Заметки на полях

Класс вздрогнул – единым, живым организмом, как стая птиц, испуганная внезапным громом. Кто-то ахнул, кто-то резко вдохнул, кто-то инстинктивно пригнулся, а кто-то просто замер, не в силах пошевелиться.

И в этот момент всё изменилось.

Глава 16. Ваня

Первый выстрел прозвучал как хлопок лопнувшей шины – резкий, сухой, оглушительный, неестественно громкий в привычной школьной тишине. Звук ударил по барабанным перепонкам, заставив вздрогнуть.

В первые секунды мозг отказывался верить, настойчиво предлагая рациональные объяснения: может, это где-то уронили тяжёлый шкаф? Или на улице взорвали петарду?

Ведь это же обычный школьный день. Только что смеялись над шуткой Глеба. Не может быть…

Но потом – второй выстрел. Чёткий, металлический, с характерным эхом, раскатившимся по пустым коридорам. Он разорвал все иллюзии, впился в сознание ледяным кинжалом реальности. Третий выстрел прозвучал почти сразу же – ближе, громче, страшнее. Гулкий, металлический, с отзвуком, раскатывающимся по пустым коридорам.

В коридоре начался хаос. Крики – пронзительные, животные, топот десятков ног, грохот падающих стульев, чей-то истеричный плач, рыдания. Лена мгновенно подбежала к двери, её движения были резкими и точными. Дверь захлопнулась с глухим стуком, ключ повернулся в замке с металлическим щелчком.

Из репродуктора раздался голос секретаря директора – неестественно высокий, прерывающийся:

– Внимание… В школе… объявляется… экстренная эвакуация…

Голос оборвался на полуслове. В тот же момент раздался новый выстрел – теперь совсем близко, может быть, прямо за дверью.

– Бля… – Сушин вскочил, но Лена резко схватила его за руку, её пальцы впились в его запястье.

– Никто никуда не выходит, – её голос звучал незнакомо – твёрдо, как сталь, но с едва уловимой дрожью над поверхностью.

– Это не учебная тревога, – продолжила она, и в её глазах читалась та же животная паника, что и у нас, но голос оставался ровным. – Под парты! Живо! И телефоны на беззвучный!

Мы бросились на пол, под крышки деревянных парт, как подкошенные.

Валя прижался к стене, его дыхание стало частым и поверхностным – точь-в-точь как у загнанного зверя. Я видел, как дрожат его губы, как капли пота стекают по вискам.

Глеб закрыл голову руками, будто это спасёт от пули, его пальцы вцепились в волосы. Эта детская поза выглядела одновременно жалко и трогательно.

Я не мог пошевелиться. Тело будто налили свинцом, каждый мускул напрягся до предела. Спина прижималась к холодной стенке парты, как будто это дерево могло стать надёжным щитом.

Пока мы прятались, Лена с неожиданной силой пододвинула тяжёлую учительскую парту к двери. Металлические ножки скрипели по полу, оставляя царапины на линолеуме, когда она загораживала вход.

Потом Лена достала телефон. Я видел, как дрожат её пальцы, когда она набирала номер. Как она кусает нижнюю губу, оставляя на ней красный след. Цифры набирались медленно – пальцы не слушались.

– Алло? Да, в школе стреляют! – она почти кричала. – Номер 205, кабинет английского! Да, мы забаррикадировались!

– Кто это?! – задыхаясь, прошептала Варя, и в её голосе слышались слёзы и детская беспомощность.

Лена резко подняла палец к губам, жестом приказав нам молчать. Её глаза стали огромными, почти чёрными от расширенных зрачков.

В этот момент адреналин ударил в голову, превратив реальность в гиперчёткий кошмар. Тело пронзила ледяная волна – от макушки до кончиков пальцев: она ударила в живот, разлилась по венам, сжала горло. В ушах зазвенело, звуки стали приглушёнными, будто кто-то накрыл меня стеклянным колпаком. Или ударил в колокол прямо у головы.

Мурашки побежали по спине, желудок сжался в тугой болезненный узел. В горле встал ком – невозможно крикнуть, невозможно дышать. Воздух стал густым, как сироп, каждый глоток давался с трудом, каждый вдох давил на лёгкие.

Зрение сузилось до туннельного – я видел только Лену, её бледное лицо, с расширенными зрачками, перекошенное страхом. Дрожащие пальцы Глеба, белеющие от напряжения. Карандаш, медленно падающий со стола и ударяющийся о пол с тихим стуком.

Руки не просто дрожали – они вибрировали, будто по ним пропустили ток. Ладони мгновенно покрылись липким потом, пальцы непроизвольно сжимались в кулаки – тело готовилось к бегству или борьбе. Но куда бежать?

Ноги одеревенели, мышцы свело судорогой, будто кто-то выкрутил все суставы, а тело одновременно готовилось и к бегству, и к полному параличу.

Сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно на весь класс, и именно по этому звуку стрелок найдёт нас. Кровь стучала в висках, пульсировала в кончиках пальцев, в сонной артерии. Во рту пересохло, язык прилип к нёбу.

Запах. Резкий, металлический – порох, кровь, страх, что-то ещё. Нос сам сморщился, пытаясь защититься, отгородиться от этой вони, но она уже въелась в ноздри, в горло, в лёгкие.

Время замедлилось до невыносимости. Каждая секунда растягивалась в вечность. Я видел, как медленно катится по щеке Насти слеза, как дрожит ресница у Вари, как капля пота стекает по виску у Сушина. Как пылинки кружатся в луче света из окна.

Каждый шорох, каждый прерывистый вдох одноклассников, скрип парт – всё звучало оглушительно громко.

Мысли неслись обрывками, путались, накладывались друг на друга:

Это точно у нас? Может, на улице? Где стреляют? Близко? Боже, это же на первом этаже! Надо бежать. Но куда? В коридоре же стреляют! Мама… Папа… Я не хочу умирать. Не здесь. Не сейчас.

Лена прижалась к стене рядом с дверью, её грудь быстро вздымалась.

Тишина. Только наше прерывистое дыхание. Потом – шаги. Медленные. Целенаправленные. Ближе. Ближе…

Я зажмурился, прижался лбом к холодному дереву.

Пожалуйста, пусть пройдёт мимо. Пожалуйста…

Тишина после выстрелов была хуже самих выстрелов.

Страх не ушёл. Он не растворился в воздухе, не испарился вместе с пороховым дымом. Он лишь изменил форму – из острого, пронзающего ужаса превратился в тяжёлое, давящее ожидание. В предвкушение нового удара. Вязкое, как смола, оно заполняло каждый уголок класса, пропитывало каждый вздох.

Потому что теперь мы знали. Знали, что это не кино, не страшилка перед сном. Что пули настоящие. Что кровь на полу в коридоре – настоящая. Что крики за дверью – настоящие.

И эта тонкая деревянная дверь с жалким замочком и потёртой краской была единственным, что отделяло нас от кошмара.

Тишина давила на уши, звенела в них, как после взрыва. Никто не смел пошевелиться. Даже дышали как-то по-особенному – мелко, поверхностно, будто боялись, что звук вдоха выдаст наше укрытие.

Я видел, как пальцы Лены сжали край учительского стола. Её глаза не отрывались от замочной скважины, а губы беззвучно шевелились – может быть, молитва, может быть, ругательство.

Валя сидел, поджав колени к груди. Каждый раз, когда в коридоре раздавался шум – а это мог быть просто скрип здания или чей-то шаг – его тело вздрагивало, как от удара током.

Сева закусил губу до крови. Я видел, как дрожит его подбородок, как он пытается сдержать слёзы – парень, который ещё вчера хвастался новым телефоном, а сегодня учится не плакать от страха.

Ульяна прикрыла рот ладонью, её плечи подрагивали. Казалось, она боится даже дышать слишком громко.

А я смотрел на эту дверь и думал о том, как тонка грань между обычным днём и кошмаром. Как хрупок этот деревянный щит. Как легко может рухнуть всё, что кажется прочным и нерушимым.

Где-то в коридоре упал стул. Все вздрогнули. Лена подняла руку – жест, требующий абсолютной тишины.

Мы замерли. Тишина. Только часы на стене тикали, отсчитывая секунды.

Тик.

Так.

Тик.

Каждый удар стрелки был как удар молотка по нервам.

Где он? Идёт по коридору? Стоит за дверью? Прислушивается к нашим затаённым дыханиям?

Я закрыл глаза, представляя, как его рука тянется к ручке. Как дверь медленно отворяется…

Крик в коридоре пронзил воздух, словно лезвие. Женский, истеричный, пронзительный. Выворачивающий душу наизнанку. Такой, от которого кровь стынет в жилах.

В животе скрутило спазмом, тошнота подкатила к горлу едким комом, горькая и жгучая. Тело судорожно сжалось, пытаясь извергнуть наружу весь ужас, что заполнил его до краёв. Потому что это уже не было реальностью – только кошмар, из которого невозможно проснуться.

Топот. Бешеный, беспорядочный.

Кто? Учителя, пытающиеся спасти детей? Дети, мечущиеся в панике? Или… он?

Мозг лихорадочно перебирал варианты, но мысли путались, как спутанные нитки.

Лена схватила ножницы со стола. Её пальцы сжали металл с такой силой, что мне показалось, она может пораниться. Лицо белое, как мел, только глаза горят – огромные, полные ужаса и решимости одновременно.

ХЛОП. ХЛОП.

Новые выстрелы. Ближе. Настолько близко, что в ушах зазвенело от грохота. Казалось, что они вот-вот разнесут нашу дверь.

– Через окно! Быстро!

Лена рванула к старой деревянной раме. Створка с скрипом поддалась, распахнувшись с такой силой, что стекло задрожало. За окном – узкая пожарная лестница, её ржавые ступени вели вниз, во внутренний двор, залитый неестественно ярким солнечным светом.

– По одному! Не толпиться! – её голос звучал резко, как удар хлыста, не терпящим возражений.

Первым двинулся Валя. Он перевалился через подоконник, неуклюже цепляясь за ржавые перилла. Железные ступени заскрипели под его весом, эхо разнеслось по двору. За ним – Сева, его кадык бешено прыгал на тонкой шее. Его глаза были круглыми от ужаса.

– Бегите вдоль стены, к гаражам! – Лена схватила за плечо Ульяну, подталкивая к окну. Та дрожала, как осиновый лист. – Не по двору – так увидят!

Дверь в класс содрогнулась от мощного удара. Дерево затрещало по швам.

– Он ломится! – Олег отпрянул, ударившись спиной о шкаф. Книги с грохотом посыпались на пол.

Лена схватила его за руку, толкнула к окну:

– Не смотри назад! Только вперёд!

Я подбежал, помогая остальным перелезать. Кто-то из одноклассников не спускался по лестнице, а сразу прыгал, не дожидаясь своей очереди на спуск – их успевали поймать остальные. Внизу, во дворе, уже бежали первые ученики – кто-то падал, разбивая колени, кто-то спотыкался, но никто не останавливался.

– Ваня, твоя очередь! – Лена толкнула меня к окну.

– А ты?

– Я за тобой!

Я перемахнул через подоконник. Железные ступени звенели под ногами. Холодный металл лестницы обжигал ладони. Ветер хлестал по лицу, снизу доносились крики: «Бегите! Бегите!»

Последний взгляд назад – и время будто остановилось.

Лена стояла в разбитом окне, её пальцы впились в раму. Казалось, она держится не только за дерево, но и за последнюю нить, связывающую нас. Солнечный свет, просачивающийся сквозь пыльные стёкла, окутывал её силуэт золотистым ореолом, будто пытаясь удержать, защитить.

Её волосы развевались на ветру, а глаза… В них не было страха. Только холодная, стальная решимость. И что-то ещё – что-то такое, от чего у меня перехватило дыхание.

Прощание.

И тут дверь в классе рухнула.

Удар был настолько сильным, что стены содрогнулись. Деревянные щепки разлетелись по полу, учительский стол отъехал в сторону, будто был пушинкой, а в проеме, окутанный пылью и яростью, возник он.

– Ваня, беги!

Её голос прозвучал не как просьба, а как приказ – резкий, безжалостный, не терпящий возражений. Как последний приказ командира, который знает, что сам уже не уйдет.

Но в глазах… в глазах читалось другое.

– Лена, нет! – мой крик сорвался с губ хрипло, почти бессвязно. Разорвал воздух.

– Уводи ребят! Сейчас же!

Я застыл на лестнице, чувствуя, как сердце рвётся из груди, будто пытаясь вырваться наружу, пробить рёбра и вернуться к ней.

Лена не побежала за нами. Она осталась в классе, развернулась к двери, широко расставив руки, словно её хрупкое тело могло стать щитом между нами и смертью. Будто действительно могла закрыть нас собой.

– ЛЕНА!

Рауль ворвался в класс.

Я видел его через стекло – искажённое яростью лицо, глаза, горящие безумием, пистолет в дрожащей руке. Его дыхание было тяжелым, хриплым, неровным, слюна капала с подбородка, а в каждом движении читалась ненависть.

Лена стояла между ним и окном, прикрывая наше отступление. Что-то внутри меня сломалось.

Бежать?

Сердце колотилось так, что боль отдавала в виски, в челюсть, в кончики пальцев. В горле стоял ком – горячий, плотный, как расплавленный свинец, как будто кто-то сжимал его руками.

Она умрёт. Она умрёт, а я просто сбегу?

Я не мог оставить её.

Но ноги не слушались. Ступни будто приросли к железным ступеням, вены налились свинцом. Внизу ребята кричали, звали меня, но их голоса доносились как сквозь воду – глухо, далеко, будто из другого мира

Рауль поднял пистолет. Щёлк затвора.

– НЕТ!

Я рванулся обратно в класс – не думая, не дыша, не чувствуя ничего, кроме дикого, всепоглощающего ужаса.

– Ваня, нет! – закричал Глеб снизу, но я уже вцеплялся в раму, осколки стекла впивались в ладони, но боль не доходила до сознания.

Лена обернулась, её глаза впервые за все эти месяцы были полны чистого отчаяния.

– Ваня, стой!

Выстрел.

Оглушительный грохот, от которого заложило уши. Стекло окна разлетелось на тысячи осколков, сверкая в воздухе, как дождь из алмазов.

Но пуля пролетела мимо.

– Ну что, герой, – его губы растянулись в омерзительной ухмылке. – Настолько сильно запал на неё, что готов и умереть? Так я тебе это устрою.

Лена шагнула вперёд, закрывая собой меня.

– Рауль… положи оружие.

– Или что? – он ухмыльнулся, обнажив зубы, словно хищник, играющий с добычей. – Поставишь двойку?

Я видел, как её пальцы сжимают ножницы.

– Уходи, – сказала она твёрдо. – Это между нами.

– О, нет, – он поднял пистолет. – Теперь он и мой ученик.

Щелчок предохранителя.

– Рауль, не надо.

– Отойди, тобой я потом займусь.

Лена сделала шаг вперёд, её голос вдруг стал мягким:

– Рауль… я была не права.

Он замер. Пистолет всё ещё направлен на неё, но в его глазах мелькнуло что-то неуверенное.

– О чем ты? – прошипел он, но пальцы на рукояти ослабли на долю секунды.

Лена медленно покачала головой, её губы дрогнули в слабой, почти виноватой улыбке.

– Я просто… хотела, чтобы ты ревновал.

Рауль моргнул, как будто его ударили. Его брови сдвинулись, губы искривились в недоверчивой гримасе.

– Ты врёшь.

– Нет. – Она сделала ещё шаг ближе, её голос дрожал. – Ты же всегда был рядом. А я… облажалась, обидела тебя.

Пистолет дрогнул.

И в этот момент она ударила.

Резкий, точный удар ребром ладони по запястью – и пистолет выскользнул из его пальцев, грохнувшись на пол.

Рауль ахнул от неожиданности, но Лена уже рванулась вперёд, толкая его в грудь. Он отлетел к стене, ударившись плечом о шкаф, лицо исказилось от боли.

В два прыжка я оказался рядом, подхватывая пистолет с пола.

Рауль взревел, бросился за ним, но Лена была быстрее – она встала между ним и оружием, её глаза горели.

– Хватит!

Но он не слушал.

Рауль рванулся вперёд, как дикий зверь. Его кулак со всей силы врезался Лене в живот – она вскрикнула, согнувшись пополам, и рухнула на колени.

– Лена! – я бросился к ней, но Рауль был быстрее.

Он впился пальцами в моё запястье, выкручивая кисть, пытаясь вырвать пистолет. Его дыхание было хриплым, горячим, глаза безумными.

Боль пронзила руку до локтя, пальцы онемели – пистолет почти выскользнул из моей хватки.

– Ты всё испортил! – он рычал, слюна брызгала мне в лицо.

Я изо всех сил упирался, но его хватка была как стальные тиски. Палец на спусковом крючке дрожал – ещё секунда, и…

Внезапно Рауль замер. Его глаза широко раскрылись, губы дёрнулись в беззвучном крике.

Я посмотрел вниз. Из его бока торчали ножницы.

Лена.

Она стояла на коленях, её рука всё ещё сжимала рукоять. Лицо бледное, но решительное.

– Хватит… – прошептала она.

Рауль захрипел, пальцы разжались. Он медленно сполз на пол, хватая ртом воздух. Кровь расползалась по его одежде багровым пятном.

Лена задыхалась, её руки дрожали. Я притянул её к себе, чувствуя, как бешено стучит её сердце, как горяча её кожа, как прерывисто дыхание.

– Ты спасла нас.

За окном нарастал рёв сирен, но в классе воцарилась тишина.

Только наше тяжёлое дыхание. И тихий стон Рауля.

Лена зажмурилась, прижавшись ко мне.

– Всё кончено…

Я прикрыл глаза, чувствуя, как мир сужается до одной мысли:

Она жива.

И этого пока достаточно.

***

Кровь.

Её было так много, что сначала я подумал – он умрёт.

Алая, почти чёрная, она медленно растекалась по потрёпанному линолеуму, образуя причудливые узоры, похожие на корни какого-то страшного дерева.

Рауль лежал на боку, скрючившись вокруг ножниц, которые торчали из его тела, будто какое-то уродливое металлическое украшение. Его пальцы судорожно сжимали и разжимались, оставляя кровавые отпечатки на полу. Его лицо было белым, как школьный мел, губы посинели, но продолжали шевелиться, беззвучно шепча что-то в кровавую лужу.

Я пригнулся ближе, преодолевая тошноту от металлического запаха крови, – и услышал:

– Не… кончено…

Его глаза, мутные от боли, вдруг нашли меня. И в них не было ни страха, ни раскаяния – только ледяная, животная ненависть, которая пронзила меня до самого нутра.

– Я… найду… вас…

Каждое слово давалось ему с трудом, сквозь хрип и кровавую пену на губах, но в них была такая уверенность, что по спине пробежали мурашки.

Потом прибежали медики. Когда санитары грузили его на каталку, он бормотал что-то невнятное, но среди этого бреда я разобрал только одно слово, повторяемое снова и снова, как мантру:

– Месть.

Я стоял в стороне, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони, и только когда карета скорой с воем сирены скрылась за поворотом, почувствовал, как дрожь охватывает всё тело – сначала мелкая, почти незаметная, потом всё сильнее, пока не пока не затряслось всё.

Глава 17. Ваня

Допрос длился три часа.

Три бесконечных часа, за которые я, казалось, прожил ещё одну жизнь.

Я сидел в пустом классе, за столом, на котором ещё остались следы от лабораторных работ по химии. Передо мной лежала папка с документами, а напротив сидел следователь – мужчина лет сорока с усталыми глазами и глубокими морщинами вокруг рта.

Я повторял одно и то же, как заезженная пластинка: да, Рауль угрожал, да, он напал первым, да, у него был пистолет.

Меня трясло – не от страха, а от дикой, всепоглощающей злости, которая клокотала где-то в груди, как кипящая лава.

Но больше всего бесило то, как следователь смотрел на меня – его усталые, навыкате глаза изучали каждое моё движение, будто я что-то недоговариваю, будто в моей истории есть прорехи.

Я отвечал честно, но каждый раз, когда перед глазами вставал образ Лены – её бледное лицо, дрожащие руки перед дулом пистолета и широко открытые глаза, которые были полны не страха, а какой-то странной решимости – голос предательски дрожал, и я кусал губу до боли, чтобы взять себя в руки.

Следователь с недовольным выражением лица, кивал, что-то методично записывал в свою потрёпанную папку, иногда переспрашивал одни и те же вопросы, будто проверяя, не собьюсь ли я:

– То есть вы утверждаете, что Кудинов планировал это заранее?

– Да, – отвечал я, чувствуя, как от этого простого слова в груди разгорается огонь.

Следователь задумчиво постучал ручкой по столу:

– А почему, по-вашему, он так зациклился именно на ней?

Я молчал, глядя на свои руки, на царапины и синяки, оставшиеся после сегодняшнего кошмара.

Потому что на этот вопрос не знал ответа.

– Ты молодец, что не растерялся, – сказал он в конце, закрывая папку с таким видом, будто это дело уже ему осточертело. – Но тебе повезло. Очень.

Я молча кивнул, хотя внутри всё кричало от несправедливости. Разве это везение – видеть, как человек, которого ты знал годами, превращается в монстра? Разве это везение – дрожать от каждого шороха, ожидая, что он вернётся?

– Можешь идти. Но если вспомнишь что-то еще – сразу звони.

– Конечно.

Но знал, что не позвоню. Потому что некоторые вещи нельзя объяснить протоколом. Некоторые раны не залечат никакие допросы.

Я вышел в коридор, где уже толпились остальные ученики. Их взгляды – любопытные, испуганные, сочувствующие – буквально жгли кожу.

Но я не видел их. Перед глазами снова стояла кровь.

Треск полицейских раций, гул десятков встревоженных голосов, резкие вспышки фотоаппаратов – всё сливалось в оглушительный хаос, какофонию, которая давила на виски и заставляла сердце биться чаще. Воздух был наполнен запахом пороха, металла и чего-то ещё – страха, отчаяния, адреналина.

Вокруг царил хаос – кто-то рыдал, обхватив голову руками, кто-то истерически смеялся, не в силах справиться с нервным перенапряжением, кто-то просто сидел, уставившись в одну точку, с пустым, отсутствующим взглядом.

Я стоял, прислонившись к холодному школьному забору. Во рту стоял вкус крови – я закусил губу так сильно, что кожа лопнула, но не чувствовал ничего, кроме жгучего комка в горле. Вкус металла на языке смешивался с горечью пережитого ужаса.

И вдруг сквозь этот адский шум прорвался голос, который я узнал бы из миллионов:

– Ваня!

Мама

Её голос – резкий, сдавленный от волнения, нечто среднее между криком и рыданием – пронзил меня насквозь.

Я обернулся и увидел, как она пробивается сквозь толпу, спотыкаясь. Растрёпанная, в наспех накинутом кардигане, который болтался на ней, как на вешалке и был накинут на домашнюю футболку с котиками – видимо, выскочила, не переодевшись. Её лицо было белее школьного мела, глаза – огромные, полные чистого, неконтролируемого ужаса – сканировали меня, ища раны.

За ней, тяжело дыша, шёл отец. Его крепкие руки были сжаты в кулаки, а глаза – те самые, обычно такие спокойные – теперь быстро осматривали меня, будто проверяли на повреждения.

– Мам, всё нормально, – я попытался улыбнуться, но губы предательски дрожали, отказываясь слушаться.

– Ты цел? – мама схватила меня за плечи, пальцы впились так сильно, что стало больно. – Кровь… это твоя кровь?!

Я машинально дотронулся до царапины на виске – результат встречи с осколками стекла, когда окно разбилось от выстрела.

– Да нет, ерунда…

Но она уже не слушала. Её руки лихорадочно ощупывали мои руки, шею, грудь, будто боялась, что под одеждой скрывается смертельная рана. Её дыхание было частым, прерывистым.

– Нам позвонили, сказали, что в школе стреляли… Господи, я думала, у меня сердце остановится! – её голос дрожал, а глаза наполнились слезами, которые она отчаянно пыталась сдержать.

– Всё нормально, мам. Я не пострадал.

– Как это «нормально»?!

Она вдруг замерла, её глаза расширились ещё больше, наполнившись чем-то диким, животным.

– Ты мог погибнуть! Как ты мог… как ты вообще… – она задыхалась, слова путались, терялись где-то между рыданиями и криком.

За её спиной молча стоял отец. Но его молчание было громче любых слов. Его взгляд – тяжёлый, пронизывающий – медленно скользил по мне, потом по школьному двору, полицейским, останавливался на разбитых окнах. Потом он неожиданно шагнул вперёд и обнял меня – крепко, по-мужски, но в этом объятии была какая-то отчаянная, родительская потребность убедиться, что я здесь, что я живой.

– Ты там был? – спросил он тихо, когда отпустил меня.

Я кивнул, чувствуя, как подкатывает тошнота при воспоминании.

Его челюсть напряглась, скулы резко обозначились под кожей.

– Кто?

– Рауль Кудинов.

Отец резко закрыл глаза, будто имя ударило его по памяти.

– Сын того самого…

– Да.

Он глубоко вдохнул, его грудь сильно поднялась и опустилась.

– Ты вообще понимаешь, что могло случиться? – спросил он так тихо, что я едва расслышал. А по спине пробежали мурашки.

Я потупил взгляд, чувствуя, как по спине пробегают мурашки.

– Понимаю.

Мама вдруг снова обняла меня – так крепко, что захрустели рёбра, а дыхание перехватило. Её слёзы текли по моей шее, горячие и солёные. А тело дрожало мелкой дрожью.

– Идиот… мой мальчик – идиот… – шептала она, целуя мои волосы, лицо, плечи.

– Что вообще произошло?

Я отвёл взгляд. Где-то за спиной, у полицейских машин, мелькнула знакомая фигура – Лена. Она стояла, обхватив себя за плечи, будто замёрзла, хотя день был тёплым. Её лицо было странно пустым, будто все эмоции уже выгорели.

– Расскажу потом, ладно? – я аккуратно высвободился из маминых объятий. – Мне нужно… кое-куда.

Отец проследил за моим взглядом. В его глазах мелькнуло что-то сложное – тревога, понимание, принятие.