Третий сорт

Внизу было темно, сыро и неожиданно шумно.

Рынок жил на старой подземной станции — в огромном сводчатом зале, облицованном когда-то белой, а теперь бурой плиткой. На стенах сохранились обрывки древних надписей на каком-то мёртвом языке; прочесть их не мог никто. Между колоннами лепились лотки, будки, палатки из брезента и пластика, навесы из старых рекламных щитов. Под потолком висели гирлянды тусклых ламп, запитанных от кабелей, которые кто-то давно и очень аккуратно врезал в сеть улья. Между лотками на электрических спиралях стояли жаровни, и на них жарили что-то, о происхождении чего лучше было не спрашивать. Пахло горелым жиром, брагой, озоном и сыростью. Люди здесь говорили громко, смеялись, торговались и ругались. Здесь не было Ока.

Маркус всякий раз удивлялся этому, когда спускался: здесь, в темноте, среди беглых и списанных, люди звучали живее, чем наверху.

Продавали здесь всё. Самодельные фильтры, восстановленные картриджи, маски с чужих лиц. Ворованный V1 с ферм, просроченный V2 со складов, «Гигиену» поштучно. Дождевую воду в мятых бутылках: её собирали на крышах верхних ярусов и спускали вниз по старым трубам. Стоила она втрое дороже водопроводной, потому что прошла через небо всего один раз. Таблетки от кашля и таблетки, которые помогают не думать о кашле. Перебитые браслеты, чистые номера. Обручи всех поколений, шлейфы, контакты.

Гриц сидел в своей будке в дальнем конце зала, у четырнадцатой колонны. Будка была сварена из листов металла и изнутри обклеена старыми рекламными плакатами, с которых улыбались женщины с V1. Сам Гриц был старый, лысый, с жёлтой, как старая бумага, кожей, в которой глубокие морщины лежали поперёк лба, будто её когда-то сложили и разгладили. На руках у него был узор из белых шрамов — такие остаются у людей, которые много лет держали острое и не всегда удачно. Из левого уха торчала тугая капсула слухового аппарата, из-за которой он всегда говорил громче, чем нужно. Вместо намордника он носил на всю голову прозрачный колпак с собственным рециркулятором. Таких колпаков на дне не было больше ни у кого. Говорили, что Гриц — единственный в подземке, кто дышит, не думая о каждом вдохе. Говорили, что колпак ему подарили в Куполах. За что — не говорили.

Гриц менял искры на единицы. Официально это делали через государственный терминал: там за сто искр давали семь единиц, и каждая сделка ложилась в индекс. Гриц давал девять, и в индекс ничего не ложилось.

— Сколько? — спросил Гриц, не поворачивая головы. Из-под колпака голос звучал глухо, как из аквариума.

— Шестьсот.

Восемьсот были на всех. Его половина — четыреста, плюс двести, что остались с прошлой недели. Маме он сказал «восемьсот», потому что восемьсот звучало лучше.

— За шестьсот искр ты получишь пятьдесят четыре единицы, — сказал Гриц. — Что берёшь?

— «Вдох-3».

— «Вдох-3» сегодня шестьдесят.

— На прошлой неделе был пятьдесят два.

— На прошлой неделе был другой курс. — Гриц пожал плечами. — Курс, мальчик, как погода. Его не выбирают.

— Пятьдесят четыре, — повторил Маркус. — Больше нет.

Гриц помолчал, потом протянул сканер. Маркус приложил браслет, цифры на экране мигнули и обнулились. Кондор, Бык, Граф, новичок в жёлтом. Шпилька Чайки, двадцать сантиметров до неба. Три недели ночей — в одну коробку.

Гриц сунул руку под прилавок и выложил картридж — без коробки, со стёртой маркировкой и вмятиной на боку.

— Восстановленный, — буркнул он. — Но рабочий. Месяц протянет.

— Это не «Вдох-3».

— Это «Вдох-3», только им уже один раз дышали. — Гриц усмехнулся под колпаком. — Бери, пока я добрый.

Маркус взял. Выбора не было, и оба это знали.

Он уже повернулся уходить, когда взгляд зацепился за витрину сбоку от прилавка. Раньше её здесь не было. Под толстым стеклом на чёрном бархате лежали в ряд крошечные серебристые зёрна — каждое с ноготь мизинца, с тонкими, как волос, золотыми усиками.

— Нравится? — Гриц проследил его взгляд.

— Что это?

— Шунт. Прямой вход. — Гриц постучал жёлтым пальцем по колпаку там, где под ним был висок. — Без обруча. Зерно ставится сюда, под кость. Пятнадцать минут работы, хирург у меня свой. И ты там — целиком. Не наполовину, как сейчас с твоей ржавой короной, а целиком, каждой клеточкой. Видишь лучше, слышишь лучше, двигаешься быстрее. Обруч, мальчик, тебя притормаживает. Ты даже не знаешь насколько.

— Зачем мне это?

Гриц внимательно посмотрел на него, будто прикидывал, сколько тот стоит.

— Про Яму слышал?

Маркус слышал. Слышали все — но шёпотом, даже в Горизонте. Яма была где-то там, куда не вели ни карты Финча, ни трассы. Говорили, что вход туда находят только те, кого позвали. Там дрались. Не как на обычных аренах, где тебя выкидывает, если пропустишь удар. В Яме дрались до конца.

— За один бой в Яме платят больше, чем твоя мать заработает за год, — сказал Гриц. — За хороший бой — больше, чем за десять. Это я не про твои гонки, мальчик. Это я про настоящие деньги.

— С обручем туда не пускают?

— Не пускают. И не из жадности. — Гриц покачал головой. — Обруч что? Он пугливый. Пропустил удар — и он тебя выкидывает, бережёт. А шунт держит крепко. Боль вся твоя, сто процентов, до последней капли. И выкинуть тебя он не выкинет. Пока бой не кончится.

— А если проиграешь?

— А если проиграешь… — Гриц развёл руками. — Что с тобой там, то и тут. Шунт не разбирает, для него там и тут — одно и то же. Сердце останавливается. Мозг выгорает. Тихо, быстро. Говорят, даже не больно. Но так говорят те, кто не проигрывал.

Маркус слышал и об этом. О людях, которых находили на полках в их ячейках — без обручей, с крошечным свежим шрамом за ухом. С такими лицами, что санитары накрывали их, не дожидаясь сканирования. Говорили, что матери таких узнают своих детей только по браслету, потому что лицо уже не лицо, а что-то другое, чему нет названия.

— Сколько стоит? — спросил он и сам удивился, что спросил.

— Двести единиц. — Гриц улыбнулся, и улыбка у него была жёлтая, как кожа. — Если нет денег, можем договориться.

— Мне не надо, — сказал Маркус.

— Конечно, — легко согласился Гриц. — Никому не надо. Все так говорят. — Он отвернулся к своим плакатам. — Пока не прижмёт.

* * *

На обратном пути, у лифта первого яруса, Маркус увидел лежащего.

Мужчина лежал у стены возле дверей лифта, подогнув ноги, как спящий ребёнок. Немолодой, в робе фильтровального завода. Намордник валялся рядом. Видно, снял его сам: говорят, в последние минуты все снимают — кажется, что без маски станет легче. Лицо синевато-серое, рот и глаза приоткрыты, на губах засохла бурая пена, и от угла рта по подбородку тянулась тёмная полоса. Пальцы левой руки были скрючены, будто он пытался что-то поднять и не смог. Он умер не сразу. Он умирал здесь, у всех на виду, и никто не остановился.

Люди обходили его и переступали через ноги. Никто не останавливался. Молодая женщина с сумкой на плече брезгливо подобрала полу плаща, чтобы не задеть. Мужчина за ней прошёл, не опустив головы. Мальчишка лет двенадцати, в отцовском комбинезоне, обернулся и долго смотрел — пока мать не дёрнула его за рукав так, что он споткнулся. Око над дверями лифта смотрело на всё это красной точкой.

«Отдышался» — так это называлось. Слово короткое, почти ласковое. Будто человек долго бежал, устал, а теперь наконец отдышался.

Маркус тоже не остановился. Только чуть замедлил шаг и успел заметить синий заводской браслет на запястье. И руку — тонкую, с выпирающими косточками, совсем как у него самого. Через полчаса придут санитары, просканируют браслет, погасят номер и увезут тело вниз, на станции переработки. В Страте ничего не пропадало. «Бережливость — долг каждого».

Маркус старался не думать о том, что станции переработки делают с тем, что к ним привозят. Об этом на дне рассказывали шёпотом и всегда одинаково: «Мне говорил человек, который там работал». Ни один из этих людей ни разу не назвал себя. Говорили ещё, что V3 берётся оттуда — что его делают из того, что однажды уже было человеком. Маркус не верил. Маркус очень хотел не верить. Особенно по утрам, когда мама разрезала кирпич.

Пришёл лифт. Маркус втиснулся внутрь, где уже стояли человек тридцать, хотя на табличке было написано «24». Его прижали к стене чьей-то спиной. Рядом кто-то долго, со всхлипами, кашлял в маску, и все вокруг делали вид, что не слышат. В лифте никто ни на кого не смотрел. Посмотришь — значит, увидишь. А увидишь — придётся что-то с этим делать.

Он сжимал в кармане картридж, и ему казалось, что намордник дышит тяжелее обычного.

* * *

Лёгкое приняло картридж с тихим щелчком. Маркус закрыл крышку, нажал кнопку сброса, и жёлтый индикатор погас. Секунду ничего не происходило. Потом в глубине короба загудело, зашелестело — и свист пропал. Фильтр задышал ровно и глубоко, как здоровый спящий человек.

Дома было пусто и непривычно тихо. Маркус лёг на верхний ярус и попытался уснуть: днём надо было спать, ночью был Горизонт. Сон не шёл. Он смотрел в потолок и думал о маяке и чёрном фонаре, который никогда не горел. О слове, которого больше нет. О том, как мама сначала посмотрела на Око и только потом на него.

Инженер. Тот, кто придумывает, как устроены вещи.

Если отец придумывал, как устроены вещи, почему он не придумал, как им жить? Почему ушёл? И куда вообще можно уйти из Страты, если Страта везде?

Потом он всё-таки уснул, и ему снилось море.

* * *

В восемь вечера он забрал Лию. Дома она первым делом подошла к лёгкому, встала под ним на цыпочки и долго слушала.

— Не свистит, — сказала она.

— Не свистит, — согласился Маркус.

Она улыбнулась. Улыбалась Лия редко и осторожно, будто боялась, что улыбку отнимут. Ради этой улыбки, подумал Маркус, можно было бы отдать Грицу и тысячу искр. И десять тысяч. Вообще всё.

Они съели её кирпич пополам, хотя она отказывалась. Потом сидели на маминой кровати и смотрели в окно, где в мути медленно, как рыбы, плыли огни.

Лия спросила, есть ли там собаки. Маркус сказал, что есть. Лия спросила, можно ли их гладить. Маркус сказал, что можно и что они тёплые. Потом Лия наклонилась к самому его уху и прошептала:

— А правда, что там можно говорить всё, что хочешь, и никто ничего не сделает?

— Правда, — прошептал он в ответ.

Лия подумала и покосилась на красную точку под потолком.

— А почему здесь нельзя?

Маркус не нашёлся, что ответить. Он подумал о Бо, который орал на чаек. О том, что там Бо смелый, а здесь, наверное, такой же, как все: идёт по галерее в наморднике и молчит. Потому что каждое слово стоит воздуха. Потому что Тобиас из 41-17 сказал: «Ну я же скоро».

В десять Лия уснула.

В полночь начался ночной тариф. Обруч лежал под подушкой. В час ночи Финч и Бо будут ждать на Северном плато — Финч там что-то нашёл. Маркус достал обруч, подержал в руках, чувствуя холодок контактов, и положил обратно.

«Дождись меня», — сказала мама.

Он сел на мамину кровать и стал ждать.

* * *

В час ночи её не было.

Это было нормально. Приём у Ортисов, двести гостей. После таких приёмов смену не отпускают, пока не вымыта последняя тарелка, последний сток, последняя мусорная шахта. Потом санитарная камера, переодевание, контроль. Потом лифт вниз, до линии мути. Потом магнитка через полгорода. Потом ещё лифты — и всё это со сменой вагонов и пересадками, где никогда не совпадает расписание.

Её дорога домой была длиннее, чем дорога на работу. В два с половиной часа она укладывалась только утром, когда поезда шли пустыми. Ночью магнитка ходила редко, и в вагонах ехали такие же, как она: те, кто мыл чужие бассейны и выносил чужой мусор.

В два её не было.

Маркус набрал её номер на браслете. Браслет помолчал и мигнул жёлтым: «Абонент вне зоны доступа». Это тоже было нормально. В Куполах была своя сеть, для своих. Мама говорила, что, как только лифт поднимается над чертой, её браслет немеет, как кирпич.

В три её не было.

Он набирал ещё и ещё. Браслет мигал жёлтым. Маркус ходил по проходу между кроватями — два шага туда, два обратно, — останавливался у окна. Муть за окном была такая же, как всегда, огни плыли, как рыбы. Внизу прошла магнитка, и стекло мелко задрожало.

Он думал о салфетке, сложенной вчетверо, бурой, с тёмными прожилками. О том, как мама глотала кирпич — медленно, будто горлу больно. О том, как она вдохнула запах его волос. Будто запоминала. Думал о светёлке: двенадцать минут, и это в её лучший день, а сегодня она шла туда после двенадцати часов на ногах.

Думал о мужчине у лифта — с синим браслетом, скрюченными пальцами и бурой пеной на губах. О мальчишке, который обернулся. О матери, которая дёрнула его за рукав так, что он споткнулся.

Он заставил себя перестать думать.

В четыре её не было.

Лёгкое дышало ровно и глубоко, как здоровый спящий человек. Оно было рассчитано на троих. Лия спала на нижнем ярусе, свернувшись, и дышала тихо, без присвиста. Маркус сидел на тонком матрасе маминой кровати, который пах мамой, и смотрел на часы над дверью.

04:28.

04:29.

Ночной тариф кончился. Где-то в стенах щёлкнуло: улей переходил на дневную сетку. Индикаторы лёгкого чуть притухли.