задачей, мозг не выключается — он переключается на другую работу, и эта работа энергетически очень затратна. В этом режиме мозг занимается тем, что обращается к прошлому, моделирует будущее, думает о себе и о других людях.

Дальнейшие исследования показали, что этот режим связан с самоосмыслением, с переносом информации в долговременную память и, что важно для нас, с порождением новых связей между далёкими идеями. То есть «ничегонеделание» — это не простой, это отдельный рабочий режим с собственными задачами.

И вот ключевая проблема: этот режим включается только при отсутствии входящего потока. Как только вы берёте телефон, сеть пассивного режима выключается и включается сеть внимания к внешним стимулам. Обе одновременно работать не могут.

Отсюда простое и неприятное следствие: у человека, который заполняет экраном каждую паузу, сеть пассивного режима почти не работает. Он не успевает ни осмыслить прожитое, ни спланировать будущее, ни соединить идеи. Он постоянно обрабатывает входящее и никогда — собственное.

Теперь — развилка, которую я считаю самой практичной частью сегодняшнего разговора.

Скука бывает трёх видов, и обращаться с ними надо по-разному.

Первый: скука как сигнал. Вы в целом в порядке, у вас есть энергия, но текущее занятие не даёт смысла. Маркеры: вам скучно, но если предложить что-то настоящее — вы оживаете. Это здоровая скука, и правильный ответ на неё — сменить деятельность или углубить её, но не заглушить.

Второй: скука как усталость. Вы хотите заняться чем-то интересным, но не можете, потому что нет сил. Маркеры: сонливость, раздражительность, всё валится из рук, после отдыха становится лучше. Это не скука, это истощение, и нужен сон, а не смысл.

Третий: скука как симптом. Ничего не хочется вообще, включая то, что раньше радовало. Это уже не скука, а ангедония — снижение способности получать удовольствие, один из ключевых признаков депрессии. Маркеры: такое состояние длится неделями, сопровождается нарушением сна и аппетита, чувством бессмысленности, и отдых не помогает. Здесь философия заканчивается и начинается область, где нужен врач. Я говорю об этом прямо, потому что совет «просто найди смысл» человеку в депрессии так же полезен, как совет «возьми себя в руки» человеку со сломанной ногой.

Как отличить первый вид от третьего? Простой тест: если вам скучно, но при этом вы способны увлечься чем-то настоящим хотя бы на двадцать минут — это сигнал. Если ничего не увлекает неделями, даже то, что раньше было любимым, — это повод обратиться за помощью.

Теперь практика. Я не буду советовать вам цифровой детокс на месяц — это не работает, люди выдерживают три дня и бросают. Есть три вещи, которые реально выполнимы.

Первая: вернуть в жизнь маленькие пустые промежутки. Не весь день без телефона, а конкретные карманы. Дорога в транспорте — без наушников. Мытьё посуды — без подкаста. Очередь — без ленты. Пятнадцать минут в день без входящей информации — это уже много, и именно в эти пятнадцать минут мозг делает ту работу, которую больше делать негде.

Начните с одного кармана в день и не увеличивайте дозу первые две недели. Это скучно, и это точка: если не скучно, значит, вы что-то подменили.

Вторая: различать скуку и усталость, используя три маркера, которые я дал выше. Прежде чем что-то менять в жизни, проверьте, выспались ли вы. Половина «кризисов смысла» — это недосып.

Третья: относиться к глубокой скуке не как к аварии, а как к вопросу. Если несколько недель подряд ничего не хочется, но сил при этом достаточно — это не лень и не депрессия. Это ваш собственный ответ на то, что текущая жизнь перестала вас держать. И здесь Хайдеггер и Кьеркегор сказали бы одно и то же, только разными словами: первый — что в этот момент открывается вопрос о смысле, второй — что менять надо способ смотреть, а не место.

Добавлю четвёртую, самую простую. Заведите одно дело, которое делается без фона. Одно — прогулка, душ, приготовление еды, дорога. Только без наушников и без экрана. Это единственное упражнение, которое я рекомендую всем без исключения, потому что оно стоит ноль рублей, занимает ноль дополнительного времени и возвращает ровно то, что у нас отняли: способность быть в собственном присутствии.

Добавлю пятую, самую бытовую. Поставьте себе правило двадцати минут: когда накрывает скука и рука тянется к телефону, вы держите двадцать минут без экрана. Не час, не день — двадцать минут. Первые пять будет неприятно, на седьмой-восьмой минуте мозг перестаёт сопротивляться и начинает что-то делать сам, а к пятнадцатой вы, как правило, либо придумываете то, о чём давно не думали, либо понимаете, чем на самом деле хотите заняться.

Работает это потому, что скука имеет форму волны: она нарастает, достигает пика и спадает. Большинство людей выходят из неё ровно на пике — то есть в самую неприятную точку, — и поэтому никогда не узнают, что за пиком есть спуск. Экран на пике даёт мгновенное облегчение, и мозг запоминает: скука равняется страданию, страдание лечится телефоном. Так формируется привычка, которая потом не даёт выдержать ни одной пустой минуты.

Двадцать минут ломают эту связку. Не навсегда и не с первого раза, но примерно за две-три недели регулярной практики переносимость скуки заметно растёт — и вместе с ней возвращается то, что, собственно, и пропало: способность занимать себя самому.

И последнее, что хочу сказать.

Паскаль советовал научиться сидеть в комнате одному. Это, пожалуй, самый трудный навык из всех, которым стоит овладеть, и единственный, который не устаревает. Ни одна технология его не заменит, потому что все технологии направлены ровно против него.

Шопенгауэр сказал бы: маятник дошёл до края — значит, старая мотивация выработана, и это не катастрофа, а момент смены направления. Кьеркегор добавил бы: не уезжайте, научитесь видеть. Хайдеггер сказал бы: радуйтесь, потому что только сейчас вы можете задать настоящий вопрос.

Скука — это не то, что нужно победить. Это то, что нужно суметь выдержать.

На сегодня всё. В среду — свобода, от которой тошно: Сартр о выборе. Это «МЕЖДУ ПРОЧИМ». Меня зовут Максим Грейс. До встречи.

Глава 2 — Свобода, от которой тошно: Сартр о выборе

«Человек обречён быть свободным». Фраза звучит как парадокс, и именно так её и задумывали. Обычно свободу описывают как благо: чем больше выбора, тем лучше жизнь. Жан-Поль Сартр в середине прошлого века сказал противоположное — что свобода есть бремя, от которого большинство людей всю жизнь пытается избавиться. Сегодня разберём, что он имел в виду и почему это важно именно сейчас, когда вариантов больше, чем когда-либо.

Это «МЕЖДУ ПРОЧИМ», меня зовут Максим Грейс.

Начнём с самого известного текста. Роман «Тошнота» вышел в 1938 году. Его герой, Антуан Рокантен, живёт в провинциальном городе, пишет историческое исследование и однажды обнаруживает, что мир вокруг него изменился. Вещи стали слишком плотными, слишком существующими. Знаменитая сцена — с корнем каштана: Рокантен смотрит на корень и понимает, что у этого корня нет никакой причины быть. Он просто есть. И от этого понимания героя буквально тошнит.

О самом романе стоит сказать чуть больше, потому что это редкий случай, когда философская идея написана как проза, и проза эта работает.

Рокантен — не герой действия. Он живёт в вымышленном приморском городе, ходит в библиотеку, пишет книгу о маркизе восемнадцатого века, пьёт пиво, катается на трамвае. Внешне не происходит ничего. Всё происходит внутри.

Тошнота приходит к нему приступами и всегда через конкретные вещи. Он берётся за дверную ручку — и чувствует, что это не «ручка», а существование. Он смотрит на свою руку — и рука оказывается чужой. Он поднимает с земли камень — и камень слишком плотный, слишком здесь.

В библиотеке он наблюдает за Самоучкой — человеком, который читает все книги подряд по алфавиту авторов, чтобы стать образованным. Самоучка верит в гуманизм, в человека, в смысл. Рокантен смотрит на него и не может поверить. Их диалог — один из самых едких в книге: Сартр высмеивает через Самоучку ту самую веру в «человека вообще», которую позже будет защищать в своей лекции.

Есть ещё одна линия — песня, которая звучит в кафе. Мелодия старая, американская, и всякий раз, когда Рокантен её слышит, ему становится легче. Потому что у песни есть форма: начало, середина, конец, и каждая нота необходима. Она существует не случайно, а по замыслу.

Отсюда и финал. Рокантен решает уехать в Париж и написать роман. Не чтобы прославиться, а чтобы сделать вещь, которая была бы необходима, как эта мелодия. Существование случайное — но произведение может быть оправдано.

Это и есть ответ Сартра, который он даст позже и в философской форме: смысл не находится, он создаётся, и создаётся через проект.

Что это за переживание? Сартр описывает столкновение с чистой случайностью существования. Мы привыкли думать, что у вещей есть назначение: стул — чтобы сидеть, нож — чтобы резать. Но это назначение придумали люди. Сам по себе предмет просто существует, и больше ничего. Как только человек это видит, у него уходит почва: оказывается, никакого готового смысла в мире нет, и всё, что мы считаем естественным порядком, — наша собственная конструкция.

Чтобы понять, откуда Сартр это взял, надо сказать пару слов о его источниках, и они важны для практики.

В начале тридцатых он уезжает в Берлин изучать феноменологию — направление, основанное Гуссерлем. Идея была простая и радикальная: сознание всегда направлено на что-то. Нет «сознания вообще», есть видение дерева, воспоминание о детстве, ожидание поезда. Сознание — это не ящик, в котором лежат вещи, а движение наружу.

Сартр делает из этого вывод, который станет основой всей его философии: сознание пусто. В нём ничего нет, оно всегда про другое. Именно поэтому оно свободно — ему нечего терять, оно ничем не наполнено заранее.

Второй источник — Хайдеггер, у которого Сартр берёт описание человеческого существования как заботы и как бытия-к-смерти. Но берёт избирательно и перерабатывает по-своему, и Хайдеггер позже публично отмежевался от этой переработки.

Третье — война. Сартр уходит на фронт, попадает в плен, проводит почти год в лагере, возвращается в оккупированный Париж и включается в сопротивление. «Бытие и ничто» написано в эти годы, и читать его вне этого контекста странно: это книга человека, который лично видел, что значит выбирать в условиях, где за неправильный выбор убивают.

Вот это важно. Сартр говорит о свободе не из кабинета. Он говорит о ней из ситуации, где у человека действительно почти ничего не было, кроме отношения к происходящему. Поэтому его формулы звучат резко — они и задумывались резкими.

Теперь переходим к философии. В 1943 году Сартр выпускает главный труд — «Бытие и ничто», а в 1945-м читает знаменитую публичную лекцию «Экзистенциализм — это гуманизм». Именно там прозвучала формула про обречённость на свободу.

Логика такая. У вещей есть сущность, которая задана заранее: у ножа для бумаги есть назначение, и его придумал мастер до того, как нож сделали. Сартр говорит, что у человека всё наоборот: сначала он существует, появляется в мире, и только потом сам себя определяет. Знаменитая формула — «существование предшествует сущности». Никакой заранее заданной человеческой природы нет, и никакой внешний источник — Бог, природа, общество, инстинкты — не решает за вас, кем вам быть.