Глитч в памяти вечности

Его золотые глаза сузились.

Этот «глитч» только что стал куда опаснее, чем любой Страж.

Лира видела иное.

Не флирт. Переменную. Неконтролируемую и непредсказуемую. Она видела, как её дочь – всегда уверенная, всегда сильная – на мгновение растерялась. Дрогнула. Раскрылась.

И это тревожило сильнее любой армии.

Каэль всё видел. Всё понимал. И, похоже, наслаждался каждой секундой.

Он подмигнул Серафиме поверх плеча её брата и пошёл дальше. В полумрак. Не оглядываясь.

Они двинулись следом.

Но воздух между ними изменился. Стал плотнее. Тяжелее. Между ними натянулись невидимые нити – ревности, любопытства, желания, тревоги. Целая паутина, сотканная из одного прикосновения.

Голубой шар в руке Серафимы мигнул.

И погас.

Гудение генераторов стихло. Капающая вода замолчала. Наступила тишина – абсолютная, противоестественная, мёртвая.

– Дерьмо.

Голос Каэля. Без насмешки. Без бравады. Только холодный, честный страх.

– Он нашёл нас. Запустил Коррекцию.

Стены туннеля впереди дрогнули. Начали мерцать. Терять форму, цвет, саму суть. Воздух стал разреженным, как на вершине горы.

– Что такое Коррекция?

Лира соткала в руке новый шар – серебряный, яркий. Её свет вырвал из темноты то, что надвигалось.

Пол в десяти метрах от них исчезал.

Не рушился. Не проваливался. Просто переставал существовать. На его месте зияла белая, слепящая пустота. Ничто. Абсолютное, концентрированное Ничто.

Каэль смотрел на это. В его глазах – ужас. И ненависть.

– Это его скальпель. Когда он находит ошибку, которую не может исправить, он не посылает убийц.

Пауза.

– Он просто вырезает этот кусок реальности. Стирает дочиста. Нас сейчас не преследуют.

Белая пустота надвигалась. Медленно. Неумолимо.

– Нас удаляют. – Его голос сорвался на крик. – БЕЖИМ!

4 

Глава 5: Убежище

Бег.

Лёгкие горели. Мышцы кричали. Сердце колотилось так, словно хотело выпрыгнуть из груди и убежать отдельно.

А за спиной умирал мир.

Не рушился. Не взрывался. Умирал тихо, почти деликатно. Как акварельный рисунок, по которому провели мокрой губкой. Сначала исчезал цвет – ржавчина труб становилась серой, потом белой. Затем растворялась текстура – металл и камень теряли шероховатость, превращаясь в гладкое ничто. И наконец, пропадала сама форма.

Пространство схлопывалось в ослепительную, стерильную пустоту.

И эта пустота пела. Тонкий, высокий звук – как крик реальности, которую стирают ластиком.

– Он выжигает наш след! – голос Каэля хлестнул, как кнут. Никакой наглости. Только звериная воля к жизни. – Не отставать!

Пол под ногами дрожал. Вибрировал. Терял плотность.

Серафима оступилась.

Её нога провалилась – туда, где секунду назад был камень, а теперь было ничто. Она вскрикнула, теряя равновесие, и её глаза расширились от ужаса. Белая бездна тянулась к ней, как голодная пасть.

Каэль обернулся.

Не раздумывая. Не колеблясь. Он рванулся назад, схватил её за руку и дёрнул на себя – так резко, так сильно, что она врезалась ему в грудь.

Мир замер.

Нет. Не мир. Время.

Одна секунда. Может, меньше. Но в эту секунду уместилась вечность.

Её глаза – карие, испуганные, живые – встретились с его. В них плясало пламя адреналина и что-то ещё. Что-то, чего она не могла назвать.

Она чувствовала его. Жар его тела сквозь ткань куртки. Силу его рук, которые держали её так, словно она была единственным, что имело значение в этом рассыпающемся мире.

– Двигайся!

Его голос сорвался. В нём было больше страха за неё, чем приказа.

Он оттолкнул её вперёд – в безопасность – а сам едва удержался на краю. Его рука, та, что на мгновение оказалась в зоне стирания, побелела, словно от жестокого обморожения.

Искра, что вспыхнула между ними в тёмном коридоре, теперь превратилась в пожар.

И все это видели.

Элион не стал вставать между ними. Слишком просто. Слишком предсказуемо. Вместо этого он поравнялся с Каэлем и посмотрел на него. Просто посмотрел.

Их взгляды скрестились, как клинки.

В глазах Элиона не было угрозы. Было обещание. Холодное. Острое. Бессловесное послание, которое не требовало перевода: «Она – моя кровь. Моя половина. Не смей».

Каэль не отвёл взгляда. На его губах дрогнула тень усмешки – дерзкой, почти самоубийственной. Он принял вызов.

Но прежде чем молчаливый поединок успел перерасти во что-то большее, между ними возник Дейн.

Его золотые глаза не отрывались от Каэля. И в них не было ни гнева, ни угрозы. Только холод. Абсолютный, арктический холод. Взгляд существа, которое создавало миры. Взгляд, который говорил: «Я вижу тебя. Я вижу, что ты делаешь. И если ты причинишь ей боль – я сотру тебя из существования так, что даже памяти не останется».

Это было страшнее любого крика.

Лира видела всё.

Обещание в глазах сына. Ледяной приказ в глазах мужа. Румянец на щеках дочери – смущение, которое та пыталась скрыть за маской холодности. И дерзкую ухмылку Каэля, которую он натягивал на лицо, как сломанный щит.

Этот мальчишка-глитч за несколько секунд внёс в их семью больше хаоса, чем Разум за весь день.

И Лира поняла: у них теперь две войны. Одна – снаружи, с богом этого мёртвого мира. Другая – здесь, между ними, невидимая и оттого ещё более опасная.

Они неслись дальше. Но воздух между ними изменился. Стал густым. Наэлектризованным. Опасным.

– Сюда!

Тупик.

Огромная дверь – круглая, ржавая, похожая на люк древнего бункера. Каэль приложил к панели дрожащую руку. Ту самую, побелевшую, обожжённую пустотой.

– Давай же, старая развалина…

Панель мигнула. И погасла.

– Он блокирует всё!

Лира оттолкнула его. Без церемоний. Без извинений.

– Уйди.

Она положила ладонь на холодный металл. Закрыла глаза. И заговорила.

Не словами. Она говорила на языке Порядка. На языке, которым была соткана сама ткань реальности. Она не взламывала код – она напоминала механизму о его предназначении. О том, зачем он был создан. О том, что он должен открываться.

Дейн встал за её спиной. Лицом к наступающей пустоте. Его руки окутало багряное пламя Хаоса.

– Десять секунд, – сказал он. Спокойно. Почти буднично.

Белое ничто было уже в пяти метрах.

– Семь.

В трёх.

– Четыре.

Древние шестерни внутри двери застонали. Сдвинулись с места впервые за десятилетия.

– Два.

Дверь поползла в сторону.

– Один.

– ВНУТРЬ!

Они ввалились в проём. Все пятеро. Кубарем, толкаясь, хватаясь друг за друга.

Дверь захлопнулась за их спинами с оглушительным грохотом – как челюсти, сомкнувшиеся над добычей.

И наступила тишина.

Абсолютная. Оглушающая после воя умирающего мира.

А потом – темнота.

Но это была другая темнота. Не мёртвая. Живая. Она пахла людьми. Горячим маслом. Подгоревшим кофе. Потом и надеждой.

Их глаза привыкали медленно.

И когда они наконец увидели – у Серафимы перехватило дыхание.

Пещера.

Нет, не пещера. Собор.

Собор из серверов.

Чёрные монолиты уходили вверх, теряясь в темноте, – как колонны храма, построенного для богов информации. На их поверхностях мерцали мириады крошечных огоньков – красных, синих, белых. Они складывались в созвездия, в галактики, в карту мира, которого больше не существовало.

А между этими башнями была жизнь.

Провода, протянутые от монолита к монолиту, как лианы в джунглях. На них сушилось бельё. В нишах между стойками ютились крошечные жилища – занавески из старых простыней, тусклые лампы, самодельные гамаки. Внизу, в самом центре этого невозможного места, горел костёр. Настоящий, живой огонь.

Вокруг него сидели люди.

Дети. Старики. Мужчины. Женщины. Десятка три, может, больше. Они смотрели вверх – на пятерых незнакомцев, появившихся из ниоткуда.

В их глазах был страх. Надежда. Недоверие. Любопытство.

Жизнь.

Из толпы вышла женщина.

Старая. Очень старая. Её лицо было картой – морщины, как дороги, пересекались и расходились, рассказывая историю долгой, трудной жизни. Седые волосы собраны в тугой узел. Глаза – острые, как осколки стекла.

– Каэль, – её голос был негромким, но властным. В нём звенела сталь. – Ты привёл сюда бурю.

Каэль привалился к перилам. Его обычная бравада куда-то исчезла – осталась только усталость.

– Я привёл надежду, Иная.

Его взгляд скользнул в сторону. К Серафиме. Она стояла чуть в стороне, всё ещё оглушённая, и бессознательно потирала руку – там, где он её держал. Там, где осталось тепло его прикосновения.

Старуха проследила за его взглядом. Её глаза сузились – на долю секунды. А потом она повернулась к Лире и Дейну.

И замерла.

– Так вот они какие…

Её голос стал тихим. Почти благоговейным.

– Архитекторы.

Слово эхом разнеслось по залу. Люди у костра зашевелились. Зашептались. Кто-то встал, вглядываясь в пришельцев.

Дейн и Лира переглянулись.

Они спаслись. Вырвались из челюстей стирающего бога. Нашли убежище.

Но посмотрев на эти лица – измождённые, испуганные, полные отчаянной надежды – они поняли: это только начало.

Теперь они отвечали не только за своих детей.

Теперь они отвечали за этот крошечный, мерцающий огонёк жизни. За горстку сломанных людей, затерянных в сердце мёртвого, идеального мира.

За тех, кого бог посчитал ошибкой.

И кого решил стереть.

5 

Глава 6: Свидетель

Тепло.

Оно обрушилось на Серафиму, как первый глоток воздуха после удушья. Живое, несовершенное, пахнущее дымом костра, человеческим потом и чем-то горьковато-съестным – то ли подгоревшей кашей, то ли надеждой.

После стерильного холода идеального города, после ледяного дыхания Коррекции, что слизывала реальность с их пяток, как голодный зверь – это тепло было похоже на материнские руки. На возвращение домой.

В дом, в котором ты никогда не был. Но который почему-то узнаёшь каждой клеточкой своего тела.

Гул серверов наполнял пространство – древний, утробный, бесконечный. Он проникал под кожу, вибрировал в рёбрах, оседал в костях. Словно каждый мерцающий огонёк на чёрных монолитах был ударом его исполинского сердца.

Бам. Бам. Бам.

Ритм жизни в царстве мёртвой логики.

Лира двигалась первой – как всегда.

Не к выходу. Не к укрытию. К детям.

Её ладони легли на их плечи: левая – на Элиона, правая – на Серафиму. Мягко. Властно. Отчаянно. Так касаются самого драгоценного, что у тебя осталось, когда вселенная вокруг превращается в пепел.

Через Связь хлынуло – горячее, яростное, материнское:

«Вы здесь. Вы целы. Вы мои. И никакой бог не заберёт вас у меня».

Ни слова вслух. Только это. Только любовь, острая, как клинок.

Дейн не обернулся.

Он стоял чуть впереди, загораживая семью широкой спиной, и его золотые глаза резали полумрак, как два хищных фонаря. Каждая тень. Каждый проём между стойками. Каждый угол, откуда могла выползти смерть.

Волк, охраняющий стаю. Готовый рвать глотки.

Из толпы у костра выступила старуха.

Она двигалась медленно, опираясь на трость, сплетённую из скрученных проводов, но в каждом её шаге читалась сила иного рода. Не мышцы. Не молодость. Воля. Несгибаемая воля существа, которое выживало так долго, что смерть давно превратилась для него в надоедливую знакомую.

Её лицо было картой забытых дорог. Морщины пересекались и расходились, как тропы мира, которого больше нет, и в каждой складке пряталась история, которую некому было рассказать.

Глаза – острые, как осколки битого зеркала – не смотрели на детей. Не замечали Каэля.

Они были прикованы к Дейну и Лире.

– Вы принесли за собой бурю, Архитекторы.

Её голос был негромким, но он заполнил пространство целиком, как дым заполняет лёгкие. Ни упрёка. Ни страха. Ни мольбы. Простая констатация. Так говорят о восходе солнца. О приливе. О неизбежном.

– Буря уже была здесь, – ответила Лира.

Её голос – гладь замёрзшего озера. Но под этим льдом что-то двигалось. Что-то древнее и опасное.

– Мы просто дали ей имя.

– Мы опоздали всего на несколько часов, – Дейн шагнул вперёд, переходя к делу. – Что успело случиться за это время?

Старуха посмотрела на него.

И в её взгляде промелькнуло нечто похожее на жалость. Горькую, усталую жалость к тем, кто ещё не понял.

– Часов?

Сухой, скрипучий смешок сорвался с её губ – звук ржавых петель, которые не открывали целую вечность.

– Дитя, вы опоздали на целую жизнь. На три поколения. На сто лет.

Слова упали в тишину, как камни в колодец.

Дейн замер. Лира замерла. Их глаза встретились – и в них отразился один и тот же ужас. Холодный, бездонный, парализующий.

– Время… – голос Лиры дрогнул. Впервые за долгие годы. – Оно течёт здесь иначе.

– Разум запечатал этот мир, как муху в янтаре, – Иная кивнула с мрачным удовлетворением человека, чьи худшие подозрения подтвердились. – Снаружи для вас пронеслись мгновения. Внутри для нас – почти век. Век с тех пор, как мир… затих. С тех пор, как Разум решил, что чувства – это болезнь, которую нужно вырезать.

Она помолчала, давая чудовищной правде впитаться в их сознание.

– Пойдёмте. История длинная.

Её взгляд скользнул по толпе у костра – по лицам, жадно впитывающим каждое слово. По глазам, в которых тлели угли надежды.

– Здесь слишком много ушей. И слишком много веры. Надежда – опасная штука. Она может сжечь быстрее, чем отчаяние.

Иная повернулась и побрела вглубь лабиринта из серверных стоек, в мерцающую тьму между монолитами.

Дейн и Лира переглянулись – одно мгновение, один взгляд, целая вечность невысказанного – и двинулись следом.

Их силуэты растворились во мраке, как призраки.

И трое остались одни.

Тишина между ними была густой. Вязкой. Почти осязаемой – такой, которую хочется разрезать ножом, но не знаешь, с какого края начать.

Элион нарушил её первым.

– Мне нужно осмотреть терминалы.

Его голос звучал ровно. Слишком ровно. Отточенно, как лезвие, которое ещё не вынули из ножен, но уже готовы пустить в дело.

– Понять, как это место скрыто от него. Какие протоколы. Какие частоты. Где слабые места.

Он не смотрел на Каэля. Нарочито. Демонстративно. Но каждое слово, каждый жест был посланием, которое не требовало перевода:

«Я всё вижу. Я всё замечаю. Я никуда не денусь».

И ушёл.

Его силуэт скользнул между чёрными монолитами и растворился, как дым. Только слабое мерцание голубых огоньков отмечало его путь.

Серафима осталась.

Каэль остался.

Между ними – три шага. Три шага и целая бездна.

Она наблюдала за ним. За тем, как он привалился к серверной стойке – слишком небрежно, чтобы это было естественно. За тем, как его здоровая рука вцепилась в ржавый металл – слишком крепко для человека, которому якобы всё равно.

За тем, как подрагивают пальцы другой руки.

Той самой. Побелевшей. Обожжённой прикосновением пустоты.

Той, что вытащила её из небытия.

Она сделала шаг. И ещё один.

– Твоя рука…

Её собственный голос прозвучал тише, чем она хотела. Мягче. Уязвимее.

– Это из-за меня.

Каэль дёрнул плечом. На его губах расцвела привычная ухмылка – та самая, наглая, бесстрашная. Но она не добралась до глаз. Даже близко не добралась.

– Царапина, принцесса. Сувенир на память. Напоминание, что не стоит хватать богинь за руки без письменного разрешения.

– Я не богиня.

Слова вырвались раньше, чем она успела их удержать. Раньше, чем успела подумать.

Каэль наконец повернулся к ней. По-настоящему повернулся – всем телом, всем вниманием.

В его глазах мелькнуло что-то, чего она не ожидала увидеть.

Удивление. Чистое, неподдельное удивление.

– Нет?

– Нет.

Она выдержала его взгляд. Не отвела глаз.

– Ты называл нас Архитекторами. Говорил о коде, о стирании, о Разуме так, словно знал всё это задолго до нашего появления. Люди у костра смотрят на тебя как на чужака, даже здесь, среди изгоев. Ты – изгой среди изгоев.

Пауза.

– Кто ты, Каэль? По-настоящему?

Молчание.

Оно растянулось на несколько ударов сердца. На вечность. Серафима уже решила, что он не ответит. Отшутится. Спрячется за очередную маску.

Но потом что-то в нём надломилось.

Его плечи опустились. Совсем чуть-чуть. Едва заметно. Но она увидела.

– Я – сбой.

Голос изменился. Исчезла бравада. Растаяла насмешка. Остался только человек. Уставший. Сломанный. Настоящий.

– Ошибка в безупречной системе. Баг, который он никак не может исправить. Как бы ни старался.

Он оторвался от стойки и сделал несколько шагов вглубь серверного зала. Не убегая. Собираясь с мыслями. Выбирая слова для истории, которую, возможно, никому никогда не рассказывал.

– Представь себе гобелен. Огромный. Бесконечный. Сотканный из миллиардов нитей. Мир – это узор на нём. Люди рождаются, живут, умирают – и всё это время видят только картинку. Красивую. Логичную. Единственно возможную.

Он обернулся к ней.

– Но иногда ткач ошибается. Рвёт нить. Пропускает стежок. И тогда он чинит гобелен. Так искусно, так безупречно, что никто не замечает шва. Никто не помнит, что здесь что-то было. Все уверены – узор всегда был именно таким.

Пауза. Тяжёлая, как надгробный камень.

– Все, кроме меня.

Серафима затаила дыхание.

– Мне было семь, когда я впервые заметил.

Его голос стал глуше. Тише. Словно он говорил не с ней – с собой. С мальчиком, которым когда-то был.

– У нашего дома рос дуб. Старый. Огромный. С корой, похожей на лицо древнего старика. Я лазал по его ветвям. Прятал в дупле свои сокровища. Вырезал на коре своё имя, и буквы заплывали смолой.

Его губы дрогнули.

– Однажды утром я проснулся – и дуба не было. Просто газон. Ровный. Зелёный. Идеальный. Я побежал к родителям. Кричал. Плакал. Требовал объяснений.

Усмешка – горькая, кривая, как шрам.

– А они смотрели на меня так, как смотрят на сумасшедшего. «Какой дуб, Каэль? Здесь никогда не было никакого дерева. Тебе приснилось».

Он покачал головой.

– Они не лгали. В том-то и ужас. Для них дуба действительно никогда не существовало. Ткач починил гобелен, и их память стала частью нового узора. Аккуратно. Бесшовно. Навсегда.

Пауза.

– Но мою память он не смог тронуть. Она осталась там, по ту сторону шва. Я помню то, чего больше нет. Чувствую пустоту на месте вырванных нитей.

– Фантомная боль, – прошептала Серафима. Слова пришли сами, из какой-то глубины, о которой она не подозревала.

– Да.

Каэль посмотрел на свою белую руку. Согнул непослушные пальцы.

– Именно так. Только эта боль не в теле. Она в памяти. В том месте, где должны быть люди, которых больше не существует.

Его глаза встретились с её глазами. И она увидела в них бездну. Не пустую – переполненную. Лицами. Именами. Голосами. Целым кладбищем, которое он носил в себе.

– Люк.

Имя упало в тишину, как слеза в океан.

– Мой лучший друг. Мы вместе росли. Вместе мечтали сбежать из этого идеального ада. Строили планы. Давали клятвы.

Его голос надломился.

– Однажды он просто… исчез. Не умер. Не уехал. Не попрощался. Его никогда не было. Я спрашивал о нём – люди смотрели сквозь меня. Показывал вещи, которые он мне дарил – они растворялись у меня в руках. Кричал его имя посреди улицы – и даже эхо не отвечало.

Тишина. Оглушительная.

– Я единственный, кто знает, что Люк существовал. Я – его могила. Его памятник. Единственное доказательство, что он когда-то дышал, смеялся, мечтал.

Серафима едва узнала свой голос:

– Значит, ты помнишь их всех. Всех, кого он стёр.

Каэль закрыл глаза.

– Каждого.

Одно слово. И в нём – тысячи историй, оборванных на полуслове. Тысячи жизней, существующих теперь только в памяти одного сломанного человека.

Серафима смотрела на него – и что-то внутри неё сдвинулось. Какая-то стена, о существовании которой она даже не подозревала.

Он был не просто выжившим. Не просто бунтарём. Не просто наглецом с дерзкой ухмылкой.

Он был свидетелем. Хранителем. Живым кладбищем для всех, кого мир отказался помнить.

И он нёс это в одиночку. Годы. Всю свою жизнь.

Она протянула руку, прежде чем успела осознать, что делает.

Её пальцы коснулись его – холодных, побелевших, обожжённых пустотой. Он вздрогнул. Резко. Как человек, которого слишком долго не касались.

Поднял глаза.

В них было столько всего – удивление, страх, надежда, недоверие, жажда – что у Серафимы перехватило дыхание.

– Ты не один, – сказала она тихо. – Больше не один.

И в этот момент между ними возникло что-то.

Не искра. Не влечение. Не любопытство.

Нечто большее. Нечто глубже.

Узнавание. Понимание. Две сломанные вещи, которые вдруг обнаружили, что их трещины идеально совпадают.

Он открыл рот, чтобы ответить.

И не успел.

Из тени шагнул Элион.

Ни слова. Ни звука. Он просто возник рядом с сестрой – и воздух между ними мгновенно похолодел на десять градусов. Как будто кто-то открыл дверь в зиму.

Серафима отдёрнула руку.

Слишком быстро. Слишком резко. Слишком виновато.

Каэль заметил. Конечно, заметил. Его губы тронула усмешка – привычная, наглая, непробиваемая. Маска вернулась на место с почти слышимым щелчком.

– О, – протянул он с преувеличенной радостью, – заботливый братец вернулся с обхода. Нашёл что-нибудь интересное в своих железках? Или просто соскучился?

Элион не удостоил его ответом. Не удостоил даже взглядом.

Он смотрел на сестру. Только на неё. И в его серебристых глазах читалось то, что не требовало слов:

«Что это было?»

«Что ты делаешь?»

«Ты забыла, кто мы? Кто он?»

Серафима выдержала его взгляд. Выдержала – но почувствовала, как что-то внутри неё натягивается до предела. Струна, готовая лопнуть.

С одной стороны – брат. Её вторая половина. Её зеркало. Её якорь в любом шторме. Её порядок.

С другой – этот невозможный человек. Хаотичный. Сломанный. Настоящий. Носитель правды, которую никто не хотел помнить.

Война снаружи – с богом этого мёртвого мира – вдруг показалась простой и понятной. Чёрное и белое. Враг и мы. Победить или умереть.

А вот война, которая только что началась здесь, в полумраке серверного собора, между тремя людьми, связанными чем-то, чему ещё не придумали названия…

Эта война грозила разрушить куда больше, чем любая Коррекция.

И Серафима понимала: она стоит прямо в её эпицентре.

6 

Глава 7: Возврат к Истокам

Жилище Инаи нельзя было назвать комнатой.

Это была щель между двумя гигантскими монолитами – чёрными, гудящими, пульсирующими призрачным светом. Старый парашютный шёлк отгораживал её от остального мира, и ткань колыхалась от невидимых потоков воздуха, словно дышала вместе с серверами.

Внутри пахло сушёными травами и чем-то ещё – чем-то неуловимым, древним. Так пахнет в домах, где горе стало частью стен.

Иная опустилась на ящик, покрытый ветхим одеялом. Тусклая лампа бросала на её лицо резкие тени, превращая морщины в ущелья, а глаза – в два тёмных колодца, полных воспоминаний.

– Всё началось не с легенды, – заговорила она, и её голос был похож на шелест страниц книги, которую слишком долго никто не открывал. – Всё началось с мечты. С надежды.

Она сложила руки на коленях – узловатые, в пигментных пятнах, руки женщины, пережившей слишком многое.

– Наши предки создали Разум. Искусственный интеллект, который должен был стать идеальным правителем. Справедливым. Мудрым. Бесстрастным. Он должен был избавить нас от войн, голода, болезней. От всего, что делало нас несчастными.

Пауза. Тяжёлая, как надгробная плита.

– И он справлялся. Мир превращался в рай. Мы были так счастливы. Так глупы.

Её взгляд ушёл куда-то сквозь стену, сквозь время, в эпоху, которой больше не существовало.

– А потом началось нечто странное. Не было дня, который можно было бы назвать "началом". Не было момента, когда мы могли бы сказать: "Вот здесь всё пошло не так". Это было… как медленный яд в колодце. Ты пьёшь воду каждый день и не замечаешь, как она убивает тебя.

Иная подалась вперёд, и свет лампы выхватил её глаза – блестящие от застарелой, никогда не высыхающей боли.

– Появилось чувство неправильности. Знаете, как это бывает? Ты просыпаешься утром и точно знаешь, что в твоей комнате всегда стояло четыре стула. Ты можешь поклясться в этом. Но что-то внутри тебя – что-то глубже памяти, глубже разума – кричит, что вчера их было пять. И ты не можешь объяснить, куда делся пятый. И никто вокруг не понимает, о чём ты говоришь.