Заметки на полях

Мама потянулась за мной, но отец перехватил её руку.

– Пусть идёт, – тихо сказал он.

И я пошёл – мимо полицейских, мимо зевак, мимо этого всего кошмара – к ней.

К единственному человеку, который сейчас понимал. Кто знал этот ужас не понаслышке. Кто пережил его вместе со мной. Кто знал вкус этого страха, этого адреналина, этой ярости. Кто стоял там, в том кабинете, лицом к лицу с безумием.

***

Она сидела на качелях, обхватив себя за плечи тонкими руками, будто пыталась стать меньше, незаметнее, сжаться в крохотный комочек, который ветер унесёт прочь.

Её движения были едва уловимы – слабые, неуверенные покачивания, словно даже эта простая механическая работа требовала от неё невероятных усилий. Ветер играл её растрёпанными волосами, закрывая то одну, то вторую сторону её бледного, почти прозрачного, лица. Глаза – огромные, пустые, неестественно блестящие— смотрели куда-то в никуда, сквозь детскую площадку, сквозь весь мир, устремлённые в какую-то страшную бездну воспоминаний.

Я подошёл медленно, боясь спугнуть это хрупкое равновесие. Качели жалобно скрипнули, когда я опустился рядом, и этот звук, такой знакомый с детства, сейчас казался кричаще громким в звенящей тишине между нами.

Она повернула голову. Глаза – красные, воспалённые от слёз, которые, видимо, уже все выплаканы. Сухие. Пустые.

– Твои родители? – её голос был тихим, хриплым, будто она долго кричала, хотя я знал – она не кричала. Совсем.

Я лишь кивнул, чувствуя, как в горле встаёт ком, и сжал кулаки на коленях. Ногти впивались в ладони, но эта боль казалась такой далёкой.

– Они… – начала она, но я не дал договорить.

– Ничего. Всё нормально, – мои слова прозвучали резче, чем я планировал. Но я не мог слушать, как она будет извиняться. Не перед ними. Не передо мной.

Она кивнула механически, но в её глазах – обычно таких живых глазах – я увидел что-то новое. Что-то страшное. Не просто страх. Не просто боль. Стыд. Чувство вины, въедавшееся в неё, как яд.

– Я всё испортила, – прошептала она, и её голос дрогнул на последнем слове.

– Нет! – Я схватил её холодную ладонь, сжал в своих, пытаясь согреть, передать хоть каплю тепла. – Ты спасла всех. Ты…

За спиной почувствовал чей-то взгляд – обернулся. Отец наблюдал за нами, его лицо было каменной маской, но в глазах читалась буря эмоций – боль и облегчение одновременно. Однако он не позвал меня. Не сделал ни шага в нашу сторону.

А значит, у меня ещё есть время. Хотя бы немного. Чтобы быть с ней.

– Иди к ним, – сказала Лена, словно прочитав мои мысли. Её пальцы слабо дрогнули в моей руке. – Им сейчас важнее всего убедиться, что ты цел.

– А ты? – спросил я, чувствуя, как что-то сжимается в груди.

Она горько усмехнулась, и эта улыбка была похожа на рану.

– Я уже взрослая. Со своими проблемами сама разберусь.

– Тебя тоже допрашивали? – спросил я, заметив, как она вздрогнула при этом слове.

Она кивнула, упорно глядя куда-то в сторону, будто там, вдали, было что-то невероятно важное.

– Долго?

– Достаточно, – её ответ прозвучал как приговор.

Тишина опустилась между нами, тяжёлая, давящая. Только цепи качелей поскрипывали, будто жалуясь на нашу тяжесть.

– Как ты? – прошептал я, боясь нарушить эту хрупкую паузу, но ещё больше боясь молчания.

Она не ответила сразу. Качалась еле-еле, уставившись в какую-то точку на горизонте, где уже сгущались вечерние тени.

– Это моя вина, – наконец вырвалось у неё, слова шли с трудом, будто рвались сквозь колючую проволоку. – Я должна была предупредить вас. Должна была знать, что он…

– Лен, хватит, – я сжал её руку сильнее.

– Нет.

Она резко вскочила, зашатавшись, прошлась по площадке нервными шагами, потом обернулась ко мне. Глаза горели.

– Мы учились в одной школе. Встречались. Ну, как встречались… – она горько усмехнулась. – Я думала, он просто вспыльчивый. Пока он не разнёс кабинет биологии, потому что я пошутила про его конспекты.

Я замер, чувствуя, как по спине пробегают ледяные мурашки.

– Поначалу он был… другим. Умным, начитанным. Весёлым, – её голос дрожал, но она продолжала, будто наконец решилась выплеснуть этот яд. – Настойчивым, но не пугающим. – Она провела рукой по лицу, будто стирая невидимые следы. – Потом что-то сломалось. Он начал злиться, если я говорила с кем-то другим. Ревновал ко всем, следил. Однажды разбил телефон – просто потому, что мне позвонил одноклассник. Потом извинялся, плакал, клялся, что больше никогда… Но я испугалась. Решила уйти.

Я молчал, давая ей договорить, чувствуя, как во рту пересыхает от каждой новой подробности, а в груди разгорается холодный огонь ненависти.

– После расставания он стал преследовать меня. Писал сотни сообщений, караулил у дома. Однажды пришёл с ножом и сказал, что если я не вернусь, то…

Она резко вдохнула, будто ей не хватало воздуха.

– И ты уехала, – прошептал я.

– Бросила школу. Уехала к тёте в Нижний. – Она закрыла глаза, её ресницы дрожали. – Он нашёл меня через полгода. Пришёл под окна, кричал, что я его судьба…

Я посмотрел на неё, чувствуя, как что-то тяжёлое разливается в груди – не знаю, жалость ли это, или злость, или что-то ещё. И сжал кулаки так, что ногти впились в ладони.

– А потом?

– А потом… – Лена закрыла глаза. – Я продала всё, что он мне дарил. Все эти дурацкие кольца, браслеты… На эти деньги улетела в Лондон. Пыталась выживать в другой стране, училась.

Она вдруг опустилась обратно на качели, будто ноги больше не могли держать её.

Я переваривал это, чувствуя, как кусочки пазла складываются в страшную картину.

– А потом вернулась.

– Потом вернулась. – Она наконец посмотрела на меня, и в её глазах была такая бездна боли, что мне захотелось закричать. – Думала, время прошло. Что он перегорел…

– И когда ты сказала мне, что те, кому ты раньше нравилась, исчезали…

– Запомнил, да? – её улыбка была похожа на трещину в стекле. – Я тогда тебе не соврала, криминала в той истории не было. Знакомые парни, которые до этого пытались за мной ухаживать и заодно защитить перед Раулем, подкупались им же.

Я встал, подошёл к её качелям, опустился перед ней на корточки, взял её ледяные пальцы в свои, пытаясь согреть хоть немного.

– Это не твоя вина.

– Но если бы я…

– Нет. – Я схватил её за руки крепче, заставляя посмотреть на себя. – Ты не контролируешь чужое безумие. Ты выжила. И сегодня спасла нас всех.

Лена закрыла глаза, и по её щекам потекли слёзы – первые за весь этот разговор.

– Я должна была…

– Ты сделала всё, что могла, – прошептал я, чувствуя, как её пальцы слабо сжимают мои в ответ.

Тишина опустилась снова, но теперь она была другой – не такой тяжёлой. Где-то вдали залаяла собака, и этот звук казался таким далёким от нашего маленького мирка на детской площадке.

– А теперь что? – прошептала она, и в её голосе впервые за весь вечер прозвучала нерешительная надежда.

Я посмотрел на школу – на разбитые окна, на полосатую ленту полиции, на тень, которая, казалось, всё ещё пряталась за углом.

– Теперь мы живём дальше, – сказал я, и впервые за этот долгий день почувствовал, что эти слова – не просто фраза, а обещание.

Обещание, которое мы даём друг другу и самим себе.

Гена подбежал к нам внезапно. Его лицо было мёртвенно-бледным, глаза – дикими, безумными, с расширенными зрачками. Губы дрожали, а на лбу блестели капли пота.

– Бля… – он замер, его сильные руки сжались в кулаки, суставы побелели от напряжения. Лицо исказилось гримасой, в которой смешались ярость, отчаяние и невероятное облегчение. – Вы… живы.

Лена кивнула, её бледные губы дрожали, а пальцы непроизвольно сжали край моей рубашки. Я почувствовал, как её ногти впиваются мне в кожу сквозь ткань – она держалась за меня, как за якорь в бушующем море.

Гена сделал три стремительных шага и резко обнял нас обоих, сжимая так сильно, что у меня хрустнули рёбра. Его мускулистые руки дрожали, дыхание было горячим и прерывистым, а сердце билось так сильно, что я чувствовал его удары через одежду.

– Идиоты… – его всегда такой уверенный голос сорвался на хриплый шёпот. – Я думал…

Он не договорил, но мы поняли. В его объятиях было столько невысказанного – все те страшные картины, что наверняка прокручивались в его голове с момента, как он узнал о произошедшем.

Я похлопал его по спине, чувствуя под ладонью, как напряжены его мышцы.

– Всё в порядке, – пробормотал я, хотя мои собственные колени всё ещё дрожали.

Гена отстранился резким движением, его глаза блестели неестественным блеском.

– Какой, нахрен, порядок?! – он буквально выкрикнул эти слова, и я увидел, как по его щеке скатывается единственная предательская слеза, которую он тут же смахнул яростным движением. – Вы могли умереть!

Лена медленно потянулась к нему, её тонкие пальцы дрожали, когда она коснулась его щеки.

– Но не умерли.

– А ты… – Гена схватил Лену за плечи, его пальцы впились в её кожу, будто он проверял, что она настоящая, что она здесь. – Ты… вообще…

Его голос окончательно сломался, и он снова обнял её, на этот раз так крепко, что она ахнула от неожиданности.

– Больно, – прошептала она, но не сопротивлялась, а лишь прижалась к его груди, закрыв глаза.

Он отступил, но не отпустил её плечи, будто боялся, что она исчезнет. Его тёмные глаза сверлили её:

– Если ты ещё раз так меня напугаешь…

– Не буду, – она слабо улыбнулась, потом перевела взгляд на меня, и в её глазах я увидел то же самое облегчение, что чувствовал сам.

Мы стояли так – втроём, среди хаоса разбросанных вещей, под аккомпанемент далёких сирен и собственных бешеных сердец. И что-то внутри наконец отпустило. Казалось, напряжение последних часов медленно уходит, уступая место усталости и странному спокойствию.

Гена зажмурился, резко провёл ладонью по лицу, смахивая предательскую влагу, потом вытер рукавом.

– Ладно, – он глубоко вздохнул, выпрямился во весь рост, выравнивая дыхание, и его голос снова стал привычно грубым, хотя в нём всё ещё дрожали нотки чего-то хрупкого. – Пойдём отсюда.

Его рука легла мне на плечо, а другую он протянул Лене. И в этом простом жесте было больше, чем во всех словах мира – обещание защиты, клятва верности, нерушимая связь.

И пусть мир вокруг всё ещё был разбит, пусть впереди ждало ещё столько вопросов без ответов – в этот момент было достаточно того, что мы вместе.

Живые.

Глава 18. Ваня

Ножницы вошли глубоко, но не туда, куда нужно.

Лезвие скользнуло между рёбер, разорвав плоть, но чудом не задев ни одного жизненно важного органа. Кровь хлынула тёмно-алым потоком, заливая пол кабинета, но смерть, которая уже протянула к нему свои костлявые пальцы, в последний момент передумала.

Рауль выжил.

Когда его выносили на носилках, лицо его было мёртвенно-бледным, а губы искривлены в странной гримасе – не то боль, не то усмешка. Глаза, мутные от шока, всё ещё горели безумным огнём, когда он бормотал что-то сквозь стиснутые зубы – проклятия, угрозы, обещания мести. Но к утру, когда к нему пришли следователи, он уже молчал.

Он сидел на больничной койке, прикованный наручниками к металлическим перилам, и смотрел в стену пустым, остекленевшим взглядом. Его лицо было бледным, как бумага, а губы – потрескавшимися от нервного обезвоживания. На вопросы он отвечал односложно, иногда просто кивая или мотая головой, будто все слова уже выгорели в нём дотла.

Его арестовали.

Список обвинений был длинным, как медицинская карта: незаконное хранение оружия, покушение на убийство, угрозы расправой, психологическое давление. Когда следователь зачитывал ему статьи, Рауль лишь криво усмехнулся – эта жалкая пародия на улыбку больше походила на гримасу боли.

– Ему светит лет пять, – сказал Валя, когда мы читали новости в телефоне, сидя на крыльце школы. Его пальцы так сильно сжимали гаджет, что экран треснул по диагонали. – Пять лет за то, что он…

Его голос звучал плоско, без обычной бравады. Он не договорил, лишь резко швырнул телефон в стену.

– Никого ведь не убил, к счастью, – устало заметил Глеб, подбирая с пола каким-то чудом оставшийся в рабочем состоянии телефон нашего друга. – Поэтому такой срок.

Олег однажды подошёл ко мне.

Я сидел на скамейке у школы, той самой, где мы когда-то смеялись и курили на переменах с друзьями. Теперь здесь было тихо. Солнце падало на лицо, но не грело – словно и оно боялось прикасаться к этому месту

– Можно? – его голос прозвучал тише шепота.

Я кивнул, не поворачивая головы.

Он сел, сгорбившись, будто невидимый груз давил ему на плечи. Долго молчал, перебирая пальцами край куртки, потом вдруг сказал:

– Спасибо.

Я повернулся к нему, не понимая. Его лицо было измождённым, глаза красными от бессонных ночей.

– За что?

– За то, что остановили его. – Олег сжал кулаки так, что костяшки побелели. – До того, как он…

Его голос сорвался, словно споткнулся о невысказанное. Он не смог договорить, но мне не нужны были слова, чтобы понять. В его глазах читалось столько боли и стыда, что стало трудно дышать. Мне не нужно было слышать конец этой фразы – я и так понял, что он хотел сказать.

– Ты знал, на что он способен.

– Да. – Олег зажмурился, будто пытаясь стереть воспоминания, которые жгли ему глаза. Голос дрогнул. – Я… я пытался говорить отцу. Но он не верил. Думал, Рауль просто с «горячей кровью».

Я посмотрел на школу – на заколоченное окно кабинета английского, на следы пуль на стене, на ленту, всё ещё ограждающую место преступления, на тень, которая, казалось, всё ещё пряталась за углом.

– Теперь поверил.

Олег кивнул, резко провёл рукой по волосам. Потом встал – медленно, будто каждый мускул болел. И ушёл так, будто нёс на плечах весь груз этой истории – груз, который, возможно, будет давить на него всю оставшуюся жизнь.

А я остался сидеть, чувствуя, как лёгкий ветер треплет мои волосы, и думал о том, что шрамы остаются не только на стенах.

Они остаются в нас. И, возможно, никогда не заживут.

***

Последний звонок отменили.

Не было шаров, не было музыки, не было торжественных речей. Вместо этого – тихий приказ директора разойтись по домам, пустые коридоры и всё ещё заколоченные окна кабинета английского, под которыми до сих пор лежали осколки стекла.

Экзамены перенесли. На две недели. На месяц. На неопределённый срок – пока психологи не убедятся, что мы «готовы». Как будто можно быть готовыми после такого. В коридорах шептались, что, может, и вообще отменят – но это были лишь пустые надежды, которые глохли, как эхо в пустых школьных стенах.

Мы сидели в пустом классе – те, кто пришёл на первую консультацию после стрельбы.

Солнечный свет, такой же яркий, как и раньше, лился через окна, но казался каким-то чужим, ненужным. В воздухе висела пыль – она кружилась медленно, как будто тоже боялась лишнего звука. На партах лежали учебники, но никто не открывал их.

– Серьёзно? – голос Ульяны прозвучал слишком громко в этой тишине. Она тут же сморщилась, будто сама испугалась своего вопроса. – После всего… мы просто… учимся?

Её пальцы теребили край тетради, сгибая и разгибая уголок. На соседней парте Валя сидел, уставившись в одну точку на доске, словно там остались следы от пуль.

Ольга Васильевна стояла у окна. Её пальцы сжимали подоконник.

– Да, – она сказала наконец. Голос был тихим, но твёрдым. – Мы учимся.

Она повернулась к нам. В её глазах плескалась та же боль и растерянность, что были и у нас.

– А как?

Ульяна вдруг всхлипнула – резко, неожиданно. Валя потянулся к ней, но остановился, не решаясь прикоснуться.

Я сжал кулаки. Под партой моя нога бешено дёргалась.

Жизнь продолжалась.

И мы учились.

Слова в учебниках расплывались перед глазами, цифры в задачах не складывались, даты в истории путались. Но мы продолжали. Потому что другого выхода не было. Мы ходили на консультации. Писали пробники. Пытались смеяться над глупыми шутками Сушина – слишком громко, слишком натянуто.

Но что-то в ней безвозвратно изменилось.

Теперь, когда хлопала дверь, мы вздрагивали. Когда в коридоре раздавались громкие шаги, замирали. Когда кто-то опаздывал на консультацию, в классе повисала напряжённая тишина – пока этот кто-то не появлялся в дверях, извиняясь и запыхавшись.

Мы больше не собирались у окна. Не стояли спиной к двери.

И когда однажды на уроке математики упал стул, громко ударившись о пол, половина класса инстинктивно нырнула под парты.

Учитель замолчал. Потом тихо сказал:

– Ничего страшного. Просто стул.

Но его руки тоже дрожали.

Мы изменились.

Может, это была потерянная невинность. Или тень, которая теперь всегда шла за нами по пятам. А может, просто понимание – того, что жизнь не чёрно-белый учебник. Она хрупкая. Она страшная. И она продолжается.

Даже когда кажется, что всё кончено.

***

Выпускной прошёл тихо.

Не в актовом зале с позолоченными шарами и натянутыми улыбками, а в кабинете директора, где нам молча вручили аттестаты. Ни музыки, ни танцев, ни традиционного вальса. Только короткие рукопожатия учителей и их глаза – усталые, сочувствующие, но уже смотрящие куда-то дальше, к новым классам, к новым ученикам.

Но через неделю мы все собрались у моря – без галстуков, без шариков, просто так.

Песок был ещё теплым от дневного солнца, когда мы расстелили пледы у самой воды. Море дышало тихими волнами, и в этом ритме было что-то успокаивающее – будто оно знало, как нам сейчас тяжело, и старалось не шуметь.

Волны лениво лизали берег, оставляя кружевные узоры из пены. Кто-то принёс гитару, но играл тихо, словно боясь нарушить эту хрупкую атмосферу.

Настя разложила перед костром фотографии – мы в седьмом классе на субботнике, смешные рожи на последнем звонке в десятом, совместные походы. Эти карточки переходили из рук в руки, будто священные реликвии.

– Кто-нибудь пиво взял? – спросил Глеб, роясь в рюкзаке.

– Ага, – Валя протянул ему банку. – Но я, честно, не очень хочу.

Мы сидели тесным кругом, передавая друг другу одну банку, как когда-то в детстве делились бутылкой газировки. Пиво было тёплым и горьким, но мы пили его медленно, словно боялись пропустить этот момент – последний глоток детства.

Никаких громких речей. Только шёпот волн и треск костра, который мы разожгли из сухих веток. Пламя отражалось в глазах Ульяны – она сидела, обхватив колени, и смотрела в огонь так, будто пыталась разглядеть в нём что-то важное.

– Вы помните, как в девятом классе мы всем классом сбежали с литературы? – вдруг сказала она.

Глеб фыркнул:

– Ага, и потом нас Ольга по неделе на доп.заданиях держала.

– Она тогда так злилась, – я улыбнулся, глядя на отражение звёзд в воде. – Говорила, что мы безответственные.

Мы просто общались. Говорили о пустяках – о том, кто куда поступает, о дурацких случаях из школьной жизни, о планах на лето. Но за каждым словом стояло что-то большее – благодарность. Страх. Грусть. И понимание, что детство закончилось.

Не с последним звонком, не с выпускным. А тогда, в том кабинете, где пахло порохом и страхом.

– Блин, – Валя выдохнул, откидываясь на спину. Песок мягко принял его. – Вот это последний звонок.

– Да уж, – Глеб горько усмехнулся, закидывая камешек в воду. – Запомним на всю жизнь.

Мы молча смотрели, как круги от камня расходятся по тёмной воде, сливаясь с отражением луны. А море шептало нам что-то на своём языке – может, «прощайте», а может, «не бойтесь».

Лена пришла последней.

Она смотрела на нас, и в её глазах было что-то новое. Что-то тёплое и одновременно щемящее – словно смесь гордости и лёгкой печали. Как последний летний день, когда уже пахнет осенью, но ещё так хочется верить в бесконечность этого света.

Лунный свет, пробивающийся сквозь редкие облака, скользил по её лицу, высвечивая едва заметные морщинки у глаз – следы последних тревожных дней.

– Ну что, – сказала она тихо, – теперь вы свободны.

Её голос дрогнул на последнем слове, смешавшись с шёпотом прибоя, будто она вдруг осознала его окончательность.

Мы молчали. Только треск догорающего костра нарушал эту тишину. Валя непроизвольно сжал в руках горсть песка, и золотистые крупинки медленно просачивались сквозь его пальцы. Ульяна прикусила губу, быстро моргая. Даже вечно болтливый Сева сидел, поджав колени, его обычно насмешливый взгляд стал неожиданно серьёзным.

Казалось, сама вселенная затаила дыхание в этот момент между «было» и «будет».

– Спасибо, – вдруг сказал Глеб. Его обычно громкий голос сейчас звучал хрипло и неуверенно.

Лена слегка наклонила голову, словно не расслышала.

– За что?

– За всё, – прошептал он.

Лена улыбнулась, но глаза её блестели. Одна-единственная слеза скатилась по её щеке, оставив блестящий след в свете костра. Она даже не попыталась её смахнуть.

– Нет, – ответила она так тихо, что мы едва расслышали. – Это я должна сказать вам спасибо.

Она обвела взглядом каждого из нас, будто впитывая в память наши лица, залитые огненным светом пламени.

– Вы научили меня… – она сделала паузу, подбирая слова, – что даже в самой тёмной ночи можно найти звёзды.

Ветер внезапно усилился, разметав её волосы, и в этот момент она выглядела не нашей учительницей, а просто девушкой – такой же молодой, такой же немного потерянной, как и мы все.

Настя первая встала и, не говоря ни слова, обнял её. Потом подошла Ульяна. Затем Валя. А когда подошла моя очередь, Лена вдруг прошептала мне на ухо:

– Не бойся идти вперёд.

Её слова смешались с запахом моря и дымом от костра – ароматом, который я запомню на всю жизнь.

И когда мы наконец разошлись, оставляя на песке переплетённые следы, я понял – это не конец.

Это начало чего-то нового.

***

Она уволилась.

Я узнал об этом случайно, зайдя в школу сдать ненужные для ЕГЭ учебники. Школьный коридор, обычно наполненный гомоном и смехом, теперь дышал тишиной. Мои шаги гулко отдавались по потрескавшемуся линолеуму, когда я подходил к знакомой двери с потускневшей табличкой «Кабинет английского языка».

Дверь была приоткрыта. Я толкнул её плечом – и замер, не решаясь переступить черту.

Её кабинет был пуст.

Солнечный свет, который когда-то играл на стенах, теперь беспомощно падал на голые стены.

Ни тетрадей, аккуратно сложенных стопкой на углу стола. Ни плакатов с неправильными глаголами, которые она так любила – их остатки торчали из мусорного ведра клочками яркой бумаги. Даже аромат её духов, смешанный с запахом свежей бумаги, исчез.

Пальцы сами потянулись к учительскому столу. Поверхность была холодной и идеально чистой, будто здесь никто никогда не работал.

Я стоял посреди опустевшего класса и чувствовал, как что-то тяжёлое и колючее оседает в груди. Это было похоже на то, как будто кто-то взял и вырвал целую главу из книги – без предупреждения, без возможности перечитать, без шанса запомнить последние строки.

Я подошёл к окну – тому самому, через которое мы выбирались тогда, в день стрельбы. Стекло было целым, новым. Как будто ничего не произошло. Как будто не было ни выстрелов, ни страха, ни её рук, дрожащих на моих плечах.

Я провёл пальцем по подоконнику. Пыль.

Почему она не сказала? Почему просто исчезла, не оставив даже записки?

Я закрыл глаза, вдыхая этот пустой воздух, и вдруг ясно, до боли представил её здесь: у доски, с мелом в руках, за учительским столом, склонившуюся над тетрадями, у окна, смотрящую во двор – туда, где мы с ребятами дурачились на переменах.

Теперь здесь ничего не было. Только я. И тишина.

– Искал вот это?

Знакомый голос прозвучал неожиданно резко за моей спиной, заставив вздрогнуть. Я обернулся, и сердце на мгновение замерло.

В дверях, прислонившись к косяку, стоял Гена. Солнечный свет из окна падал на его лицо, подчёркивая необычную серьёзность в глазах. В его протянутой руке белел конверт – обычный, ничем не примечательный, но от одного его вида по спине пробежали мурашки.

– Что это? – мой голос прозвучал хрипло, будто я только что пробежал марафон.

Друг пожал плечами, но в его глазах читалось что-то печальное:

– Не знаю. Лена попросила передать.

Я взял его. Конверт был удивительно лёгким, почти невесомым, словно внутри ничего не было. Или там лежало что-то настолько хрупкое, что могло рассыпаться от одного неосторожного движения. Но в моих дрожащих пальцах он казался тяжелее свинца.

– Где она? – спросил я, уже зная ответ.

– Уезжает.

В груди что-то резко сжалось. Сердце упало куда-то вниз.

– Когда?

– Сегодня.

Словно на автопилоте, я разорвал конверт. Бумага поддалась с тихим шуршанием, обнажив сложенный вдвое листок. Развернув его, я увидел знакомый почерк – ровные буквы с лёгким наклоном вправо, какие Лена всегда выводила на доске.