Третий сорт

Майкл Стронг

Третий сорт

Глава 1

Третий сорт

Шпилька Чайки

На семнадцатом километре машина справа вспыхнула.

Маркус заметил это краем глаза. Синий болид Кондора задним колесом зацепил бортик — и его закрутило. Он дважды перевернулся через крышу, высекая из белого камня искры, и его выбросило через ограждение в пустоту. Секунду машина висела над морем и медленно поворачивалась, как брошенная игрушка, а на её днище горело солнце. Потом она пошла вниз, к чёрным скалам в пене, и пропала из виду.

Внизу ударил столб воды.

Маркус не стал смотреть, как он оседает. Он смотрел на дорогу.

Дорога шла по самому краю скалы. Серпантин вился, нырял в короткие тоннели, выскакивал на свет и снова прижимался к обрыву. От обрыва его отделял только низкий бортик из белого камня. За бортиком было метров сто пустоты, а дальше море — огромное, синее, у горизонта почти чёрное, в белых гребешках. Солнце лежало на воде золотой дорожкой. Пахло солью, нагретой сосновой смолой и жжёной резиной. Береговой серпантин: семнадцать поворотов, два тоннеля и Шпилька Чайки перед самым финишем.

Со старта ушли четырнадцать машин. Осталось шесть.

— Фалькон, у тебя Граф на хвосте, — сказал в ухе Финч, сухо и быстро. — И Бык слева, корпус в корпус. Они работают вдвоём.

— Бык тебя не догонит, — перебил Бо. — У него правое переднее с задирами, я смотрел запись квалификации. Он на торможении всегда уходит влево, потому что боится правого борта. Заставь его тормозить в повороте — он сядет на камень.

— Бо, помолчи, — сказал Финч.

— Сам помолчи. Я этого ублюдка три заезда смотрю.

В полированном боку внедорожника, как в зеркале, отражалась машина Маркуса и он сам за рулём: широкие плечи, сухие длинные мышцы предплечий, кожа, тронутая ровным загаром, выгоревшие почти до белого волосы, перехваченные на лбу тонким ремешком, узкое лицо, тёмные глаза, бровь с маленьким белым шрамом. Он выглядел так, как выглядит человек, которому всё удаётся: спокойно и чуть насмешливо. Такого оборачиваются проводить взглядом.

В зеркале заднего вида висела серебристая морда Графа.

— Коробочка, — сказал Финч. — Бык прижмёт тебя к бортику, а Граф тем временем пройдёт по внутренней. Классика.

— Да разнеси ты этого ублюдка! — заорал Бо так, что в ухе затрещало. — Он же корова! Тормозни, пропусти — и в зад ему, в зад!

— Не вздумай, — сказал Финч. — Бык вдвое тяжелее. Это не ты его разнесёшь, а он тебя.

Чёрный бок качнулся и ударил.

Удар отдался в зубах, в позвоночнике, в рёбрах, и на секунду потемнело в глазах. Машину отбросило вправо, к бортику. Камень мелькнул у самого колеса, колпак диска с визгом чиркнул по ограждению. Внизу, в ста метрах, прибой бился о скалы.

Бык отошёл на метр и ударил снова.

На этот раз Маркус был готов. Он тормознул — коротко и зло, — и Бык промахнулся и пронёсся мимо. Тяжёлый нос внедорожника качнулся вправо, в пустоту, туда, где только что была красная машина. Бык выкрутил руль, чёрная машина вильнула задом и удержалась на дороге — но правым колесом всё-таки зацепила камень.

— Вот! — торжествующе заорал Бо. — Вот! Я же говорил!

А сзади уже налетал Граф.

Удар пришёлся в бампер. Маркуса бросило на руль, ремень врезался в грудь. Машина пошла юзом, и мир крутанулся: скала, море, небо, скала. Маркус ловил руль, а руль вырывался из рук, как живой. Это длилось вечность, а может, полсекунды. Потом колёса снова схватили асфальт, и машина выровнялась. От угла лобового стекла побежала трещина.

— Живой? — спросил Финч, впервые без своей сухости.

— Живой.

— Тоннель. Через двести метров. После выхода сразу излом, сто двадцать метров, не больше.

Тоннель хлопнул по глазам темнотой. Рёв двигателей ударил в стены и вернулся вдвое громче, огни на сводах слились в одну белую нить. В темноте кто-то закричал по общей связи. Потом скрежет, удар — и сзади полыхнуло рыжим: двое из шести не поделили полосу. Маркус не обернулся.

Из тоннеля их вылетело четверо: Маркус, Бык, Граф и какой-то незнакомец в жёлтом, номер одиннадцать.

Впереди была Шпилька Чайки — поворот почти на сто восемьдесят градусов вокруг одинокой скалы, на которой всегда сидели чайки. Самое узкое место трассы и самое красивое. На записях Шпильки, которые потом крутили по всем экранам, люди ставили на паузу кадр, где машины зависают на внешнем радиусе над обрывом, и разглядывали его, как картину.

Бык шёл по внешней, Граф по внутренней, а Маркус оказался ровно между ними. Это и была коробочка.

— Фалькон, — очень тихо сказал Финч. — Оба не тормозят, если видят, что ты тормозишь.

— Он врёт, — сказал Бо. — Граф тормозит. Граф всегда тормозит первым, он трус, я смотрел его шесть заездов. Он ударит, а потом испугается и сбросит. Он не пойдёт с тобой в поворот на такой скорости. Никогда не пойдёт.

Маркус знал.

Перед Шпилькой тормозят все. Это закон, это физика. Он тормозить не стал. Он выжал газ, и красная машина рванула вперёд — в щель между чёрным и серебристым, куда не пролезла бы и ладонь. Бык качнулся к нему, чтобы зажать. Граф качнулся тоже — и в последний момент сбросил.

Полсекунды. Этого хватило.

Чёрный внедорожник и серебристый болид встретились там, где только что была красная машина.

Раздался звук, будто лопнул железный шар. В зеркале Маркус увидел, как чёрное и серебряное сплелись, вздыбились и пошли через бортик. Белый камень брызнул крошкой, чайки с криком сорвались со скалы. Две машины, сцепленные, как в объятии, медленно перевалились через край и ухнули вниз.

Маркус вошёл в поворот на скорости, на которой в Шпильку не входил ещё никто.

Задние колёса отпустили дорогу. Машина пошла боком — плавно, широко, к самому краю, туда, где кончался асфальт и начиналось небо. Пена прибоя внизу была ближе, чем когда-либо. В метре от его лица зависла чайка и удивлённо раскрыла клюв. Он чувствовал, как правое заднее колесо идёт по самой кромке и как под ним крошится край.

Потом он выровнял машину и выстрелил из поворота, как камень из рогатки.

Жёлтая машина номер одиннадцать вошла в Шпильку следом и не вышла. «Новичок, — подумал Маркус. — Новички всегда повторяют одни и те же ошибки».

Финишная прямая вела к маяку на мысе. Над финишем висела арка из живых цветов, синих и жёлтых. Маркус пролетел под ней, и в воздух взлетели лепестки.

— Фа-а-алько-о-он! — ревел Бо так, что звенело в ухе. — Ты их обоих! Обоих сразу! Я же говорил, Граф — трус!

— Двадцать сантиметров, — сказал Финч, и по голосу было слышно, что он улыбается. — От колеса до края было двадцать сантиметров. Я посчитал.

Голос комментатора назвал его имя. Победа. Пятьсот призовых, ещё двести за рекорд Шпильки и сотня за то, что финишировал один.

Маркус остановил машину, откинулся на спинку и закрыл глаза. Руки дрожали, сердце колотилось где-то в горле. Солнце грело веки изнутри, оранжевым. Маркус оставался в болиде, пока не перестало трясти.

* * *

Потом они сидели на камнях у подножия маяка и ели персики.

Персики продавала с тележки у дороги старуха в соломенной шляпе. Они были тёплые от солнца, тяжёлые и такие спелые, что сок тёк по пальцам, по подбородку и капал на штаны. Бо съел пять и потянулся за шестым. Финч ел аккуратно, над ладонью, как будто экономил. Маркус ел медленно и держал каждый кусок во рту, пока тот совсем не таял.

Познакомились они три года назад, на гонках, на ночной трассе в пустыне. Маркус взял третье место в первом же своём заезде. Финч и Бо приехали последними из последних. Точнее, Бо не приехал вовсе: он вошёл в поворот на скорости, которую выбрал сердцем, и остался в песке вместе с машиной. Финч доехал — на трёх колёсах и с таким отставанием, что над ним смеялись даже судьи.

А потом, в ту же ночь, они нашли его сами.

— Слушай, — сказал Финч. — У тебя талант.

— У меня третье место.

— У тебя талант, — повторил Финч. — Ты проехал двенадцатый поворот на скорости, до которой там не доезжает никто, и даже не сбросил. Я смотрел запись четыре раза.

— А я смотрел на других, — сказал Бо. — Знаешь, почему мы проиграли? Не потому, что плохие гонщики. Потому что ехали вслепую. Ты про остальных ничего не знаешь, ты просто быстрый. А быстрый без головы — это покойник с красивой машиной.

Так они и поделили дело.

Финч рисовал карты. Он знал каждую трассу на память, каждый поворот, каждую яму, каждый метр асфальта отсюда до пустыни, и на тренировках проходил маршрут вместе с Маркусом, поворот за поворотом, пока ноги не запоминали торможение раньше головы. Иногда Финч заставлял его ехать с закрытыми глазами и вслух называть, где следующий излом. Иногда — ехать в темноте, по памяти, на слух.

Бо собирал сведения о соперниках. Он смотрел их заезды, запоминал, кто как тормозит, кто боится правого борта, кто срезает, кто покупает второе место и сколько за это платит. Он знал привычки всех, кого можно было встретить на старте, и половину тех, кого встретить было нельзя. А в гонке он садился на связь и говорил в ухо то, чего не было ни в одной карте.

Штурманом он был лучше Финча. Финч считал, и считал точно, но считал долго. Бо не считал вовсе. Бо просто знал.

Несколько раз в неделю они выходили на старт и брали искры с призовых. В остальные ночи тренировались.

Призовые делили так, как придумал Финч: половина гонщику, по четверти на каждого штурмана. Маркус каждый раз предлагал делить поровну. Они каждый раз отказывались, и Бо говорил:

— Малыш, ты тут единственный, кто рискует. Мы только карту держим.

— Совет, — сказал Бо, вытирая бороду, — это сборище жирных крыс. Сейчас я скажу громко. Слушайте все.

Он поднялся на камень, сложил ладони рупором и заорал в небо:

— СОВЕТ — ЖИРНЫЕ КРЫСЫ! ЧТОБ ВЫ ПОДАВИЛИСЬ СВОИМИ ПЕРСИКАМИ!

Чайки обиделись и улетели. Больше ничего не произошло.

— Полегчало? — спросил Финч.

— Немного. — Бо тяжело опустился обратно. — Каждый раз немного. Если б не это, я бы давно кому-нибудь шею свернул. Там.

Он мотнул головой куда-то неопределённо — то ли за море, то ли сквозь землю. Никто не стал уточнять.

Маркус смотрел на маяк. Белый, старый, с облупившейся краской, а наверху чёрный фонарь, который никогда не горел. Маяка не было ни на одной карте. Финч нашёл его полгода назад, когда искал объезд, и с тех пор трасса шла сюда, а финиш поставили у его подножия. Маркус любил это место, сам не зная почему. Здесь ему было спокойно, будто он когда-то уже бывал здесь — давно, в детстве, которого не было.

— Знаешь, кто его поставил? — спросил Финч, проследив его взгляд.

— Кто?

— Никто не знает. Его нет ни в одном реестре, ни в одной описи. Говорят, такие места ставили для себя инженеры. Строили дороги, мосты, города, а себе тихонько оставляли тайные уголки, про которые больше никто не знает.

Маркус медленно повернулся к нему.

— Кто?

— Инженеры. — Финч посмотрел на него поверх очков. — Ты что, не знаешь, кто такие инженеры?

— Знаю, — соврал Маркус. И тут же спросил: — А кто?

Бо хохотнул. Финч подумал и поправил очки.

— Люди, которые придумывают, как устроены вещи. Не делают их, а придумывают. Вот эта дорога. Этот маяк. Машина, на которой ты едешь. Сначала кто-то понял, как всё это должно работать, — это и был инженер. Раньше их было много. Потом, говорят, их всех забрали наверх, и слово потихоньку исчезло. Нет людей — нет и слова. — Он помолчал. — Там, внизу, его вообще лучше вслух не говорить. Я бы не стал.

Маркус ничего не ответил. Он смотрел на маяк, на его чёрный мёртвый фонарь, и чувствовал, как в груди медленно и неловко что-то поворачивается — как ключ в давно не открытом замке.

Это слово он уже слышал. Один раз, очень давно.

— Ладно, ребят, — сказал он. — Мне пора. Ночной тариф заканчивается.

— Опять? — скривился Бо. — Только сели.

— Тариф, — повторил Маркус.

— Тариф, — эхом отозвался Бо, и в его голосе было столько всего сразу, что спорить никто не стал.

— Завтра в час ночи, — сказал Финч. — Северное плато. Я там кое-что нашёл. Ты должен это увидеть.

— Буду.

Маркус встал, отряхнул штаны от песка и пошёл вверх по склону, к дороге. Бо что-то крикнул ему вслед, Финч засмеялся. Шумело море, ветер был тёплый и пах солью. На середине склона Маркус обернулся. Золотая дорожка на воде, белый маяк, чёрный фонарь. Он вдохнул так глубоко, что заболело под рёбрами, будто хотел унести этот воздух с собой.

А потом всё погасло.

* * *

Темнота.

Не та, что в тоннеле, — живая и быстрая. Эта была густая, неподвижная, и она пахла. Пахла кисло и тепло: телами, старым силиконом, сыростью, которая десятилетиями жила в бетоне. Этого запаха Маркус никогда не замечал — кроме первых секунд. В эти секунды он замечал всё.

Голова гудела, виски ломило там, где в кожу впивались контакты. Во рту стоял вкус персика, сладкий и густой, и его медленно смывала собственная слюна — пресная, с привкусом железа. Живот скрутило: тело вспомнило, что последний раз его кормили вчера в семь вечера. Там он съел три персика. Здесь не ел ничего.

Он лежал на спине на верхнем ярусе двухъярусной кровати и долго смотрел в потолок, до которого можно было дотянуться рукой. Потолок был серый, в разводах конденсата. В одном месте разводы складывались в лицо. Маркус дал ему имя ещё в детстве, лет в пять, а потом забыл. Ноги, которые только что вжимали педаль в пол на краю обрыва, затекли и не слушались. Руки, которые держали руль, были тонкие, с выпирающими косточками на запястьях. Он поднял одну и посмотрел на неё в темноте, как на чужую.

Маркус медленно стянул с головы обруч.

Обруч был первого поколения — из тех, что делали в самом начале, чуть ли не вручную, когда Горизонт ещё называли дорогой игрушкой для тех, у кого есть свободное время. Толстая металлическая дуга, шестнадцать широких контактов на вытертой до блеска коже, шершавый разъём под шлейф. Он грелся так, что на лбу оставался красный след, и пах горячим пластиком. Два контакта были оплавлены, один подводил и иногда щёлкал в виске, как статикой. Маркус купил его в подземке два года назад за сорок единиц и с тех пор ни разу не пожалел. Точнее, жалел каждую ночь. Но другого у них не было и не будет.

Фалькон остался там, у маяка. Здесь был Маркус. А для Государства и того меньше — М3007.

* * *

Горизонт.

Так назывался мир за обручем. Туда уходили семеро из каждых десяти, кто хоть раз надевал венец: кто-то на час после смены, кто-то на всю ночь, а кто-то насовсем.

Обруч не показывал картинку. Обруч её делал.

Это трудно объяснить тому, кто ни разу не надевал венец, и не требует объяснений тому, кто надевал. Если мозг чувствует — значит, чувствует и тело. Маркус знал вкус персика, потому что у него во рту был персик: тёплый, волокнистый, с косточкой, которую он потом выплюнул в траву. Знал запах горячей смолы, потому что этот запах стоял у него в носу. Знал, как саднит рассечённую бровь и как ноют пальцы после поворота, потому что кожа и пальцы болели по-настоящему.

Горизонт был огромен. Там были горы и моря, леса и пустыни, города с улицами, по которым ходили без масок. На площадях били фонтаны, в кафе за столиками на тротуаре сидели люди и пили что-то холодное из высоких стаканов. Там водили машины, летали на планерах, ныряли, строили дома и сажали сады. До конца его не изучил никто; говорили, что он растёт быстрее, чем его успевают исследовать.

Друзей своих Маркус не видел никогда.

Ни лиц, ни голосов, ни настоящих имён. Три года назад он познакомился с двумя людьми, с которыми с тех пор проводил каждую вторую ночь, и всё, что он о них знал, он знал с их слов. Финч мог оказаться стариком из соседнего улья. Бо мог оказаться худой девчонкой с фабрики брикетов, и Маркус даже не смог бы этому удивиться, потому что удивляться было нечему: он не знал, как Бо выглядит.

Так было заведено, и это было единственное правило, которое в Горизонте соблюдали все. Там не спрашивали, кто ты. Считалось, что человек имеет право хотя бы в одном месте на свете быть только тем, кем сам себя назвал.

Фальконом (Соколом) он тоже назвался сам. Ему было двенадцать, и он ещё верил, что имя что-то решает. Перебрал десятки — громких, коротких, злых, — пока не остановился на слове, от которого пахло высотой: птица, которая поднимается выше всех и бьёт сверху. Выше мути. Выше черты. Выше самих Куполов.

Теперь он знал, что выше Куполов не живёт ничего. Но имя не сменил. Имя было единственным, чего у него не могли отнять ни Государство, ни Око, ни Серые. Внизу у него был номер — выданный. Там было имя — выбранное. Разница оказалась больше, чем он думал в двенадцать лет.

На этом и жила их тройка. Финч рисовал карты: каждая новая тропа, каждый найденный водопад, пещера или брошенный город, которых ещё не было в общем атласе, приносили искры — валюту Горизонта. Бо собирал сведения о тех, с кем предстояло ехать. А Фалькон выходил на старт.

А ещё в Горизонте можно было умереть — и не умереть.

Кондор, Бык, Граф и новичок в жёлтом остались там, под Шпилькой, в скалах. Сейчас все четверо лежали в таких же ячейках, как эта, их рвало в подставленные тазы, а головы раскалывались так, что хотелось выть. Так в Горизонте умирали: обруч выкидывал тебя рывком, как пробку из воды. Шесть часов отката — и можно входить снова. Никто никуда не девался. Никогда.

Только у шунта, говорили в подземке, правила другие.

И было в Горизонте ещё одно — важнее моря, персиков и гонок. Там можно было говорить. Можно было крикнуть в небо что угодно: про Совет, про Купола, про цену воздуха, про то, куда увозят тех, кто отдышался на лестнице. Никто не знал, кто ты, — ни по лицу, ни по голосу, ни по номеру, потому что номеров там не было. Там был Бо, который орал на чаек, был Финч в круглых очках и был Фалькон, прошедший Шпильку в двадцати сантиметрах от неба.

Говорили, что даже Совет не может заглянуть в Горизонт: анонимность зашита в самое его сердце, так глубоко, что не выковырять. Говорили и обратное: Совет видит всё, просто пока ему выгодно не смотреть. Маркус не знал, кому верить. Бо верил первым. Финч, кажется, не верил никому.

В углу под потолком светилась красная точка.

Око. Чёрная полусфера размером с кулак, вмурованная в бетон. Такие были в каждой ячейке каждого улья, на каждом ярусе, в каждом лифте и на каждой галерее. Око не мигало и не спало. Оно слушало. Не всё подряд — разобрать сто миллионов голосов разом не смог бы и Совет. Логичнее Око было бы назвать Ухом, потому что оно не смотрит, а слушает, но в народе почему то закрепилось именно такое название. Око было как сторожевой пёс: знало несколько сотен слов, от которых просыпалось, и несколько тысяч, от которых делало пометку. А дальше пометки собирались, складывались и однажды превращались в стук в дверь. Пометки ложились в индекс лояльности. Индекс хранился в браслете, рядом с номером, и от него зависело всё: сколько тебе нальют воды, какой продадут кирпич, возьмут ли на работу, пустят ли в лифт. Скажешь под Оком не то — индекс поползёт вниз. Скажешь совсем не то — придут Серые.

Серых Маркус видел один раз, три года назад. Они пришли за соседом из 41-17, дядькой Тобиасом, весёлым и вечно небритым. Тобиас выпил браги, которую в подземке гнали из гидропонных очистков, и пошутил в лифте. Что именно он сказал, потом никто не мог вспомнить: какую-то глупость про Совет и про то, чем пахнет в Куполах. Через сорок минут пришли Серые — четверо, в глухих серых шлемах без лиц, с электрическими дубинками на поясе. Тобиас не сопротивлялся. Он только оглянулся в дверях на жену и сказал: «Ну ты чего, Мира. Ну я же скоро». Больше его никто не видел. Через неделю Миру с детьми переселили ярусом ниже, ещё через месяц в их ячейку въехали другие. Говорили, что она просила вернуть хотя бы браслет. Ей не вернули: браслет — собственность Государства.

После этого на сорок первом стали говорить ещё тише.

Лёгкое хрипело.

Маркус услышал его не сразу, но, услышав, уже не мог перестать слышать. Свистящий вдох, булькающий выдох. И снова вдох.

Лёгким называли домашний воздушный фильтр — большой короб из мутного пластика на стене над маминой кроватью. Он втягивал воздух через нижнюю решётку, прогонял через три слоя картриджей и выдыхал через верхнюю, чуть тёплым, с привкусом озона. Пластик был серый, шершавый, переплавленный, наверное, уже в сотый раз: нового пластика не делали двести лет, делать было не из чего. На коробе горели два индикатора. Зелёный значил, что фильтр работает. Жёлтый — что картридж выработан на девяносто процентов. Жёлтый горел пятый день.

«Если лёгкое свистит, значит, через неделю засвистит у тебя в груди», — говорила мама. Это была не поговорка. Это была медицина.

Часы над дверью показывали 04:29. Через минуту кончался ночной тариф. Днём электричество стоило втрое дороже, и днём в их ячейке не горело ничего, кроме лёгкого, которое выключать было нельзя. Поэтому Маркус и уходил в Горизонт по ночам — с полуночи до половины пятого, когда обруч ел втрое меньше. Поэтому и знал, что ровно через минуту…

04:30. Внизу скрипнула кровать.

Мама вставала в половине пятого. Всегда.

* * *

Ячейка у них была типовая, «С-12». Двенадцать квадратных метров. Архитекторы Страты, люди безусловно талантливые, вписали в них жизнь трёх человек и ещё оставили немного места для воздуха.

У одной стены стояла мамина кровать — узкая, на металлических ножках, с тонким матрасом. Под ней хранилось всё, чем владела семья: два пластиковых ящика с одеждой, коробка с бумагами и коробочка поменьше, мамина, которую трогать было нельзя. У другой стены стояла двухъярусная кровать: наверху Маркус, внизу Лия. Проход между кроватями был ровно на одного человека. Чтобы разминуться вдвоём, одному приходилось прижаться к стене и выдохнуть.

У окна откидывался на двух шарнирах стол, рядом стояли два табурета, которые на ночь ставили один на другой. Дальше шла ниша-кухня: кран, металлическая раковина размером с миску, плитка на одну конфорку и шкафчик над ней. Под раковиной стоял бак на тридцать литров с краником. За пластиковой дверцей прятался туалет, тесный, как шкаф: унитаз без бачка, с ручной педалью смыва и счётчиком, который за каждое нажатие списывал плату с браслета.

Душа не было.

Душ был легендой, вроде солнца. Маркус знал, что это такое: вода льётся сверху сразу на всё тело, много воды, просто так. Однажды в Горизонте он стоял под водопадом и понял, что это, наверное, похоже. Здесь мылись салфетками. На человека в сутки полагалась одна — плотная, влажная, пропитанная чем-то едким, в серой упаковке с маркировкой «Гигиена-3». Ею протирали лицо, потом шею, руки, подмышки, потом всё остальное — в строгом порядке, сверху вниз, чтобы хватило. Раз в неделю выдавали ещё одну, для головы. Использованные салфетки не выбрасывали: их сушили на верёвке над плитой и сдавали в пункт приёма, где за двадцать штук давали полъединицы. Салфетки стоили дешевле воды. Всё стоило дешевле воды.

Над столом висел потрёпанный календарь смен, исчерканный маминым почерком. Рядом был прилеплен рисунок Лии, единственное яркое пятно в ячейке: жёлтый круг с лучами над синей полосой. Солнце над морем. Маркус рассказал ей про море, и она нарисовала. Солнца она никогда не видела, но нарисовала правильно.

И было окно.

Окно было гордостью ячейки: тройное, наглухо загерметизированное, сорок сантиметров на шестьдесят. Во многих ячейках окон не было совсем. Мама говорила, что за окно они переплачивают пятнадцать единиц в месяц и что оно того стоит.

Маркус спустился, стараясь не задеть Лию, и подошёл к окну.