Самоучитель опричника. История политического розыска в России в XV–XVIII веках

Великий князь отреагировал немедленно: на Северщину к Шемячичу и к находившимся там же государевым воеводам (уделы двух князей Василиев находились на границе с Литвой, с которой тогда шла война) были посланы специальные эмиссары Иван Юрьевич Шигона Поджогин и дьяк Иван Телешов. Им была дана подробная инструкция, согласно которой они должны были уведомить Василия Шемячича о неблагоприятных для него слухах, дошедших до государя, и убедить князя приехать без опаски в Москву. Не успели еще посланцы Василия III добраться до цели своего назначения, как в столице появился гонец от Шемячича с «речами» к государю: новгород-северский князь, прослышав о доносе на него Василия Стародубского, поспещил с ответными мерами.

«Речь» Василия Шемячича, которую зачитал его слуга Степан Рагозин, начиналась с крайнего уничижения: «Холоп твой господарев Василей Иванов челом бьет», – и это говорил удельный князь, властитель обширной области с несколькими городами! Демонстрируя свое смирение и покорность, Шемячич старался в то же время убедить государя в ложности возведенных на него (как он выразился) «безделиц», подчеркивая, что князь Василий Стародубский и прежде уже его «обговаривал», и ныне старается это сделать – по принципу: «Любо деи тем брата[7] своего князя Васильа Ивановича уморю, или сам от господаря за то в гневу буду, а одному деи тому быти уж так». Шемячич просил государя позволить ему лично прибыть в Москву и стать «с очи на очи» с тем, кто на него наговаривает; пусть великий князь «обыщет», разберется и защитит своего верного слугу от подобных «безлепиц».

Шемячичу было послано разрешение на приезд в столицу, а Шигоне и Телешову, находившимся на Северщине, – новые инструкции. В августе Василий Шемячич прибыл в Москву и получил от великого князя заверение: «Мы как наперед того безлепичным речем не потакали, так и ныне тому не потакуем, а тебя есмя слугу своего как наперед того жаловали, так и ныне жалуем… а опытали есмя, что то речи на тебя безлепичные, и мы им и ныне не верим…» Интересно, однако, что в упомянутой выше новой инструкции Шигоне и Телешову, этим великокняжеским посланцам, предписывалось: «…ехали бы …ко князю к Василью Семеновичу, да говорили бы есте ему от нас речь о береженье …да похвальную бы есте ему речь говорили».

Последняя деталь очень важна: она показывает, что Василий III, вопреки приведенным выше декларациям, поощрял доносы (о чем прямо писал уже известный нам Иван Яганов в своей челобитной), и что на самом деле он не питал доверия к Шемячичу. Действительно, хотя в 1517 году тому удалось выпутаться из описанной выше неприятной ситуации, и своего недруга новгород-северский князь пережил (Василий Стародубский умер в 1518 году), но в 1523 году Шемячич снова был вызван в Москву (под данные митрополитом гарантии его неприкосновенности), арестован и остаток дней провел в заточении. Если Василия Шемячича лишь подозревали в намерении перейти на службу к королю, то последнему рязанскому князю Ивану Ивановичу действительно удалось в августе 1521 года бежать в Литву. По горячим следам было наряжено следствие (отрывок розыскного дела сохранился): лица из окружения Ивана Рязанского были подвергнуты допросу (а один из них – Дмитрий Сунбулов – и пыткам) с целью выяснения – кто был посвящен в замысел побега, где в данный момент находится князь Иван и т. п.

Но, оказывается, доносы, влекшие за собой розыск по делу о предполагаемой измене, практиковались не только в кругах высшей знати, но и в среде провинциальных служилых людей – детей боярских. В этой связи большой интерес представляет дело 1523–1524 годов о доносе Федора Крыжина на муромских детей боярских Ф. И. Каргашина, братьев Щукиных и Ивана Белого, будто бы намеревавшихся бежать в Литву.

Как только донос дошел до великого князя, в Муром воеводе князю Б. И. Горбатому был послан приказ доставить подозреваемых в Москву. Расследование дела было поручено боярину Михаилу Юрьевичу Захарьину и уже неоднократно упоминавшемуся нами Шигоне Поджогину. На следствии доносчик подтвердил свои показания, оговоренные же им лица заявили, «что их Федко Крыжин поклепал по недружбе». Так, Степана Щукина он «поклепал, потому что жил с ним в суседстве», и у них недавно была земельная тяжба. Кроме того, Крыжин был сослуживцем подследственных и, как выяснилось, частенько «бегал» от службы, а Щукины и Иван Белый докладывали об этом по начальству, в результате чего дезертира дважды с приставами приводили на службу из поместья, а когда дьяки выдавали служивым государево жалованье, то, как заявил на следствии Степан Щукин, «мы… сказывали все на того Федка (Крыжина. – М. К.) то, что он емлет жалованье, а на службу не ездит и с службе бегает». Когда это подтвердилось, дьяки жалованья Крыжину не дали. «И он… рнясь тому (т. е. гневаясь за то. – М. К.), да нас обговаривает», – закончил С. Щукин. В конце концов «боаре спросили Федка Крыжина: чем их уличаешь, есть ли у тебя какой довод, что они хотели бежати в Литву? И Федко Крыжин довода у себя не сказал никакова». На этом, надо полагать, дело было закрыто, как сказали бы нынешние юристы, «за отсутствием состава преступления».

После смерти Василия III в декабре 1533 года в стране разразился затяжной политический кризис. Наследнику покойного государя, будущему грозному царю Ивану Васильевичу, было в то время три года от роду. Разгорелась яростная борьба за власть, за право управлять страной от имени юного великого князя. Серьезные опасения опекунам Ивана IV внушали дяди мальчика, братья покойного Василия III Юрий Дмитровский и Андрей Старицкий: а что, если у кого-либо из них возникнет соблазн свергнуть малолетнего племянника и самому занять престол? Старшим из оставшихся в живых братьев Василия III был Юрий, он-то и мог в первую очередь выступить в качестве претендента на трон. Велись разговоры о том, что некоторые знатные лица, в частности, князь Андрей Михайлович Шуйский, собирались перейти на службу к Юрию Дмитровскому. Пытался ли дмитровский удельный князь перезывать к себе государевых служилых людей, или инициатива такого перехода принадлежала князю А. М. Шуйскому, – сказать определенно на основе дошедших до нас свидетельств (крайне противоречивых) нельзя. Но каковы бы ни были истинные намерения Юрия, опекуны Ивана IV не стали дожидаться дальнейшего развития событий и нанесли упреждающий удар: 11 декабря 1533 года, неделю спустя после смерти Василия III, брат покойного, князь дмитровский, был «пойман» и заключен под стражу. В 1536 году он умер в заточении.

Этот инцидент коснулся многих лиц: вместе с Юрием были арестованы его удельные бояре и дьяки; с другой стороны, в заточение на несколько лет угодил упомянутый выше князь А. М. Шуйский. Естественно, всем этим арестам предшествовали некие следственные мероприятия: следы их обнаруживаются в Описи царского архива, в одном из ящиков которого хранилась «выпись Третьяка Тишкова (дьяка князя Юрия Дмитровского. – М. К.) на князя Ондрея Шуйского». Важные указания на то, в чьих руках находились нити следствия по «дмитровскому делу», содержит уже известный нам документ – челобитная Ивана Яганова.

Как, вероятно, помнит читатель, Яганов был «ушами и глазами» Василия III при дворе его брата Юрия. «А ведома, государь, моа служба, – писал он юному Ивану IV, – князю Михаилу Лвовичу (Глинскому. – М. К.)[8] да Ивану Юрьевичу Поджогину». Следовательно, И. Ю. Шигона Поджогин, ездивший в 1517 году с секретной миссией к Василию Шемячичу, а в 1525 году выполнявший «грязную работу» в деле насильственного пострижения Соломонии Сабуровой, «курировал» и тайное наблюдение за дмитровским двором. Из челобитной Яганова явствует, что и после смерти Василия III Шигона по существу возглавлял политический сыск, руководя действиями секретных агентов: «И ныне, – говорится в челобитной, – …приказал ко мне княж Юрьев Иванович сын боарской Яков Мещеринов, которой наперед того некоторым делы отцу твоему (т. е. Василию III. – М. К.) служил, чтоб яз ехал к нему в деревню некоторого для твоего государева дела, и яз, государь, то сказал Ивану Юрьевичу Шигоне; и Шигона молвил: „Поедь к Якову, нечто будет у него которое дело государево поновилось, и ты сь Яковом ранее езди к Москве, и яз Якова и его службу скажу государю“. И приехал есми (продолжает Яганов. – М. К.) к Якову, и Яков мне которое дело сказал, и яз, государь, часа того послал ко князю к Михаилу (Глинскому. – М. К.) и к Шигоне своего человека з грамотою, а велел тобе, государю, сказати…»

Руководящая роль Шигоны в подобного рода делах видна и из другого документа, лишь недавно опубликованного и хранящегося в том же архивном деле: вместе с челобитной Яганова находится отрывок записи, написанный (судя по почерку) его же рукой. «Был у меня на подворье номедни Ивашко Черной, – так начинается эта запись, – и приказал ко мне с моим человеком, сказывает: есть ему до меня великое дело великого князя; да он же ко мне приказал: „Толко даст мне правду (то есть, в данном случае, гарантию. – М. К.) Шигона, что меня государыни великая княгини пожалует, и яз государыни скажу великое дело“».

Вслед за Юрием Дмитровским дошла очередь и до самого младшего из братьев Василия III, князя Андрея Старицкого: правительство, которое с 1534 года возглавляла мать Ивана IV, Елена Васильевна Глинская, не могло чувствовать себя спокойно, пока на свободе оставался хотя бы один из дядей юного государя. Андрей вел себя лояльно по отношению к великому князю и его окружению, тем не менее, опекуны Ивана IV, выбрав подходящий момент (когда кончилась война с Литвой, шедшая несколько лет), спровоцировали весной 1537 года конфликт со старицким князем: его несколько раз звали в столицу, к государеву двору, а он, чувствуя что-то неладное, не ехал, оставался у себя в Старице, ссылаясь на болезнь. Москва упорно настаивала; наконец, не выдержав напряжения, князь Андрей бежал из своего удела. Не имея поначалу заранее выработанного маршрута, он в конце концов двинулся к Великому Новгороду, рассылая грамоты с призывом к тамошним помещикам переходить к нему на службу. Тревога поднялась нешуточная, но все обошлось: правительственный отряд во главе с фаворитом Елены Глинской, князем Иваном Овчиной Оболенским, принудил Андрея Старицкого к капитуляции. Его препроводили в Москву, где он немедленно был брошен в заточение. Сразу же после подавления мятежа (к которому подтолкнуло старицкого князя само правительство) начался розыск и расправа с теми, кто примкнул к Андрею: 30 новгородских детей боярских были повешены. Подробности следствия по старицкому делу нам, к сожалению, неизвестны.

Династический кризис потерял свою остроту к началу 40-х годов XVI века, когда Иван IV стал «приходить в возраст», а все возможные претенденты на престол были физически устранены. Зато побеги за границу в 30–40-х годах, как и прежде, оставались злободневной проблемой, и по каждому случаю проводилось следствие – искали сообщников беглецов. В начале августа 1634 года со службы из Серпухова бежали в Литву знатные воеводы: князь Семен Федорович Бельский и окольничий Иван Васильевич Ляцкий; их сопровождала внушительная «свита» в несколько сот дворян и детей боярских. Побег был реакцией на политическую нестабильность в стране, непримиримое соперничество в «верхах» за власть и влияние, но своим поступком беглецы подставили под удар многих лиц, оставшихся в России. В первую очередь, конечно, пострадали родственники «изменников»: схвачены были жена и дочь И. В. Ляцкого (их дальнейшая судьба неизвестна); старший брат князя С. Ф Бельского Дмитрий попал под домашний арест (ненадолго), а другой брат – Иван Бельский, названный «советником», т. е. сообщником беглецов, был брошен в темницу. Но следствие охватило гораздо более широкий круг лиц: определенные силы в придворной среде были заинтересованы в том, чтобы скомпрометировать и устранить с политической арены как можно больше своих соперников, в первую очередь тех, кто в недавнем прошлом перешел на русскую службу из Великого княжества Литовского: князей Бельских, Глинских, Воротынских, Трубецких и других.

Как уже повелось, не обошлось и без доносов: словно смазка, они обеспечивали ход почти каждого политического «дела». Дядя самой великой княгини Елены, Михаил Глинский, был «пойман… по слову наносному от лихих людей», – так сочувственно заметил о нем летописец. Михаил закончил свои дни в темнице. Можно установить, кто были эти «лихие люди» – доносчики: в царском архиве, согласно сохранившейся Описи, в 134-м ящике находились «речи на князь Михаила Глинского и князя Володимера Воротынскова княже Михайлова человека Некрасовы, да Ивашка Домнин, да Ивашка Рязанцова». Таким образом, среди доносчиков был и слуга М. Л. Глинского Некрас, предавший своего господина. В 1530–1540-е годы за границу бежали многие знатные лица: князь И. Д. Шуйский, князь М. И. Ноггев, В. А. Шамахей-Великий и другие. В ноябре 1547 года под впечатлением от московского восстания в июне того же года, когда был убит взбунтовавшимися горожанами дядя царя по матери – князь Ю. В. Глинский, неудачную попытку бегства в Литву предприняли брат убитого, князь М. В. Глинский, и князь И. И. Турунтай Пронский. Но во всех этих случаях не сохранилось документов, проливающих свет на организацию розыска, следственные действия и т. п. Поэтому все перечисленное (включая, кстати, и само восстание, в столице в июне 1547 года) не прибавляет никаких подробностей к тому, что мы знаем о политическом розыске первой половины XVI века.

В своем изложении мы добрались до 1550-х годов – рубежа, за которым уже виднеется зловещая опричнина, период, когда впервые в истории страны политические репрессии приобрели массовый характер: счет жертв пошел на тысячи. В сравнении с кровавой вакханалией 1560-х – начала 1570-х годов описанное нами на предыдущих страницах время (конец XV и первая половина XVI столетия) может показаться идиллией: за весь этот более чем полувековой период жертвами политических преследования стали «всего лишь» несколько десятков человек. Тогдашний политический розыск находился, так сказать, в младенческом состоянии. Но в облике этого «младенца» уже узнаваемы черты, знакомые нам по более позднему времени. Уже вошел в употребление термин «государево дело» («великое дело великого князя» и т. п.) – прообраз печально знаменитого «слова и дела», которое получило широкое распространение к началу XVII века. Поразительно рано начинает складываться система слежки и доносительства (достаточно вспомнить потрясающие откровения Ивана Яганова!); находились люди, охотно предлагавшие свои услуги в качестве осведомителей великого князя при дворах его братьев. Еще примечательнее, что политический донос столь же рано становится средством сведения счетов в быту (дело Федора Крыжина), не говоря уж о соблазне устранить таким путем своего соперника…

Хотя никакого сыскного ведомства в рассмотренный нами период не существовало, можно, вероятно, говорить о каких-то зачатках организации: о низовом звене «искателей дела государева», подобных Яганову или Ивашке Черному, которого Яганов счел возможным рекомендовать начальству: «А наперед того тот Ивашко Черной великому князю сказан, какой он человек: у князя (Юрия Дмитровского. – М. К.) был, еще при князе хотел великому князю служили и сказывал на князя», – и находящихся в столице руководителях, к которым стекалась вся секретная информация. Безусловно, все особо важные дела докладывались лично великому князю, и он же принимал по ним решения. Но проведение следствия (в том числе допросов) в отношении тех или иных подозреваемых государь поручал обычно наиболее доверенным лицам. В разное время в роли следователей по политическим делам подвизались казначей Юрий Дмитриевич Траханиот, боярин Михаил Юрьевич Захарьин, а также многократно упоминавшийся выше дворецкий Иван Юрьевич Шигона Поджогин. В лице Шигоны Малюта Скуратов имел достойного предшественника, вознесенного на вершину могущества в первую очередь благодаря усердию на поприще политического розыска и абсолютной преданности государю, проверенной не один раз в самых щекотливых обстоятельствах (вспомним хотя бы дело несчастной Соломонии).

Процессы по политическим обвинениям строились на основе доносов, свидетельских показаний, допросов обвиняемого лица. Указания на применение пыток во время следствия в источниках первой половины XVI века редки. Наказание определялось исключительно волей государя, тем более, что большинство преступлений, считавшихся политическими (то есть, по понятиям той эпохи, направленными против жизни, здоровья, чести государя), были никак не предусмотрены тогдашним законодательством. Неудивительно поэтому, что суровость наказаний была различной в разные царствования и даже в разные периоды одного и того же правления. Так, Иван III в последние годы своего великого княжения часто прибегал к смертной казни осужденных (включая даже сожжение на костре). А его сын и наследник Василий III предпочитал держать опасных ему людей в заточении, которое при желании также можно было сделать орудием смерти (голод, железные оковы и т. п.). Той же методы придерживались в основном и правители государства в период несовершеннолетия Ивана IV в 1530–1540-х годах XVI века. Кроме того, в отношении весьма многочисленных «изменных» дел (то есть о побегах за границу) власти, как можно заметить, были более суровы к знатным лицам и снисходительнее к рядовым беглецам. Так, князь Михаил Глинский, перешедший на службу к Василию III в 1508 году, а в 1514 году попытавшийся было вернуться на родину, в Великое княжество Литовское, поплатился за это более чем 12-летним тюремным заключением. Зато ничем не знаменитые дети боярские И. П. Кузминский и А. Л. Осокин, как явствует из архивного документа 1555 года, за такую же попытку бежать за рубеж провели недолгое время в тюрьме и уже вскоре были «пожалованы» – выпущены на поруки. Вообще, в ту эпоху «искатели дела государева» мало интересовались простыми мужиками, посадскими или захудалыми служилыми людьми. Расширение сферы деятельности политического розыска, «демократизация» состава его жертв – явление, свойственное последующим столетиям.

Андрей Павлов. Политический розыск на Руси во второй половине XVI века

Особенности и отличительные черты политического розыска

При изучении истории политического розыска второй половины XVI века историки сталкиваются с рядом существенных трудностей. Главная из них связана с крайней скудостью сохранившихся источников. Подлинные материалы судебно-следственных дел этого времени в подавляющем большинстве погибли в результате опустошительных московских пожаров. До нашего времени сохранились лишь единичные документы. Уже в XVII веке документы о политических процессах XVI века, хранящиеся в архиве Посольского приказа, находились в столь плачевном состоянии, что некоторые из них пускались на составление черновиков текущей документации.

Именно в черновиках документов Посольского приказа историку Б. Н. Флоре удалось обнаружить фрагмент очень важного следственного дела времени Бориса Годунова – дела Богдана Бельского[9]. При изучении истории политических процессов второй половины XVI века исследователи вынуждены поднимать всю совокупность сохранившихся нарративных (повествовательных) и документальных источников. Отчасти компенсировать утрату большей части судебно-следственных дел позволяет Опись царского архива XVI века, дающая представление о составе и кратком содержании хранившихся в Архиве политических дел. Большое значение для изучения политических процессов периода опричнины имеет Синодик опальных, составленный в 1582–1583 годах по приказу Ивана Грозного для поминовения душ «убиенных» во время репрессий 60–70-х годов XVI века. Как показал Р. Г. Скрынников, специально исследовавший памятник и реконструировавший его текст, Синодик был составлен на основе подлинных опричных архивов и достаточно полно передает сведения о составе и численности лиц, казненных по указу грозного царя[10].

Богатые сведения о политических процессах содержат летописи, памятники публицистики (прежде всего сочинения Ивана Грозного и Андрея Курбского), а также сочинения современников-иностранцев. Однако все эти литературные источники требуют весьма осторожного и критического к себе отношения. Их авторы далеко не беспристрастны в освещении событий современной им действительности. Зачастую они дают различные и даже диаметрально противоположные (знаменитая переписка Грозного и Курбского) версии происходивших событий. Следует отметить, что авторы-современники (особенно иностранцы) нередко были склонны «украшать» свои сочинения пересказом разного рода сплетен и слухов. От налета субъективности были, однако, несвободны не только повествовательные источники, но и сами документы политического розыска. На основании тогдашней судебно-следственной документации далеко не всегда можно строить надежные выводы о степени реальной виновности привлеченных к суду лиц. Дело в том, что показания во время следствия добывались, как правило, путем применения пыток, зачастую весьма изощренных. Ценность признаний, полученных таким способом, невелика. Кроме того, широкое распространение в годы опричнины получили явно сфабрикованные политические процессы (суд над митрополитом Филиппом Колычевым и другие).

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Московия находилась в тот момент в состоянии войны с Литвой. Смоленск тогда (вплоть до 1514 года) входил в состав Великого княжества Литовского.

2

Казимир IV Ягеллон – великий князь Литовский (1440–1492) и польский король (с 1447 года). Ему наследовал на литовском престоле сын Александр (1492–1506).

3

Полностью челобитная Ивана Яганова приведена ниже в документальном Приложении.

4

Эта запись дает лишь основание предположить, что Яков Дмитриев был арестован в Смоленске (вместе с некоторыми тамошними жителями) и доставлен в Москву.

5

Уже в январе 1526 года, спустя два месяца после пострижения Соломонии, Василий III женился второй раз: его избранницей стала княжна Елена Васильевна Глинская.

6

Можно предполагать, что в данном случае вина И. Ф. Бельского заключалась в провале похода на Казань в 1524 году, за который он как один из главных воевод нес ответственность.

7

Князья В. И. Шемячич и В. С. Стародубский приходились друг другу четвероюродными братьями.

8

Князь М. Л. Глинский – дядя матери Ивана IV, Елены Глинской, и один из его опекунов в 1533–1534 годы.

9

Флоря Б. Н. Из следственного дела Богдана Бельского // Археографический ежегодник за 1985 год. М., 1986. С. 302–306.

10

Скрынников Р. Г. Царство террора. СПб., 1992. С. 10–18.