Трудности воспитания. Сборник

Я оставил компьютер включенным, результаты работы сел проверять на следующее утро. У меня на руках была копия архива рапортов из отделения полиции. Я собирался соотнести его с гипотезами «Городового», чтобы подтвердить правильные и отбраковать ложные.

– То есть вы впервые заметили подозреваемого в среду утром?

– Да, именно так. Система в целом справлялась неплохо. Ошибки происходили на удивление редко. Но в одном месте она стабильно сбоила. «Городовой» выдал мне почти под тысячу уведомлений, касающихся одного и того же субъекта, фиксируемого объективом одной и той же камеры.

Я поначалу подумал, что что-то не так с алгоритмом. Не может быть такого, чтобы какой-то человек провел в зале ожидания почти три года. А срок получался именно такой, если верить уведомлениям. Я сел разбираться. – Алексей поставил локти на стол и на секунду закрыл лицо руками, начав разминать лоб. – Поначалу я отказывался поверить в то, что вижу.

– Что же вы увидели?

– Я включил вчерашнюю запись с камеры наблюдения в зале ожидания. Запись со вторника, я имею в виду. В среду эта запись уже считалась вчерашней. «Городовой» указал мне на мужчину, стоящего неподалеку от информационного табло. Сразу стало понятно, что он кого-то ждал, а не готовился к вылету. При нем не было багажа. Ни чемодана, ни сумки, ни рюкзака. Он просто стоял там и смотрел на табло. Ничего подозрительного. Я включил позавчерашнюю запись, – Алексей тяжело вздохнул, – и снова увидел его. Он стоял ровно на том же месте. В той же позе. Просто стоял и смотрел на табло, понимаете?

– Пытаюсь понять, Алексей Николаевич. Для этого я и здесь. Продолжайте.

– Я включил ускоренное воспроизведение и приказал системе показать мне записи двух дней подряд. Этот «подозреваемый» без движения простоял там двое суток. Как такое вообще возможно? Он не разминал ноги, не менял позу, даже в туалет, блин, не отходил. Он не ел и не пил. Просто стоял и смотрел на табло.

Я открыл и другие записи, на которые система хотела обратить мое внимание. Тот мужчина действительно простоял в зале ожидания минимум три года! Возможно, что и больше, но более ранних записей у нас нет. Сергей Геннадьевич, – полушепотом обратился к нему Алексей, – меня же не упекут в психушку за такие показания? Вы же не думаете, что я сошел с ума?

– На данном этапе моя задача не состоит в том, чтобы интерпретировать сказанное вами. Я лишь собираю показания. Если вы интересуетесь моим личным мнением, то я считаю, что нет, не упекут. Ваши слова ведь подтверждаются видеозаписями. Мои коллеги изучат их. Мне важно понять ход ваших рассуждений и логику последующих действий.

– Протерев глаза, я включил прямую трансляцию. Мужчина был там в тот самый момент, когда система обнаружила аномалию, – продолжил Алексей, немного успокоившись. – Я вышел из кабинета и направился в зал ожидания, чтобы убедиться, что я не спятил.

– Во сколько произошел первый контакт?

– Контактом я бы это не назвал, я так и не осмелился подойти к нему близко. На часах было где-то пол-одиннадцатого.

– Как бы вы описали подозреваемого?

– С виду самый обычный мужчина, – начал Алексей. – На нем был темно-коричневый пиджак в клетку, джинсы. На лбу виднелись залысины. Небольшая щетина на лице. Он просто стоял и разглядывал табло, не обращая никакого внимания на происходящее вокруг. Честно признаться, Сергей Геннадьевич, меня его вид напугал до глубины души. Больше всего я боялся, что он оторвет взгляд от табло и посмотрит прямо на меня. На секунду мне показалось, что, заглянув ему в глаза, я потеряю душу… Простите, я несу какой-то бред, – остановил себя Алексей, покачав головой. – Я притворился, что ищу кого-то в зале, демонстративно озирался по сторонам, украдкой задерживая на нем взгляд.

– То есть вы не говорили с ним?

– Нет-нет, боже, конечно же, нет. Убедившись, что он реален, я поспешил обратно в свой кабинет. Я верил, что в этой ситуации что-то должно было быть неправильно. Где-то должна была быть ошибка. Я выпил чашку кофе и сел обратно за свой компьютер. Стал перепроверять записи. К сожалению, ошибки не было. Тот мужчина действительно три года простоял на одном и том же месте, отлучившись всего дважды.

– Об этом мы еще поговорим, но перед этим, Алексей Николаевич, хотел бы у вас вот что спросить: не кажется ли вам необычным, что за три года никто не обратил на него внимания?

– Еще как кажется! – оживился Алексей, взмахнув руками. – По-вашему, я об этом не думал? Ладно пассажиры, их пребывание здесь мимолетно, но персонал… Здесь же работает куча уборщиц, регистраторов, охранников, в конце-то концов. Я проверил по камерам: многие из моих коллег ежедневно проходили мимо этого мужчины, не замечая его. Он словно умеет сливаться с окружением. Умеет становиться если не невидимым, то, скажем так, непримечательным или незапоминающимся. Если бы не «Городовой», то я бы и сам, возможно, никогда бы его не заметил. Как такое может быть?

– Это мы выясним. Сейчас давайте поговорим о тех двух случаях, когда он уходил со своего «поста», если так можно выразиться.

– Ах да. Алгоритмы «Городового» выделили две даты, в которые паттерн поведения неизвестного нарушался. Девятнадцатого марта две тысячи двадцать второго и одиннадцатого ноября две тысячи двадцать третьего года. Ровно в двенадцать часов дня мужчина просто уходил со своего привычного места.

– Куда он направлялся?

– К выходу из зоны прилета.

– Он кого-то встречал, верно?

– Да, оба раза. В двадцать втором году это была женщина лет пятидесяти, в двадцать третьем году – парень лет двадцати трех – двадцати пяти или чуть старше.

– Как проходили эти встречи?

– Каждый раз одинаково. Гость появлялся из-за ворот, подходил к встречающему. В обоих случаях у гостя в руках был черный кейс. Знаете, я говорю не про те кейсы, в которых обычно в кино возят пачки денег. Их чемоданы были чуть больше. Увесистей. Уголки поблескивали чем-то светлым. Видимо, это были защитные накладки, которые устанавливают, чтобы защитить от ударов при транспортировке. Такие кейсы обычно используют для перевозки оборудования и инструментов.

– Мы внимательно изучим записи. Постараемся разглядеть побольше деталей.

– Так вот, каждый раз гость просто подходил к встречающему, ставил кейс на пол. Встречающий поднимал его и жестом приглашал гостя пройти за ним. Не знаю, говорили ли они о чем-то или нет. На видео этого не видно. Пара шла до выхода из аэропорта. Там их по традиции начинали облеплять назойливые таксисты. Обычные пассажиры стараются от них отмахнуться, чтобы вызвать такси через приложение, но эти двое почему-то предпочитали мобильными телефонами не пользоваться. Встречающий что-то говорил таксисту, он подгонял машину, неизвестные садились в нее и уезжали. Где-то через четыре часа мужчина возвращался в зал ожидания и вставал на тот же самый пятачок напротив информационного табло.

– Хорошо, – подытожил Семёнов, – дальше мы уже сами будем разбираться, куда они ехали и зачем. Что меня интересует сейчас, так это место, откуда эти гости прибывали. На каком рейсе или рейсах они прилетали?

– Очень хороший вопрос, – ответил Алексей, потирая шею. – Я тоже им задался и сел отслеживать маршрут гостей. Понимаете, тут как бы… – Он замешкался. – В общем, проще будет нарисовать. Дадите ручку и листочек?

– Да, конечно, вот. – Грузный мужчина протянул Алексею то, о чем он попросил.

– Вы это по камерам потом увидите… Смотрите. – Алексей нарисовал коридор, поворачивающий налево под углом девяносто градусов. – Немного упрощаю ситуацию для удобства. Представьте, что у нас две части коридора: часть «А» – это весь отрезок до поворота налево, а часть «Б» – отрезок после. Допустим, что у нас есть две камеры, каждая из которых покрывает свой участок пути. Поначалу я увидел гостей встречающего на камере «Б». Они поворачивали из-за угла и шли по направлению к зоне выдачи багажа. Логично, что следующим шагом я обратился к камере «А», ведь по ней можно было бы отследить рукав, по которому они вышли из конкретного самолета. Проблема в том, Сергей Геннадьевич, что на камере «А» никого не было. Понимаете?

– Не совсем, можете объяснить еще раз?

– Еще раз, – сказал Алексей, указав ручкой на поворот коридора. – Вот здесь наш гость поворачивает из-за угла, попадая в объектив камеры «Б». – Он стрелочкой изобразил маршрут движения неизвестного. – В то же самое время абсолютно то же самое место, захватываемое камерой «А», располагающейся до поворота, пустует. Человек… возникает из ниоткуда, понимаете?

– Но как такое возможно? Разве в момент его «возникновения» в коридоре вообще никого не было? Такое привлекло бы внимание окружающих.

– Нет-нет, что вы! Пустых коридоров в аэропортах не бывает. Это и делает ситуацию еще более странной. Трясущимися руками я перематывал видеозаписи взад-вперед, но каждый раз видел одно и то же. Поток людей движется по направлению к выходу из аэропорта. Во время поворота гость возникает прямо из воздуха, но никто этого не замечает. Люди просто продолжают идти, уткнувшись в телефоны или разговаривая друг с другом.

– Согласен. Это все очень странно. Опишите ваши дальнейшие действия.

– Я в психушку не собираюсь, поймите меня правильно. В первую очередь я подумал о хакерской атаке. Наша система неприступна, но чисто технически нельзя исключать возможность того, что кто-то ее взломал и загрузил все эти видео. Мужчина в зале мог быть актером. Смысл подобного поступка мне непонятен, но это единственное объяснение, которое я на тот момент смог придумать. Если это действительно хакерская атака, то я должен незамедлительно доложить наверх. Что я и сделал.

– То есть вы доложили, – Семёнов принялся перелистывать листочки в своем блокноте, лежащем недалеко от протокола допроса, – вы доложили Евгению Артемовичу Мухину, начальнику службы безопасности. Верно?

– Верно. Он, конечно, мало что понял из моего сбивчивого словесного объяснения, поэтому я усадил его на свой стул, включил видео с одной из камер, а затем увеличил скорость на несколько сотен процентов. Все посетители аэропорта превратились в непрерывный поток, смешавшись друг с другом. Лишь тот мужчина выделялся из общей массы. Он выделялся своей неподвижностью. Он просто стоял, как камень посреди горной реки. Евгений Артемович удивленно спросил: «Сколько времени ты промотал?» Я промотал около трех недель. Мой начальник побледнел. Он выхватил телефон и стал отдавать приказы, а затем вышел из кабинета. Я же вернулся в свое кресло и стал наблюдать за происходящим через мониторы.

Двое полицейских подошли к встречающему. Спросили у него, что он тут делает. Мужчина сказал, что кое-кого ждет. Более он ничего не добавил.

– Стойте-стойте, Алексей Николаевич, откуда вы это знаете? – вклинился Семёнов. – Вы же не получаете звук через камеры.

– Ах да, простите. Конечно же, я ничего сам не слышал. Я видел, что полицейские пытались заговорить с мужчиной. Что до содержания разговора, так его мне пересказали уже после того, как все случилось.

– Хорошо. Простите, что перебил. Продолжайте.

– В общем, кроме фразы «Я тут кое-кого жду», мужчина не произнес ни слова. Полицейские аккуратно взяли его под руки и повели в отделение. Я отследил весь их путь. У входа на пункт охраны случилось то же самое, что и с теми гостями, которые прибывали, только в обратном порядке.

– Поясните.

– Я привел вам пример про коридор и две камеры. То пространство тоже просматривалось с двух камер: одна захватывала общий зал и вход в отделение, а вторая находилась в самом помещении. На записи с первой камеры вы увидите, что полицейские заводят мужчину внутрь, слегка толкая его в спину. Пройдя через дверной проем, он тут же сворачивает вбок. Камера внутри отделения его вообще не показывает. Мы видим, что дверь открывается, и спустя секунду в пустое помещение проходят недоумевающие полицейские, пораженные исчезновением задержанного. Все повторилось в обратном порядке. В зоне прибытия те неизвестные появлялись из-за угла. Встречающий исчез, повернув за угол при входе в отделение. Просмотрите записи, и вы все поймете.

– Просмотрим, можете не сомневаться. Что-нибудь еще?

– Пожалуй, нет, – сказал Алексей, поджав губы. – Больше мне нечего сказать, – добавил он, допив кофе.

– Последний вопрос, если позволите. Давайте резюмируем. Правильно ли я понимаю, что из всего персонала аэропорта об этом инциденте на данный момент знаете только вы, ваш руководитель и те двое полицейских, что проводили задержание? Никого не забыли? Нам нужно еще с кем-то об этом поговорить?

– Нет, это все.

– Хорошо, – подвел черту Семёнов, устало вздохнув, делая финальные пометки. – Вот протокол. Если с ним все нормально, то вот там внизу напишите «С моих слов записано верно», ниже поставьте дату и подпись.

Следователь встал и потянулся.

– Алексей Николаевич, дело, как вы понимаете, деликатное. Мы говорим об инфраструктурном объекте. Если, например, кто-то влез в его систему безопасности, то мы бы не хотели, чтобы сегодня об этом начали трубить в интернете. Поэтому сейчас я возьму с вас подписку о неразглашении. Дайте следствию сделать свою работу. Мы разберемся. Вам же советую пойти домой и отоспаться. День был тяжелым для всех нас.

Алексей кивнул, соглашаясь. Он молча подписал документы.

– А теперь нам нужно получить доступ к вашему терминалу, чтобы мы могли лично ознакомиться со всеми видеозаписями, о которых вы говорили. Нужно отправить их на экспертизу. Введите логин и пароль, пожалуйста, а затем покажите, где хранятся архивы.

Алексей подчинился.

– Благодарю за сотрудничество. Ну, на сегодня все, – сказал Семёнов, едва заметно улыбнувшись. Он подошел к выходу из кабинета и открыл дверь. За ней уже ждали двое сотрудников в штатском. – Коллеги, дальше сами, – обратился к ним следователь, отступая на пару шагов назад.

– Думаю, я должен присутствовать на протяжении всего процесса выгрузки данных, – возразил Алексей.

– Нет необходимости, – парировал Семёнов. – Мухин согласовал. Его сейчас допрашивают в соседнем кабинете. Можете переговорить с ним, чтобы с чистой совестью пойти домой.

– Пожалуй, так и сделаю, – согласился Алексей. Он встал и вышел в коридор.

Семёнов последовал за ним. Оба мужчины повернули за угол. Последним, что Алексей увидел перед тем, как его мир погрузился во тьму, был чемоданчик в руках у одного из коллег Семёнова, стоявшего справа от кабинета. Это был черный кейс с блестящими металлическими защитными накладками на уголках.

В зале ожидания у информационного табло стоял мужчина. Он кое-кого ждал.

Океан внутри

3 сентября

Дорогая Лиза!

Думаю, ты узнала почерк. Это почерк твоего отца. Знаю, ты, наверное, не понимаешь, зачем я пишу тебе после стольких лет молчания. Нет, вопрос все же стоит поставить иначе: с чего вдруг я осмелился написать тебе после всего того, что произошло?

Ответ прост.

Если ты это читаешь, то это означает, что я уже мертв.

Черт.

Чувствую себя сценаристом дешевого детектива. Они, наверное, зачастую начинаются с похожей фразы.

Хотел бы я найти способ поговорить с тобой раньше, но я давно не питаю на эту тему никаких иллюзий. Я знаю, что ты все еще ненавидишь меня. Не зря же ты заблокировала мой номер. Можно было бы, конечно, каждый день заводить себе новую симку, но какой в этом смысл? Тебе омерзительно само звучание моего голоса. И знаешь, я не могу тебя осуждать, потому что сам виноват в этом.

Должен признаться тебе, ощущение того, что каждый день может стать последним, освобождает от внутренних ограничений, помогает быть более решительным. За последний год я насмотрелся на многих смертельно больных, так что можешь просто поверить мне: я знаю, о чем говорю.

Пойми меня правильно, я не собираюсь сдаваться. Это не в моих правилах. Я буду бороться за жизнь. Шансы выкарабкаться есть, все же меня лечат очень дорогие врачи. Один день пребывания в этой элитной клинике для богачей, расположенной в уединенных окрестностях Минеральных Вод, стоит больше, чем многие в нашей стране зарабатывают в месяц.

Все бы хорошо, но мне стоит рассмотреть и негативный сценарий развития событий. Я ведь плачу не за результат, а за обещание результата. Если бы клиникам не платили за умерших пациентов, то их собственники всяко жили бы поскромнее.

Несколько месяцев назад я составил завещание. После моей смерти ты получишь столько денег, что до конца жизни тебе не придется о них думать, если ты, конечно, ими правильно распорядишься.

Во время очередного сеанса химиотерапии меня осенило: помимо денег, я должен оставить тебе нечто гораздо более ценное – правду. Мою настоящую историю.

Если мне суждено будет умереть здесь, то мой секрет не исчезнет вместе со мной.

Ты – моя дочь. Ты – единственный человек в этом мире, которому я открою свою самую сокровенную тайну.

Я не надеюсь, что ты мне поверишь, и не буду об этом просить. Просьба у меня будет только одна: дочитай дневник до конца. Если так тебе будет проще, то давай условимся считать все изложенное здесь бредом больного человека, сожалеющего о своей бессмысленно прожитой жизни. Тебе кажется, что ты знаешь меня. Это не так. Никто никогда по-настоящему не знал меня. Этот текст – жалкая попытка показать тебе, каким человеком я на самом деле был. Писатель из меня так себе. Вряд ли я напишу красиво. Но уж точно напишу честно.

Я никогда никому об этом не рассказывал. Даже твоей матери. Думаю, что это и делает меня виновным в случившемся с ней. Не проходит и дня, чтобы я не спросил себя: а если бы ты открылся ей, если бы рассказал правду?

Твоя мать – а потом и ты тоже – считала меня человеком с гнильцой, подонком-манипулятором, способным очаровать кого угодно ради достижения своих меркантильных целей. Не буду с этим спорить. Так и есть. Для меня человек уже давно стал средством.

Вам казалось, что, в силу своего характера, я получаю удовольствие, используя других людей в собственных интересах.

Я не собираюсь оправдываться. Вы были правы, но дело тут не в характере, воспитании или какой-то перенесенной в детстве травме.

Мне тяжело подобрать точный термин для описания этого феномена. Ты наверняка видела фильмы или слышала истории про людей, умеющих читать мысли, способных слышать внутренний голос других. Знать, о чем человек напротив думает на самом деле.

Мне было четырнадцать, когда это случилось со мной впервые. Наш класс любил доводить до истерики Галину Николаевну, учительницу математики, и регулярно этим развлекался. Не могу сказать, что я разделял это увлечение, но мне не хотелось идти против большинства. Меня и так нельзя было назвать популярным, и я боялся в какой-то момент стать белой вороной. Серёга, главная заноза в заднице у всей параллели, вновь умудрился задеть учительницу за живое. Уже и не помню, что он такого ей сказал, но Галина Николаевна сильно вспылила. Она швырнула классный журнал на стол, да так сильно, что со столешницы на пол полетели двойные листочки, вдоль и поперек исписанные красной ручкой. Кряхтя, она нагнулась, чтобы их поднять. Класс засмеялся. Это лишь добавило масла в огонь.

Галина Николаевна рывком сократила дистанцию между собой и Серёгой, схватила его за ухо и потащила к двери. Смех резко прекратился. Мы множество раз видели, как она выходила из себя, но до рукоприкладства никогда не доходила. Перешедший черту человек перестает быть предсказуемым, а это всегда пугает.

Я почувствовал боль в кулаках. Как оказалось, я сжал их так крепко, что ногти впились в кожу. Перед глазами начали мелькать картинки. То были подобные вспышкам хаотичные образы, быстро сменяющие друг друга. Каждая такая вспышка ослепляла меня. Я зажмурился, но это не помогло.

Образы лавиной заполняли мое сознание. Я видел сцены насилия. Каждая отличалась от предыдущей. В одной я узнал фрагмент какого-то боевика, который тогда регулярно крутили по телевизору. По сюжету главного героя, брутального спецназовца, поймали бандиты и пытали, заставляя выдать им какую-то информацию. Следующая сцена была кусочком позавчерашнего выпуска новостей, в котором говорилось о жестоком убийстве члена известной в городе преступной группировки.

Галина Николаевна вытолкала Серёгу за дверь, с силой захлопнула ее и поковыляла обратно к своему столу, виновато опустив голову. Мои кулаки разжались. Я почувствовал, что поток образов замедляется. На смену гневу пришло какое-то другое чувство. Чувство стыда.

Коля, мой сосед по парте, стал расталкивать меня. Оказалось, что я, сам того не заметив, скрючился, положил голову на парту и накрыл ее руками.

Он спросил, что происходит, но мне нечего было ему ответить. Я не знал и не понимал, что со мной случилось, но в одном я был уверен: я на себе прочувствовал животное желание Галины Николаевны причинить Серёге боль. Ее переполняла ярость, которую она кое-как смогла подавить.

Вряд ли это умозаключение покажется оригинальным. Весь класс видел, как она вспылила. Желание открутить голову взбесившему тебя человеку – нормально. Вся суть в том, что одноклассники увидели лишь внешнее проявление агрессии учительницы, а я же увидел то, как эта ярость выглядела внутри. Я видел поток образов, из которых складывалась душевная изжога Галины Николаевны.

Через несколько недель «приступ» повторился, но уже в другой ситуации и с другим человеком. Подобное стало происходить со мной все чаще. Поначалу лишь в моменты пиковых эмоциональных переживаний окружающих, а со временем и в более спокойных ситуациях.

Я не сразу смог осознать, что же это на самом деле. Попробую описать суть моей способности.

Понимаешь, мы мыслим образами, ассоциациями. Мысли не появляются в виде текста перед глазами. Если я произнесу слово «кошка», то в твоем сознании оно проявится целым калейдоскопом картинок, а не в виде набора букв.

Ты, скорее всего, вспомнишь ту рыжую кошку, что жила у тебя во дворе, когда ты была маленькая. Ты регулярно выносила из дома разную еду, чтобы ее покормить. Пару раз кошка даже дала тебе себя погладить. Ты не стала говорить об этом матери, ведь она тебе строго запретила трогать бездомных животных. Ты же в те редкие моменты, когда кошка проявляла к тебе благосклонность, испытывала чувство гордости, сопоставимое с тем, какое, наверное, испытает первый человек, установивший контакт с инопланетянами. Откуда я все это знаю? Ты же никогда никому не рассказывала об этой кошке. Вопрос, думаю, стал риторическим.

Возможно, что у тебя и сейчас есть кошка. Наряду с другими ее образ тоже будет частью реакции твоего сознания на ключевое слово. Трудно сказать, где заканчивается один образ, а где начинается другой. Получается что-то наподобие океана. Он един, но одновременно с этим состоит из множества капель.

Находясь рядом с кем-то, я получаю доступ к этому океану. Я могу парить над ним, словно чайка. Я могу нырнуть в него. Могу ощутить температуру воды своей кожей. Могу попробовать ее на вкус. Могу даже начать покачиваться на его волнах, если захочу, а могу и просто идти вдоль берега, рассматривая форму камней на мелководье. В какой-то момент я стал называть этот феномен погружением во Внутренний Океан. Мы говорим не просто о метафоре. Я действительно вижу водную гладь. Воспринимать сознание другого через этот образ оказалось наиболее удобным.

Думаю, что с такой способностью я мог бы стать отличным психологом. Я бы сразу видел пациента насквозь. Но, понимаешь, у меня всегда была еще одна особенность: я очень любил деньги. И я не хотел продешевить свой талант. Поэтому выбрал другой путь в жизни.

Вот так я и сделал свою головокружительную карьеру.

Разъясню суть на воображаемом примере. Представь, что я веду деловые переговоры с менеджером по снабжению. Скажем, женщиной средних лет с вечно надменным выражением лица, тщательно замазанными косметикой мешками под глазами и идеальным маникюром.

В определенный момент я по какой-то причине произношу слово «собака» (да, пусть будет именно это слово, раз мы до этого рассуждали о кошках). Уж поверь, умелый переговорщик сможет вписать любое слово в деловой контекст так, что оно не будет казаться странным или неуместным.

Разум женщины моментально отреагирует на это слово, а я в свою очередь увижу его реакцию. Ее Океан откроется мне. Я узнаю, что в возрасте семи лет она с ума сходила от овчарки по имени Рекс, живущей в квартире Марии Ивановны, соседки снизу. Еще бы, ведь в те времена по телевизору крутили сериал про полицейскую собаку той же породы. Любимые сцены девочки я тоже смогу разглядеть в ее Океане. Я даже смогу на своей коже почувствовать, как тот самый пес терся об ее руку мокрым носом, когда им с Марией Ивановной и Рексом случалось вместе ехать в лифте.

Эта информация может показаться тебе ненужной, но это не так.

Именно такие сведения и делают человека уязвимым. Позволяют понять, на что нужно надавить.