Самоучитель опричника. История политического розыска в России в XV–XVIII веках

Владлен Измозик

Самоучитель опричника. История политического розыска в России в XV–XVIII веках

© Измозик В. С., 2026

© Кром М. М., 2026

© Павлов А. П., 2026

© Анисимов Е. В., 2026

© ООО «Издательство Родина», 2026

Предисловие

Наш век пройдет. Откроются архивы.

И все, что было скрыто до сих пор,

Все тайные истории извивы

Покажут миру славу и позор.

Николай Тихонов

История политического розыска, по сути, начинается с момента возникновения государства. Борьба за власть, стремление ее удержать, постоянная угроза дворцовых переворотов и мятежей заставляла правителей обращать особое внимание, наряду с армией, на службу государственной безопасности. Так же, очень рано, возникают и основные ее компоненты: подслушивание, подглядывание и донос как способы получения информации; пытка как самое надежное средство установления истины и другие методы деятельности, весьма далекие, в частности, от заповедей всех мировых религий, но, к сожалению, неизбежные на определенном этапе исторического развития.

Кстати, элементы политического розыска легко обнаружить и на страницах Библии. Легендарная история гибели Иисуса Христа – это тоже эпизод политического розыска в древней Палестине. Здесь присутствуют все его составляющие: проповеди молодого человека, собирающие и возбуждающие огромные толпы недовольных существующим порядком вещей; опасения местной политической элиты (фарисеев и книжников) и наместника Рима, боящихся социальных взрывов и бунтов; донос Иуды, давший необходимый материал для обвинения проповедника в государственном преступлении; арест и последующие пытки, суд, приговоривший его к смерти, исполнение приговора.

Вместе с тем, само наличие политического розыска с момента появления государства не означало немедленного возникновения специальных служб, осуществляющих эти функции. Лишь по мере развития государства и общества, усложнения их содержания, структур, задач и взаимоотношений политический розыск приобретал все более четкие формы, становясь обязательной составляющей государственного аппарата.

Естественно, что за несколько веков своего официального существования в России органы политического розыска неоднократно трансформировались. Менялись их названия, структура, численность, но неизменной оставалась главная задача: обеспечение внутренней стабильности. Развитие цивилизации и техники вносило свои поправки в методы получения информации, но суть их сохранялась.

Кстати, для обозначения этой деятельности в русском языке существуют два термина: сыск и розыск. Согласно «Словарю русского языка» (М., 1961), слово «сыск» в интересующем нас плане имеет два значения: особый порядок расследования уголовных дел в древнерусском праве, а также выслеживание и розыск преступников, деятелей революционного движения в дореволюционной России. Слово «розыск» объясняется, во-первых, как допрос с применением пыток, официально пыток до XIX в., и во-вторых, как следственные и оперативные действия, производимые для обнаружения преступников, похищенного имущества и т. п. Так что по сути эти термины равнозначны. Но сегодня слово «сыск» чаще употребляется в разговорной речи. Это проявляется и в их производных: «сыскари» и «розыскники», то есть люди, выполняющие эту работу. Поэтому в настоящей работе мы в основном будем пользоваться термином «розыск».

Усложнение взаимоотношений государства и общества привело к формированию системы политического контроля. В России о появлении такой системы можно говорить после создания Третьего отделения в июне 1826 года. Особенно роль политического контроля возросла в XX веке. Переход от аграрного к индустриальному обществу, связанные с этим изменения в образе жизни миллионов людей, объективное включение многих из них в повседневную политическую жизнь предъявило новые требования к политическому контролю и политическому розыску как главной его составляющей. Они должны снабжать руководство страны не только сведениями о террористических и других антиправительственных группах и сообществах, не только о настроениях политической элиты и образованного общества, как ранее, но иметь объективную информацию о политических симпатиях и антипатиях широчайших масс, их реагировании на те или иные акции правительства, постоянно отслеживать изменения настроений в различных регионах, социальных, национальных и религиозных группах, создавая тем самым возможности для необходимой, своевременной и точной корректировки проводимого властью курса.

В условиях современных технологий сохраняется и даже возрастает необходимость политического контроля за различными общественно-политическими, религиозными, культурными, спортивными и другими общественными организациями, под прикрытием которых может скрываться политический экстремизм, угрожающий не только государству, но и обществу в целом. Одновременно в определенной степени меняются способы и формы взаимоотношений органов политического контроля и розыска с обществом. Общество через своих выборных представителей стремится к более жесткому контролю за действиями этих спецслужб, требует их большей открытости, в разумно допустимых рамках. С другой стороны, сами сотрудники политического розыска и контроля все чаще осознают собственную заинтересованность в законодательном оформлении своей деятельности. Исторический опыт подсказывает им, что когда действия их предшественников опирались в значительной степени на секретные инструкции, нередко противореча даже официальному законодательству, эти люди становились, особенно в кризисные периоды, заложниками политических игр и комбинаций.

Таким образом, при изучении истории политических спецслужб мы исходим из следующих определенных терминов. Политический розыск (сыск) – система, включающая выявление специальными структурами с помощью негласных методов лиц, чей образ мысли и деятельность, согласно существующему законодательству и традициям, представляют реальную или мнимую опасность для данного государственного строя и его официальных представителей, пресечение такого поведения, а также предотвращение подобных явлений в будущем. Это означает, что политический розыск в значительной мере является реакцией на уже происшедшее или то, что может произойти.

Под политическим контролем мы понимаем систему регулярного сбора и анализа информации различными ветвями государственного аппарата о настроениях в обществе, отношении различных его слоев к действиям властей, о поведении и намерениях экстремистских и антиправительственных групп и организаций. Политический контроль всегда включает несколько основных элементов: сбор информации, ее оценку, принятие решений, учитывающих настроения общественных групп и слоев и призванных воздействовать в нужном для властей направлении, включая формирование мировоззрения и поведение основной массы населения; а также политический розыск (сыск) и репрессии при наличии угрозы (реальной или мнимой) государству и обществу. Не отменяя репрессий, политический контроль в идеале предполагает определенный крен в сторону аналитической, профилактической деятельности, участия в выработке основных направлений общегосударственной политики с точки зрения того, как она скажется на социальной стабильности.

Все вышесказанное указывает на важную роль политического розыска и политического контроля в истории государства и общества, в том числе российского. Между тем, знания о собственной истерии российского политического розыска до недавнего времени оставались достаточно поверхностными. Конечно, образованный человек неоднократно слышал словосочетания «тайная канцелярия», «Третье отделение», «охранка» и, в общем, понимает их смысл. Деятельность этих учреждений – благодатный материал для романистов и сценаристов. Но вот с пониманием их внутреннего устройства, целей и задач, которые перед ними ставила верховная власть, степени их реализации дело обстоит гораздо сложнее. Опыт общения со студентами и знакомства с комментариями в интернете показывает, что значительная часть публики, испытывающая интерес к истории, в том числе к деятельности спецслужб, во многом питается мифами или, говоря современным языком, фейками. Выход в последние годы ряда серьезных работ (Анисимов Е. В. Дыба и кнут: политический сыск и русское общество в XVIII в. М., 2000; Он же. Русский застенок. Тайны Тайной канцелярии. М.; СПб.: Центрполиграф: МиМ-Дельта, 2009; Он же. Держава и топор: царская власть, политический сыск и русское общество в XVIII веке. М.: НЛО, 2019; Измозик В. С. «Черные кабинеты»: история российской перлюстрации. XVIII – начало XX века. М.: НЛО, 2015; Лурье Ф. М. Полицейские и провокаторы: Политический сыск в России. 1649–1917. СПб: «ИнКА», 1992; Перегудова 3. И. Политический сыск в России. 1880–1917. М.: РОССПЭН, 2000, и др.) не отменяет необходимости иметь для широкого читателя научно-популярное издание, охватывающее всю историю политического розыска в России до 1917 года. Эта мысль нашла свое воплощение в предлагаемом читателю сборнике. В предварительных обсуждениях авторы сошлись в том, что их работа должна быть интересна и полезна и просто любителю российской истории, и специалисту. Поэтому книга построена по хронологически-тематическому принципу и содержит следующие разделы: исторические и биографические очерки; не публиковавшиеся ранее воспоминания, извлеченные из архивохранилищ; разнообразные документы.

Доктор исторических наук, профессор В. С. Измозик.

Михаил Кром. Зарождение политического розыска в россии (конец XV – первая половина XVI века)

При упоминании о политическом розыске воображению представляются застенки тайной канцелярии, шпики в гороховом пальто, выслеживающие революционеров, а из сравнительно недавнего прошлого – «воронок», остановившийся у ночного подъезда. Гораздо меньше известно широкому читателю о том, как понималась и обеспечивалась государственная безопасность в Московской Руси. Между тем, хотя специальных учреждений, занимавшихся расследованием государственных преступлений, до конца XVII века не было создано, политический розыск как таковой в ту эпоху уже, несомненно, существовал. Проследить истоки какого-либо явления – задача, как правило, весьма трудная; так обстоит дело и в данном случае: до середины XVI века свидетельства об организации политического розыска в России крайне немногочисленны. С другой стороны, до конца XV века об интересующем нас явлении говорить всерьез еще не приходится. Дело в том, что одним из важнейших условий возникновения политического розыска является централизация власти и управления, объединение страны (в эпоху удельной раздробленности розыск едва ли возможен, поскольку разыскиваемые лица легко могли найти убежище на территории соседнего княжества). Не менее важно и другое: сама организация розыска, для того чтобы быть эффективной, требует определенного развития государственного аппарата. Нужен целый штат чиновников.

С конца XV века прослеживается далее уже не прерывавшаяся традиция документального учета и регламентации всех важных сторон государственной жизни. В писцовых книгах велся учет наличного фонда земель, и эти сведения клались в основу налогообложения. Разрядные книги фиксировали назначения воевод на службу в полки. Для нашей темы важно подчеркнуть, что к описываемому времени на Руси окончательно утвердилось обязательное документальное оформление судебных дел. Составлялись протоколы судебных процессов – они назывались «судными списками». Особое внимание историка политического розыска, конечно, привлекут следственные материалы (часть из них сохранилась, начиная с первой четверти XVI века, о других есть упоминания): «роспросные речи» — по-нашему, протоколы допросов; «сказки» – так назывались любые показания, включая доносы; «обыскные списки» – следственные дела; «челобитья» – прошения и т. п. Дела, имевшие политическую окраску и представлявшие особую важность в глазах правительства, хранились в государственном архиве. Об этом свидетельствует дошедшая до нас Опись царского архива, составленная в 60–70-х годах XVI века. Из числа упомянутых там документов, имеющих отношение к политическому розыску, наиболее ранние датируются временем правления Василия III Ивановича (1505–1533).

Материалы в царском архиве хранились в пронумерованных ящиках. Заглянем в некоторые из них. «Ящик 27-й. А в нем списки о князе Иване Рязанском; связска Володи Кузминского; списки старца Максима и Савы Греков, и Берсеневы, и Федка Жареново; списки Петра Карпова Мухина, и Некраса Харламова, и Якова Дмитреева; и обыск Дмитрея Волынского да Ивашка Щекина…» Документы, перечисленные в 27-м ящике, относились в основном к событиям 20-х годов XVI века: побегу в Литву последнего рязанского князя Ивана Ивановича (1521), следствию и суду по делу И. Н. Берсеня-Беклемишева и ученого монаха Максима Грека (1525). Эти документы частично сохранились, и ниже мы познакомимся с ними поближе. К той же эпохе относилось и содержимое 44-го ящика, в нем были «списки – сказка Юрья Малого, и Стефаниды-рязанки, и Ивана Юрьева Сабурова, и Машки-карелянки, и иных немочь великие княгини Соломаниды».

За этим сухим перечнем документов скрывается весьма драматическое событие – развод великого князя Василия III со своей женой Соломонией Сабуровой (1525) «неплодия ради ее» и насильственное пострижение несчастной в монахини. Читателю предстоит в дальнейшем убедиться в том, что данный эпизод, сопровождавшийся следствием, к которому были привлечены близкие к Соломонии лица, имел прямое отношение к истории политического розыска. Большинство же «дел» политического характера, упомянутых в Описи 60–70-х годов XVI века, принадлежало более поздней эпохе – времени царствования Ивана Грозного. Теперь посмотрим, как обстояло дело (выражаясь современным языком) с «правовой базой» политического розыска в Московской Руси. И здесь мы сразу обнаруживаем, что в законодательстве вплоть до середины XVII века понятие о государственных преступлениях и их видах оставалось слабо разработанным. «Практика», то есть преследование лиц, которых верховная власть считала для себя опасными, намного опережала создание соответствующих правовых норм.

Впервые в русском праве государственное преступление как таковое упоминается в памятнике XIV–XV веков – Псковской судной грамоте, хотя там оно не отделено от иных, общеуголовных преступлений: в ст. 7 Грамоты между «коневым татем» (конокрадом) и «зажигалником» (поджигателем) назван еще один особо опасный преступник – «переветник» (то есть изменник, совершивший переход на сторону врага). Все персонажи этой статьи (опять-таки впервые в русском праве) подлежали смертной казни. В Судебнике 1497 года, кодексе общерусского значения, также содержалась статья (по принятой в науке нумерации – 9-я), перечислявшая особо опасные преступления, каравшиеся смертной казнью. Здесь «в компании» с холопом, убившим своего господина, церковным татем (вором) и «зажигалником» оказались также «коромольник», то есть бунтовщик, мятежник или заговорщик, – и загадочный «подымщик», в котором некоторые комментаторы усматривают подстрекателя или зачинщика, поднимающего народ на восстание.

В новом Судебнике 1550 года, заменившем собой свод законов 1497 года, «подымщик» уже не упоминается, зато в соответствующей статье (61-й), содержавшей перечень преступников, заслуживавших высшей меры наказания, рядом с «коромольником» появился еще один персонаж – «градский здавец». Имелась в виду сдача города неприятелю, причем в данном случае мы, пожалуй, можем указать эпизод, послуживший прецедентом. В июле 1535 года во время очередной войны между Россией и Великим княжеством Литовским польско-литовская армия подошла к городку Гомелю. Тамошним наместником великого князя Московского был князь Дмитрий Щепин Оболенский, и ему надлежало оборонять город от противника. Но после того, как часть гомельского гарнизона перешла на сторону неприятеля, крепость без боя досталась литовцам, великодушно отпустившим Д. Щепина (предварительно его ограбив!) восвояси. Когда неудачливый воевода явился в Москву, его назвали «изменником» и бросили в темницу.

Итак, в середине XVI века в законодательстве имелось лишь два состава преступления, которые можно считать политическими: «крамола» и сдача города врагу, – причем они не были выделены в какую-либо особую группу по сравнению с иными тяжкими преступлениями неполитического характера. Лишь в Соборном уложении 1649 года появилась специальная глава, – «О государьской чести и как его государьское здоровье оберегать», – специально посвященная политическим преступлениям: умыслу против жизни и здоровья государя, различным видам измены царю и государству, «скопу и заговору» против царя и властей. Но хотя в предшествующий период эти виды преступных деяний не были законодательно определены и систематизированы, на практике они, как мы вскоре увидим, уже с конца XV века инкриминировались тем или иным лицам, становившимся жертвами политического розыска.

Во времена Ивана III

От времени Ивана III (1462–1505) никаких документов по интересующей нас теме не сохранилось, и единственным источником, проливающим свет на первые шаги политического розыска, являются летописи. Так, в январе 1493 года в Москве были казнены князь Иван Лукомский, латинский толмач Матияс Лях и двое братьев-смольнян Селевиных. Летописец так передает суть предъявленных им обвинений: Селевины были казнены за то, «что они посылали з грамотами и с вестми человека своего Волынцева к князю великому Александру Литовскому[1]. А князя Ивана Лукомского послал к великому князю (Ивану III. – М. К.) служити король польский Казимир, а к целованию его король привел на том, что ему великого князя убита или окормити зельем, да и зелье свое с ним послал, и то зелие у него выняли». За неимением документов по этому «делу» нам трудно судить о том, насколько обоснованными были эти официальные обвинения: действительно ли смольняне Селевины являлись литовскими шпионами, а князь Лукомский по заданию короля Казимира[2] готовил покушение на жизнь Ивана III, или казненные лица стали жертвами охватившей московский двор в разгар военного конфликта с Литвой «шпиономании»?

Как бы то ни было, приведенный эпизод представляет несомненный интерес для истории политического розыска. Прежде всего он явно свидетельствует о том, что и умысел на жизнь государя, и шпионаж (пересылка грамотами с неприятелем), квалифицированные как государственные преступления лишь в Соборном уложении 1649 года, в реальности считались таковыми еще в конце XV века (и соответственно карались). Кроме того, хотя в летописном сообщении перед нами предстает лишь финал этого драматического эпизода, но некоторые детали рассказа позволяют судить о процедуре розыска, предшествовавшего казни.

Так, в качестве вещественного доказательства фигурировало некое «зелье», изъятое у арестованного князя Ивана Лукомского. Еще одна интересная подробность: по словам летописца, Лукомский оговорил князя Федора Бельского, заявив, что тот «хотел бежати от великого князя в Литву. И князь великий (Иван III. – М. К.) за то велел князя Федора изымали, да послал его в заточение в Галичь». Значит, побег в соседнее государство (в тот момент – вражеское!) рассматривался как измена, и даже само намерение бежать за рубеж считалось преступным. Примечательно и то, что одного показания арестованного оказалось достаточно, чтобы на несколько лет упрятать заподозренное лицо за решетку: Ф. И. Бельский просидел в заточении до 1497 года. Поскольку арестован он был в декабре 1492 года, а казнь князя Лукомского и его «товарищей по несчастью» произошла 31 января 1493 года, то получается, что следствие по одному из первых известных нам политических дел продолжалось несколько месяцев.

Прошло чуть меньше четырех лет, и москвичи снова стали свидетелями казней: так ударами топора «государь всея Руси» пытался разрубить узлы, в которые запутались отношения в его собственной семье. В монархических государствах вопрос о престолонаследии всегда был одним из важнейших; он же давал многочисленные поводы к проведению тщательнейшего розыска, причем участь обвиненных или хотя бы заподозренных нетрудно было предугадать. До самого конца 1490-х годов вопрос о том, кто будет наследником Ивана III, оставался открытым. Смерть его старшего сына Ивана Ивановича Молодого в 1490 году породила династическую проблему. Вокруг сына покойного, Дмитрия-внука (в 1497 году, когда разыгрались описываемые ниже события, ему исполнилось 14 лет), образовалась придворная «партия», главой которой была мать мальчика – Елена-волошанка, дочь молдавского господаря Стефана Великого. Естественно, этот придворный кружок хотел бы видеть на престоле своего кандидата. Но имелся и другой претендент – сын Ивана III от второго брака (с Софьей Палеолог) Василий. Он был знаменем соперничающей группировки, душой которой была мать 18-летнего княжича, Софья.

Итак, две женщины-соперницы, две противоборствующие партии. Гром грянул в декабре 1497 года, когда великий князь Иван Васильевич «всея Русии» положил опалу на сына своего Василия – посадил его «за приставы на его же дворе», то есть, иными словами, – под домашний арест. Если верить летописцу, был раскрыт целый заговор: от своего дьяка Федора Сгромилова княжич Василий узнал, что «отец его, князь великий, хочет пожаловате великим княжением Володимерским и Московским внука своего князя Дмитрея Ивановича…», после чего якобы возник дерзкий замысел, в который, помимо Ф. Сгромилова, были посвящены некоторые служилые люди – дети боярские, «а иных тайно к целованию (креста. – М. К.) приведоша на том, чтобы князю Василью от отца своего великого князя отъехали, да казна пограбите на Вологде и на Белеозере и над князем над Дмитреем израда (измену, вероломство. – М. К) учините». Если такой замысел и существовал, он остался нереализованным. Мы же спустя пятьсот лет не можем, за неимением данных, проверить это летописное сообщение. «И изведав то и обыскав, – продолжает летописец, – князь великий Иван Васильевич злую их мысль, и повелел изменников казните: и казниша их на Москве на реце (на льду. – М. К.) шестерых», а «иных многих детей боярских велел князь великий в тюрму пометати». Опала постигла и жену Ивана III, великую княгиню Софью – мать Василия: к ней-де «приходиша бабы с зелием; обыскав тех баб лихих, князь великий велел их казните, потопите в Москве-реке нощию, а с нею с тех мест нача жити в брежении». Как видим, розыск по делу о неудавшемся заговоре (если таковой имел место в действительности) принял впечатляющие масштабы; велико было и число репрессированных лиц.

Казалось, партия Дмитрия-внука и Елены Волошанки взяла верх. Ее триумф достиг апогея, когда в феврале 1498 года состоялась торжественная церемония венчания Дмитрия Ивановича на великое княжение Московское и всея Руси. Но фортуна переменчива. Спустя год Василий был освобожден из-под стражи и, в свою очередь, тоже «наречен» великим князем: борьба за место наследника престола разгорелась с новой силой. Следить за всеми ее перипетиями мы не будем – это увело бы нас далеко от темы, сообщим лишь о финале династического кризиса: 11 апреля 1502 года Иван III «положил опалу на внука своего, великого князя Дмитрея Ивановича, и на его матерь, великую княгиню Елену, за малое их прегрешение, с очей сослал и в крепости посадил и до их смерти». В чем состояло это «малое прегрешение», летописцы не сообщают. С этого момента было запрещено величать Дмитрия-внука «великим князем» и поминать его с матерью в церковных службах. А их счастливый соперник Василий 14 апреля, то есть три дня спустя, получил отцовское благословение и был посажен на великое княжение Владимирское и Московское и провозглашен «всеа Русии самодержцем». Так в России стало двумя политическими узниками больше.

К тому времени продолжали томиться в заточении племянники Ивана III, сыновья его брата Андрея Васильевича Большого, князя углицкого, арестованные вместе с отцом в 1491 году (сам князь Андрей Большой умер в темнице в 1493 году). Еще во второй половине XVI века в царском архиве, согласно дошедшей до нас Описи, хранились какие-то документы, связанные с арестом матери Дмитрия-внука, под заголовком «опала великие княгини Волошенки», а также специальные «тетрати, как стерегут княж Ондреевых детей (то есть сыновей Андрея Углицкого. – М. К.) и внука». Любопытно, что само имя «внука» не называлось, словно действовал некий специальный запрет на его упоминание, и к началу XVII века подьячие, разбиравшие государственные бумаги, уже не могли понять, о ком идет речь. Этим, видимо, объясняется появление характерной пометы в Описи архива Посольского приказа 1614 года (к тому времени в Посольском приказе помимо дипломатических материалов оказалось немало документов внутриполитического характера): «Тетрадка 7017-го году (то есть 1508–1509 годов. – М. К.), а в ней писано, как стеречи внука, а имени ему и чей словет, того не написано». Таким образом, существовали специальные инструкции для тюремщиков, стороживших секретного узника, само имя которого не называлось (русский аналог знаменитой «железной маски»?). Упомянутая в Описи «тетрадка» относилась к последнему году жизни Дмитрия-внука: он умер в заточении 14 февраля 1509 года.