Третий сорт

Снаружи, как всегда, была муть — густая, желтовато-бурая, похожая на воду, в которой полоскали грязную тряпку. В ней тонули соседние ульи. Метрах в двадцати ещё угадывался контур Улья-714-Б с бесконечными рядами крошечных окон, а дальше всё растворялось. В мути плавали огни — синие, красные, белые, — и свет рекламы расползался по ней, как кровь в воде. Где-то внизу прошла магнитка, поезд на магнитной подушке. Ни день, ни ночь. В Котловине не было дня и ночи — было только время смены и время между сменами.

Ульями их называли все, даже те, кто их строил. На табличках, в документах и в сводках Совета они значились Вертикалями: «Вертикаль-714», «Вертикаль-715». Но вслух «вертикаль» не говорил никто. Говорили «улей». Потому что так оно и было: огромные башни по триста ярусов, и в каждой сто тысяч человек, слепленных в ячейки, как личинки в соты. Все жужжат, все работают, все кормят тех, кто наверху.

Между ульями не было улиц.

Точнее, они были — внизу, под мутью, там, где стоял бетон основания и старые рассыпавшиеся дома, — но ходить по ним было нельзя. Воздух у самой земли был гуще всего, там он не проветривался никогда: тяжёлое оседало и лежало. На уровне первого яруса сквозь фильтры дышалось так, что через час начинала болеть грудь.

Поэтому между ульями ездили. Магнитка шла в закрытых трубах над землёй, в которых воздух гоняли вентиляторы. Она соединяла ульи с заводами, фабриками, фермами и всем остальным, где работали люди. Внутри было тесно, тепло и всегда пахло влажной пылью. Стоил проезд по-разному: до заводов дешевле, потому что туда ехали на смену, до жилых ульев дороже.

Детство Маркуса прошло не во дворе. Дворов не было. Были галереи, шлюзы, лифты и трубы магнитки. Он ни разу в жизни не играл на земле.

Ярус определял всё. Чем ниже, тем беднее. Так было устроено, и все это знали, как знают, что вода течёт вниз.

С первого по сотый ярус было дно. Здесь жили те, кто стоял у конвейеров, чистил коллекторы и работал на станциях переработки. Здесь ели V3 и пили воду, которую прогнали через станции раз двадцать. Здесь фильтры меняли реже, чем полагалось, и люди отдыхивались чаще, чем хотелось бы. Сорок первый ярус, где жил Маркус, был серединой дна.

Со сто первого по двухсотый жили люди получше: бригадиры, техники, мастера смен, мелкие служащие. Там ели V2, а по праздникам V1. Там были ячейки «С-20» и «С-30» — с душевой кабиной и разрешёнными двумя минутами воды в день. Ещё выше, за двухсот пятидесятым ярусом, почти наверху, жили контролёры, учётчики, офицеры Серых. Там ели V1 каждый день и, говорят, раз в месяц получали по карточке настоящее яблоко. Одно.

Где-то на высоте двухсот шестидесяти ярусов проходила линия мути.

Иногда её можно было разглядеть снизу, если очень повезёт с ветром. Высоко-высоко, на самом пределе зрения, бурая взвесь вдруг обрывалась ровной горизонтальной чертой, будто кто-то провёл по небу линейкой. Ниже черты была Котловина: муть, ульи и сто миллионов человек. Выше были Купола.

Купола начинались выше двухсот восьмидесяти ярусов. Там ульи сужались и заканчивались огромными прозрачными полусферами, похожими на мыльные пузыри, надутые на макушках бетонных башен. Выше мути, под чистым небом. Там, говорили, по утрам всходит настоящее жёлтое солнце, и его видно сквозь стекло. Там квартиры огромные квартиры по 120 квадратных метров. Там прямо на ярусе, в земле, растут деревья, есть прогулочные аллеи, сады, бассейны, ручьи. Там едят мясо — настоящее, с костями, — хлеб, который пекут каждое утро, рыбу, сыр, фрукты, ягоды. Там дышат без фильтров.

Маркус только что видел солнце. Оно лежало на воде золотой дорожкой.

— Опять до самого тарифа? — тихо спросила мама у него за спиной.

Она уже натянула серый рабочий комбинезон с нашивкой агентства «Чистый дом» на груди и стянула волосы в тугой узел. На лице у неё не было ни сна, ни чего-либо ещё. Только усталость, такая давняя, что стала чертой лица, как форма носа.

Мама была худая, но не слабая: плечи широкие и жёсткие от работы, руки с узловатыми пальцами и кожей, которая уже не разглаживалась, а лежала складками, как на стираной плёнке. Волосы она стригла коротко, и седина пошла у неё неровно, полосами, будто её провели кистью и не довели до конца. Ей было тридцать девять. На дне тридцать девять выглядит как пятьдесят, и она это знала, и никогда об этом не говорила.

В половине пятого она вставала не потому, что так было принято.

До работы она добиралась два с половиной часа. Лифт вниз, через сорок ярусов, с пересадкой на тридцатом. Галерея до станции магнитки, восемь минут быстрым шагом. Магнитка до узла у седьмого улья — сорок минут в вагоне, где сидят плечом к плечу и никто не смотрит друг на друга. Пересадка. Ещё двенадцать минут до подножия Улья-702. А потом служебный лифт наверх, двести восемьдесят ярусов, с остановками и с таким давлением в ушах, что нужно глотать. И только потом — санитарная камера, пар, ультрафиолет, чистый комбинезон.

Два с половиной часа туда. Два обратно. Пять часов дороги за восемь часов работы.

— Я выиграл, — так же шёпотом ответил Маркус. — Восемьсот искр.

Мама помолчала. Потом протянула руку и быстро тронула его за щёку, будто проверяла, тёплый ли.

— Ты молодец.

— Сегодня схожу вниз. Поменяю картридж.

Мама поняла, куда это «вниз». Она посмотрела на лёгкое, послушала его хрип, потом взглянула на красную точку Ока в углу и ничего не сказала. А потом закашлялась.

Кашель появился у неё недели три назад. Сначала короткий, сухой, по утрам. Теперь он стал глубже, словно шёл из такого места внутри, куда кашлю ходить нельзя. Мама отвернулась, достала из кармана салфетку, прижала ко рту и долго кашляла, согнувшись и держась свободной рукой за край стола. Потом выпрямилась, быстро сложила салфетку вчетверо и сунула обратно в карман.

Маркус успел увидеть, что салфетка не просто мокрая. Она была бурая, с тёмными прожилками. Такой цвет на дне знали все и все делали вид, что не знают.

— Это пыль, — сказала мама, не дожидаясь вопроса. — У Ортисов в стоке бассейна какая-то химия. Они её раз в месяц меняют. Пройдёт.

— Мам, может, к врачу? В пункт на шестидесятом…

— В пункте на шестидесятом дадут таблетку от кашля и спишут смену. А за пропущенную смену Ортисы возьмут другую. — Она сказала это спокойно, как говорят про погоду. — Пройдёт, Марк.

Она придвинула к себе кружку и добавила, будто спохватившись:

— На обратном пути зайду в светёлку. Двенадцать минут.

Светёлкой на дне называли инсоляционную камеру. Официально — «зал полного спектра», на табличках так и писали, но никто не говорил «зал». Светёлка. Комната в подвале яруса, где на потолке горят длинные оранжевые лампы, а на полу расчерчены мелом квадраты. Человек встаёт в квадрат, платит по минутам и стоит. Двенадцать минут — минимальный тариф, дальше дороже. Пахнет там горячей пылью, озоном и чужим потом, и после светёлки кожа пахнет жжёным.

Без этого нельзя: в Котловине не было солнца, а без солнца кости у детей растут криво, а у взрослых начинают крошиться зубы. Малышам светёлку оплачивало Государство — по одной процедуре в месяц, до семи лет. После семи считалось, что человек уже вырос и может позаботиться о себе сам.

Лия в свои восемь из этой очереди выпала в прошлом году. У неё начали болеть колени.

— Мам, — сказал Маркус. — Может, лучше Лии?

— Лия пойдёт в четверг, — сказала мама. — Я договорилась. — Она отпила воды и посмотрела на него поверх кружки. — Садись. Поешь.

* * *

Ели кирпич.

Кирпичом называли питательный брикет — серый прямоугольник размером с ладонь в вакуумной плёнке. На плёнке была маркировка: «ПИТАТЕЛЬНЫЙ РАЦИОН. КАТЕГОРИЯ V3. Белки — 22 г. Жиры — 14 г. Углеводы — 41 г. Витаминный комплекс — стандарт Б. Произведено на благо Страты». Кирпич был плотный, чуть влажный на срезе, цвета мокрого бетона, и слабо, по-больничному пах. На вкус он был как ничего, в которое добавили соли.

Кирпичи бывали разные. В Страте всё было разным и всё делилось на сорта: еда, вода, фильтры, салфетки, светёлки, люди. V3 стоил дешевле всего, его ели на дне. V2 был мягче, витаминов в нём было больше, и его продавали со вкусами: «курица», «овощи», «сыр». Что такое курица и сыр, на дне не знал никто, но все соглашались, что это вкусно. V1 стоил как недельная зарплата, и про него говорили, что он почти как настоящая еда. Что такое настоящая еда Маркус мог догадываться только по съеденной еде в Горизонте, но насколько это были правдивые ощущения он не знал.

V2 семья брала в день маминой получки. V1 — раз в год, на Лиин день рождения: один брикет на троих, «со вкусом говядины». Все остальные дни были третьего сорта.

А наверху кирпичей не ели вовсе.

Это рассказала мама. Однажды младшая дочь Ортисов, девочка лет семи, увидела у неё в сумке брикет и спросила, что это. Мама ответила: еда. Девочка взяла брикет двумя пальцами, понюхала, рассмеялась — «Это не еда, это мыло!» — и убежала показывать сестре.

Мама рассказывала это без обиды. Просто как факт — как рассказывают о погоде.

Она разрезала кирпич на три части: две побольше и одну поменьше. Маленькую взяла себе. Одну из больших положила на тарелку и накрыла второй тарелкой — для Лии. Маркус сделал вид, что не заметил. Мама сделала вид, что не заметила, как он сделал вид. Так они и жили: каждый берёг другого от правды, которую все и так знали.

Потом мама налила воды.

Вода шла из крана два раза в сутки по сорок минут: с пяти до пяти сорока утром и с семи до семи сорока вечером. В эти сорок минут весь улей замирал и набирал воду. Опоздал утром — жди до вечера. Опоздал вечером — жди до утра. Воду набирали в бак под раковиной. Она была мутноватая, с привкусом железа и ещё чего-то, что лучше было не распознавать.

Все знали, откуда она берётся. Воду гоняли через станции переработки по десять, по двадцать раз: стоки заводов, конденсат из вентиляции, всё, что уходило в слив туалетов. Знали и молчали, как молчат за столом о покойниках.

Однажды Лия — ей тогда было лет пять — спросила за ужином:

— Мам, а правда, что мы пьём писю?

Мама поставила кружку и помолчала. Потом сказала очень спокойно:

— Правда, солнышко. Но её очень хорошо почистили. Она теперь чистая. Пей.

И Лия выпила. А Маркус в ту ночь долго лежал, смотрел в потолок и думал, что мама, наверное, самый смелый человек на свете. Потому что она не соврала.

Он жевал кирпич и смотрел, как она ест свой маленький кусок. Как медленно глотает, будто горлу больно. Во рту у него всё ещё жил призрак персика.

— Мам, — тихо сказал он. — А кто такой инженер?

Мама перестала жевать.

Первым делом она посмотрела не на него, а в угол — на красную точку под потолком. Маркус это заметил и запомнил навсегда: сначала она посмотрела на Око и только потом на него.

Потом она встала, протиснулась к нише-кухне, включила плиту и поставила на конфорку пустую кастрюлю. Плита загудела, кастрюля задребезжала. Мама наклонилась к нему совсем близко, так что он почувствовал её дыхание на щеке, и под гул и дребезг зашептала прямо в ухо:

— Где ты это слышал?

— Там. Друг сказал.

— Никогда. Никогда не говори этого слова здесь. Слышишь? Ни дома, ни на галерее, ни в лифте, нигде. Там говори что хочешь. Здесь — нет.

— Но ты же говорила, что папа был…

— Твой отец ушёл, когда Лие было три месяца, и не вернулся. — Её шёпот стал твёрдым, как стекло. — Это всё, что тебе надо знать. И всё, что надо знать им.

Она выключила плиту, и кастрюля замолчала. Мама выпрямилась, и лицо у неё снова было обычное — утреннее, усталое, будто ничего не случилось.

— Сегодня у Ортисов приём, — сказала она нормальным голосом, для Ока. — Двести гостей, вызвали всю смену. Буду поздно — к полуночи, может, к двум. Лию отведёшь к Тамаре, как проснётся, заберёшь в восемь вечера. Я с Тамарой договорилась. Кирпич на тарелке. И… — Она запнулась. — Сегодня ночью туда не ходи. Дождись меня.

— Ладно.

Она взяла сумку и намордник, проверила ремни. Потом подошла и поцеловала его в макушку — привычно и быстро, как ставят штамп. И задержалась на секунду. Он почувствовал, как она вдыхает запах его волос. Будто запоминает.

Дверь закрылась, щёлкнул шлюз. Индикатор у порога мигнул красным и через минуту погас: лёгкое выкачивало из прихожей воздух, который мама впустила с галереи.

Маркус сидел за столом и думал, что за все шестнадцать лет ни разу не видел, чтобы мама кого-нибудь боялась — даже Серых. А сейчас она боялась. Не за себя, это он понял сразу. За него.

* * *

Ему было шестнадцать, если считать по годам. По росту, весу и ширине плеч выходило лет тринадцать, и то с натяжкой. На дне все были такие. Высокие и плечистые здесь не росли. Высоких и плечистых показывали в рекламе.

На браслете был выбит номер: М3007.

Номер давали при рождении — вместе с браслетом и с первым вдохом через первый фильтр. Имена тоже давали, их никто не отменял, на всех хватало. Но имя было для своих: для мамы, для Лии, для Тамары. Для Страты — для турникетов, лифтов, раздаточных пунктов, Серых и медицинских сканеров — он был М3007. Буква и четыре цифры, а за ними, глубоко в базах, ещё хвост из сорока знаков, где было записано всё: где родился, где живёт, сколько потребляет. Индекс. Сколько стоит.

Страта. Учительница Ирен говорила, что на одном из древних языков это слово значит «слой». И что слово прекрасное, потому что общество, как земля, держится на слоях: каждый слой на своём месте, каждый несёт тот, что выше, и всё вместе стоит прочно. Маркус тогда подумал, что нижний слой ничего не несёт — его просто давят. Но вслух не сказал. Про Око он знал уже тогда.

Ирен вела в школе историю. Она была старая, с плохим кашлем, говорила тихо, ровно, всегда по учебнику. Только когда рассказывала о старых временах, голос у неё вдруг становился другим.

Раньше, рассказывала Ирен, государств были сотни, а языков ещё больше, и люди не понимали друг друга. А ещё они жгли нефть.

Нефть, объясняла она, — это чёрная жидкость из-под земли, остатки древних лесов и животных, пролежавшие там миллионы лет. Люди нашли её и стали жечь: в машинах, в домах, на заводах. Жгли триста лет без остановки и не могли остановиться. Делали из неё пластик, лекарства, одежду, дороги. Вся тогдашняя жизнь стояла на нефти, как улей стоит на фундаменте.

А потом нефть кончилась.

Сначала начались Нефтяные войны: государства дрались за последние скважины, как голодные дерутся за последний кирпич. Потом была Короткая война — она длилась одиннадцать дней. Об этих днях Ирен рассказывала мало и совсем тихо. Маркус запомнил только, что после них не стало половины городов на земле, а небо стало бурым. Потом пришли Пепельные годы. Нефти не было, электростанции лежали в руинах, и люди, чтобы согреться, жгли всё, что горит: уголь, леса, мусор, старые дома, книги. Пепел поднимался в небо и не опускался. Несколько лет подряд не было лета.

Когда-то, говорила Ирен, людей на земле было больше десяти миллиардов. После Пепельных лет осталось меньше одного.

Тогда выжившие ушли туда, где было хоть немного лучше, — в огромную котловину между горами, далеко от разрушенных городов. Здесь текла большая река, которую питали ледники. Здесь горы закрывали от ветров с пепелищ. Здесь уцелели гидроэлектростанции и старые подземные хранилища. Не рай, нет. Ирен так и говорила: «Наши предки выбрали лучшее из худшего». Сюда шли со всех концов земли, кто на чём мог, пешком, годами. Говорили на ста языках, спали в туннелях, умирали в очередях за водой.

За сто лет из всего этого сложилась Страта. Языки сплавились в один — Общий. Люди сплавились в один народ. Совет построил ульи, станции переработки, фильтры и магнитку. Совет запретил огонь. Теперь всё работало на электричестве от гидростанций и солнечных полей над Куполами — другой энергии на земле не осталось. Поэтому электричество было дорогим, поэтому его надо было беречь. Поэтому «Бережливость — долг каждого».

А муть, объясняла Ирен, досталась в наследство: пепел, яд и грязь трёх веков, накопленные в небе. Ветра со всего мира сносят её сюда, в Котловину, а горы держат её, как миска держит суп. Поэтому муть стоит над ульями, а выше черты небо чистое.

— Совет очищает небо, — говорила Ирен, и это была последняя фраза главы в учебнике. — Через сто лет оно станет чистым до самой земли.

Однажды Маркус открыл учебник на последней странице, где мелким шрифтом пишут год выпуска. Учебник был напечатан сто девять лет назад. И в нём тоже было написано «через сто лет».

А мама говорила, что, когда она была маленькая, Улей-714-Б из окна было видно целиком, до самой крыши.

В школу Маркус перестал ходить два года назад — после того как спросил Ирен, зачем они вообще учатся, если всё равно пойдут на конвейер. Он не знал ни одного человека со своего яруса, да и вообще со дна, который выучился бы и поднялся наверх. Ни одного. Купола набирали своих из своих. Со дна брали только руки.

Ирен долго молчала. Потом откашлялась в платок, посмотрела на пятно на нём, сложила платок и спрятала в карман. Посмотрела на Око в углу класса и сказала:

— Чтобы понимать, Маркус. Чтобы хотя бы понимать.

Больше он в школу не ходил. Понимать, на его взгляд, было хуже, чем не понимать.

А через полгода Ирен сама перестала приходить в школу. Одни говорили, что она отдышалась, другие — что её забрали Серые. Говорили разное, но тихо.

* * *

Лия проснулась в семь. Кашлянула, села, свесив ноги, и посмотрела на него заспанными глазами.

— Мама ушла?

— Ушла.

— Свистит, — сказала Лия и кивнула на лёгкое.

— Сегодня поменяю.

— Честно?

— Честно.

Ей было восемь. Маленькая, светлая, прозрачная, будто тоже прошла через десять фильтров: тонкие ручки в синяках от кровати, острые коленки, ссадина на подбородке — вчера съезжала с перил, хотя ей запрещено. Большие серые глаза — единственное, что в ней было крупного, — и совершенно взрослая манера молчать. Она протёрла лицо салфеткой — сначала лоб, потом щёки, потом шею, аккуратно, сверху вниз, как учила мама, — и повесила салфетку сушиться на верёвку над плитой. Потом села к столу. Свой кирпич она ела крошечными кусочками и подолгу держала их во рту, будто надеялась, что кирпич передумает и станет вкусным.

— Марк, — шёпотом сказала она и покосилась на угол. На дне дети учились коситься на угол раньше, чем читать. — А там правда есть персики?

— Есть.

— А какие они?

Маркус подумал.

— Тёплые. Сок течёт по рукам. Сладкие.

— А потом?

— А потом всё равно хочется есть.

Лия кивнула. Другого ответа она, кажется, и не ждала.

В восемь он отвёл её к Тамаре, в 41-23. В Тамариной «С-12», точно такой же, как у них, на полу сидели семеро детей — тихо, как мыши, — и смотрели на стену, по которой без звука ползли мультики, чтобы не беспокоить соседей. Мультики были все про одно: трудолюбивые муравьи строят огромный муравейник и счастливы. Тамара — большая, рыхлая, с одышкой — брала по пять единиц в день с ребёнка. Это было дёшево. На такие деньги вообще мало что можно было купить, кроме тишины.

— Куда в такую рань? — спросила Тамара, глядя на его намордник.

— За картриджем.

Тамара посмотрела на него внимательнее, чем следовало, и ничего не спросила. На дне все знали, где по утрам покупают картриджи дешевле, чем на раздаточном пункте.

— Осторожней там, — только и сказала она.

* * *

Чтобы выйти наружу, нужно было надеть намордник.

Так называли персональную маску. Маска у Маркуса была старая: чёрный силикон, давно потерявший упругость, два круглых фильтра по бокам, как жабры, и мутный пластиковый щиток для глаз. Края натёрли ему на скулах две красные полосы, которые уже не проходили. Такие полосы были у всех на дне — по ним здесь узнавали своих. Наверху, говорили, носили лёгкие, прозрачные, почти невидимые маски, и полос ни у кого не было. Фильтры Маркус менял раз в два месяца, хотя на упаковке было написано «раз в три недели». На упаковке вообще много чего было написано.

Он затянул ремни, проверил клапан и шагнул в шлюз. Шлюз зашипел, закрылся, открылся — и Маркус оказался на галерее сорок первого яруса.

Если бы его спросили, как выглядит мир, он, наверное, описал бы галерею. Узкая бетонная полка в два шага шириной, прилепленная к внутренней стене колодца. Колодец был сердцевиной улья — огромная шахта, вокруг которой, кольцо над кольцом, шли ярусы. Он уходил вверх так высоко, что верха не было видно. Только муть, огни, лестницы, переходы, кабели, трубы и сетки. Сетки натянули на каждом пятом ярусе, когда слишком многие начали прыгать. Сетки помогли. Прыгать стали реже, а кто прыгал, падал недалеко, и санитары снимали их баграми.

По галерее непрерывно текли люди — все в намордниках, в серых, бурых, чёрных комбинезонах, и все молчали. В наморднике говорят мало: каждое слово стоит воздуха. А под Оком каждое слово стоит ещё дороже.

Сквозь фильтры всегда пахло одинаково: горелой изоляцией, мокрым бетоном и людьми. Под ногами хрустела бурая пыль. Она просачивалась сквозь любые шлюзы и оседала на всём. Её сметали каждое утро, и каждое утро она лежала снова. С верхних ярусов капало: конденсат стекал по стенам колодца и собирался на галереях в мутные лужи. Ходили слухи, что некоторые собирают эти лужи и пьют, процедив через тряпку. Маркус знал, что это не слухи.

Над колодцем, на огромном экране высотой метров тридцать, горели три строки. Они горели всегда, сколько Маркус себя помнил:

ОДНО ГОСУДАРСТВО. ОДИН ЯЗЫК. ОДНО БУДУЩЕЕ.

Ниже сменяли друг друга ролики. Улыбающаяся женщина откусывала от золотистого брикета: «V1. Вкус, который вы заслужили». Мужчина с белыми зубами стоял на зелёной лужайке под синим небом и дышал полной грудью: «Купол „Азур“. Дышите свободно». Мальчик подбрасывал мяч и смеялся вместе со щенком: «Будущее принадлежит тем, кто его выбирает». Седой член Совета в белом костюме говорил что-то ласковое и мудрое про долг каждого, про терпение, про небо, которое станет чистым.

Маркус давно гадал, для кого эта реклама. Внизу её смотрели только бедняки, а бедняки не могли купить ни квартиру в «Азуре», ни щенка, ни будущее. Может, реклама была не для того, чтобы покупали. Может, для того, чтобы помнили, чего у них нет. И где их место.

* * *

В подземку вело много путей, но ни одного официального.

Официально подземки не существовало. На схемах улья под первым ярусом шли фундамент, технические этажи и коллекторы — и больше ничего. На самом деле под ульями лежал старый город — тот, что стоял в Котловине ещё до войн, до Пепельных лет, до Страты. Его не разбирали, просто засыпали и строили сверху. Там остались туннели древней подземной дороги, бомбоубежища времён Короткой войны, склады, подвалы и коллекторы. Километры темноты, о которой Совет делал вид, что её нет.

В подземке жили те, кого не было в базах: беглые, списанные, люди с погашенными номерами. Там гнали брагу, варили таблетки, чинили краденое, перешивали маски и перебивали номера на браслетах. Там можно было купить всё, что наверху запрещено, и продать всё, включая самого себя.

Серые в подземку не спускались. Вслух об этом не говорили, но знали все. Лет десять назад Серые попробовали спуститься целым отрядом: сорок человек в шлемах, с дубинками и оружием посерьёзнее дубинок. Обратно не поднялся никто. Даже шлемов не нашли. С тех пор Совет делал вид, что подземки нет, подземка делала вид, что нет Совета, и обоих это устраивало.

Маркус спустился на лифте до первого яруса. Лифт стоил денег: браслет прикладывали к считывателю у дверей, и с него списывалось полъединицы за спуск и единица за подъём. Вниз было дешевле. Вниз мир вёз охотно.

С первого яруса он прошёл по технической галерее мимо щитовых и свернул в нишу за вентиляционным коробом, где не было Ока. Отодвинул решётку, которую отодвигали все, и полез вниз по ржавой лестнице. Тридцать восемь ступенек — он знал их наизусть. Двадцать вторую надо было перешагивать: она прогнила.