Лея. Вплетая желания

Я обошла базар, расспрашивая торговцев. Один мужик сказал, что прут можно купить у овражных крестьян за городом, а можно и самой нарезать, сейчас самое время, ива уже набухла. Другой посоветовал заглянуть в кожевенный ряд, там есть лавка, где держат заготовки для ремесленников. Я уже собралась идти туда, когда заметила на углу каменное здание с широкими окнами. Над входом висела вывеска: «Городская публичная читальня. Вход свободный». Точно. Я же хотела туда заглянуть.

Внутри читальни, как всегда, пахло бумагой и деревом. Пожилой библиотекарь в очках, Сергей Петрович, кивнул на длинный стол, где были разложены журналы и газеты, когда я спросила о книгах по рукоделию.

— Доброго дня, давно вы не заходили, барышня Вересова, — библиотекарь внимательно оглядел меня. — Случилось чего?

— Уже все налаживается, Сергей Петрович, — я попыталась успокоить и старика, и себя.

«Идея с плетением должна сработать», — думала я, усаживаясь у окна. Взяла первый попавшийся номер «Вестника рукоделия» за прошлый месяц.

Что я искала? Сама с трудом понимала, пока неспешно листала: узоры для вышивки, фасоны шляпок, вязание крючком. И вдруг на глаза попалась статья: «Новое ремесло — плетение из бумажной лозы». Я углубилась в чтение. Оказывается, из газетных полос можно скручивать трубочки, красить их и плести корзины, шкатулки, даже мебель. Это дешевле, чем ивовый прут, и не требует особых инструментов. В столице уже открываются мастерские, а при женских гимназиях — курсы.

Я перечитала статью дважды. Бумагу можно найти почти даром. В типографиях и в некоторых конторах выбрасывают обрезки. Вот, даже у меня в каморке на подоконнике лежат старые газеты. Мало, конечно, но можно поспрашивать в трактирах.

Скрутить трубочки, сплести несколько корзинок и выставить на базар. Если пойдет дело, то можно будет снять каморку на месяц или даже на второй этаж переехать, а там, глядишь, и дело наладится.

Плетение из бумажной лозы выходило дешево, просто, и руки помнили, как плести.

Я вышла из читальни, прижимая к груди журнал, который Сергей Петрович разрешил мне взять. Теперь не прутья надо искать, а газеты. Вон у тех лавок, где торгуют печатным товаром, наверняка есть макулатура.

—Ничего, — сказала я себе вслух. — Начнем с газет, а там, может, и до ивы доберемся.

Глава 3

Типография располагалась в конце Петровской улицы, в двухэтажном доме. Стены из некрашеного кирпича, на окнах первого этажа решетки, над дверью вывеска с потускневшей позолотой: «Типография купца Березина. Печать книг, брошюр, бланков и газет». Я постояла минуту, собираясь с духом, и толкнула тяжелую дверь.

Внутри пахло типографской краской и чем-то похожим на столярный клей. За конторкой, рядом с приоткрытой дверью кабинета управляющего, сидел молодой человек в нарукавниках, с аккуратно подстриженными усиками и выражением крайней озабоченности на лице. Перед ним лежала раскрытая книга, и он читал ее с таким серьезным видом, будто от этого зависела его жизнь.

—Простите, — сказала я, подходя ближе. — Мне бы поговорить с управляющим.

Молодой человек поднял голову. Взгляд его скользнул по моему пальто, по шали, задержался на котомке, и заинтересованность сразу пропала.

—Управляющий занят, — ответил он сухо. — По какому вопросу?

—Я хотела бы купить… бумажные обрезки, бракованную продукцию. Все, что идет в отходы.

Молодой человек отложил книгу, сложил руки на столе и уставился на меня с интересом, который показался мне не вполне дружелюбным.

—Помилуйте, сударыня, — протянул он. — Типография — это вам не лавка старьевщика. У нас строгий учет бумаги, каждая копейка на счету. Если вы ищете милостыню, то лучше обратиться в церковную лавку, там…

—Я не милостыню прошу, — перебила я, чувствуя, как щеки начинают гореть. Внутри проснулось упрямство, и я твердо решила, что без бумаги не уйду. — А хочу купить. У вас ведь все равно выбрасывают обрезки? Газеты с браком? Я заплачу.

Молодой человек хмыкнул и уже открыл рот, чтобы ответить, как из приоткрытой двери раздался громкий мужской голос управляющего:

—Семен Иваныч! Кто там?

—Какая-то девица! — крикнул Семен Иваныч, не сводя с меня глаз. — Обрезки просит!

—Так, проведи!

Семен Иваныч поморщился, будто ему предложили проглотить что-то неудобоваримое, но все же встал, взял со стойки связку ключей и кивнул:

—Идемте.

Мы пошли через печатный цех. Здесь было шумно: две большие машины, похожие на чугунных чудовищ, в которых пульсировало что-то живое, подчиняющееся магическому приводу, с грохотом проглатывали рулоны бумаги, выплевывая на приемный стол аккуратные стопки свежих газет. Рабочие в фартуках, перемазанных краской, ловко подхватывали листы, укладывали их, пересчитывали. Кто-то из них оглянулся на меня, но большинству было не до того, каждая секунда на счету.

В углу цеха, за деревянной перегородкой, сидел старик в потертом сюртуке и круглых очках. Перед ним лежали горы бумажного мусора: неровные полосы, уголки с типографской краской, листы, на которых текст напечатался вкривь и вкось, газеты с полосами, смазанными в грязно-серые кляксы. Услышав наши шаги, старик поднял голову, очки сползли на кончик носа, и поверх них он глядел на меня с любопытством.

—Здравствуйте, я хотела приобрести у вас… обрезки, — произнесла я, а сама радостно подумала: «Это то, что нужно».

—Глядите, наш брак, — сказал старик, кивнув на груду бумаги. — Газеты, что не прошли фальцовку. Обрезки после резки. Листы, где краска легла пятнами. Иной раз валики барахлят, иной раз бумага попадается дрянная. Все сюда идет. Раз в неделю приходит старьевщик, забирает по пуду.

Я подошла ближе, разглядывая ворох бумажного хлама. Здесь были и газетные полосы — «Губернские ведомости» за прошлую неделю, «Столичный листок» с оборванным краем, какие-то бланки, половина которых осталась чистой, и целые стопки бумажных обрезков, ровных, как ленты, разной ширины.

—Сколько вы хотите? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

Старик почесал затылок.

—А тебе на что, милая? — спросил он. — Коли топить печь, так дешевле дрова купить. Коли подстилки для скотины, так солома сгодится.

—Плести буду, — ответила я, доставая из кармана экземпляр «Вестника рукоделия». — Вот, в журнале пишут: из бумажных трубочек корзины делают. Лоза такая.

Старик взял журнал, покрутил перед носом, прищурился. Потом хмыкнул и вернул.

—Моя покойница короба для рукоделья из газет вила, да не простые. Всю зиму хлеб в них теплым стоял. Она их клейстером пропитывала, а потом лаком покрывала. Стояли годами.

Он оглядел горы бумаги, покачал головой.

—За все про все — двугривенный. Много не прошу, а меньше — сам старьевщику отдам. Он хоть и копейки платит, но забирает все разом.

Я отсчитала двадцать копеек. Если получится сплести корзины и продать, то окупится. Если нет… Об этом я старалась не думать.

—Беру, — сказала я твердо и протянула монеты.

Старик кивнул, сунул деньги в жилетный карман и указал на кучу:

—Бери, сколько унесешь. И заходи, коли понадобится еще. Через месяц опять накопится.

Я опустилась на корточки и принялась разбирать бумажный ворох. Газетные листы, их можно было скручивать в трубочки, чем длиннее, тем лучше. Обрезки, узкие полосы, которые старик называл «лапшой», они могли пригодиться для мелкого плетения. Целые страницы, напечатанные вкривь, с пятнами краски, с двойными буквами, их можно пустить на основу.

Руки работали быстро, отбирая лучшее. Я складывала отобранное в котомку, прижимала локтем, чтобы не разлетелось. Газетная бумага шуршала, пахла типографской краской. В углу стопки нашлась целая пачка обойных обрезков — плотная, гладкая бумага с рисунком: мелкие розочки на бледно-зеленом поле, полоски, бордюры. Я замерла, разглядывая их. В полутьме цеха мне показалось, что розочки слабо светятся, должно быть, в краску добавили немного магии.

—А это откуда? — спросила я старика.

—Обои печатаем. Купцы заказывают для отделки. Да вон партия бракованная осталась. Краска на одном рулоне поехала, розочки на полоски расплылись. Заказчик не принял, а куда их девать? Вот лежат.

—Можно взять?

—Бери, бери, — махнул рукой старик.

Я добавила обойные обрезки в свою добычу. Котомка раздулась, как пузырь, и потяжелела так, что лямка впилась в плечо. Я завязала ее покрепче, распрямилась и тут заметила, что за мной наблюдают.

Семен Иванович все еще стоял у перегородки, скрестив руки на груди. На его лице застыло выражение, которое можно было назвать не иначе, как презрительным.

—Бумажный мусор собираете, сударыня, — сказал он, покачивая головой. — Дворянка, небось? По выговору слышно.

—Не все ли равно? — ответила я, подхватывая котомку.

—Бумажки в корзинки плести, — продолжал он с усмешкой. — Не дворянское это занятие, сударыня.

Я подняла на него глаза. Хотелось сказать что-то колкое, что-то такое, что поставило бы этого чистенького конторщика на место. Но в голову ничего не приходило, кроме маминых слов: «Лея, достоинство не в том, что ты делаешь, а в том, как ты это делаешь».

—Дворянское или не дворянское, — сказала я спокойно, — а есть хочется всем одинаково.

Семен Иванович усмехнулся, но ничего не ответил. Только посторонился, пропуская меня к выходу.

Я шла обратно по Петровской, придерживая тяжелую котомку. Плечо ныло, пальцы были перепачканы типографской краской, но внутри все пело. Двугривенный и такая гора бумаги! Этого хватит на дюжину корзин, если не больше. А обойные обрезки с розочками, они же такие красивые! Из них можно сплести что-то нарядное, не хуже ивовых корзин.

Когда я свернула на Глухую улицу, то из подворотни выскочил мальчишка лет десяти, в картузе набекрень и рваных штанах. Он едва не сбил меня с ног, вовремя увернулся, но на бегу задел котомку. Та дернулась, верхний край распахнулся, и на мостовую веером вылетели газетные листы.

—Эй! — крикнула я, но мальчишка уже скрылся за углом, только пятки сверкнули.

Я опустилась на корточки, собирая рассыпавшееся. Газеты шуршали, норовили улететь под колеса пролетки, которая как раз выворачивала из переулка. Я ловила их, прижимала к себе, складывала в котомку. На один лист наступил прохожий, чиновник в пенсне, шаркнул ногой, сбросил бумагу на тротуар, даже не взглянув. Я подхватила и этот.

Когда все было собрано, я присела на чье-то крыльцо перевести дух. Котомка снова была набита битком, но теперь выглядела неряшливо, края газет торчали во все стороны, и я сама, должно быть, выглядела не лучше: пальто в пыли, руки черные… Я посмотрела на свое отражение в мутном стекле окна. Хороша барышня. Мама бы огорчилась.

—Ничего, — сказала я себе. — Зато будет чем заняться.

Когда я вернулась в дом, где сняла комнатку, Агафья встретила меня в коридоре, поджав губы.

—Где же ты пропадала, Лея? Я уж думала, не случилось ли чего.

—На базар ходила, потом в типографию, — ответила я, ставя котомку на пол. — Вот, бумаги купила для плетения.

Агафья покачала головой.

—Старые газеты, обои… Ну, тебе виднее. Ты иди, умойся с дороги. Я уже отобедала, а тебе оставила на столе: щи да пирог с капустой.

—Спасибо, Агафья, — а потом несмело спросила: — Можешь мне муки немного дать? Я заплачу.

Хозяйка приподняла брови:

—Зачем тебе мука?

—Клей надо сделать. А я так устала, что забыла купить, — и это была правда.

—Дам тебе муки, а сейчас айда на кухню, обедать, — позвала меня Агафья.

В комнатке я умылась, переоделась в чистое темно-синее платье, правда, немного вылинявшее на плечах. Беляша я не обнаружила и даже растерялась. Кто мог его выпустить из комнатки? Только Агафья.

Я поспешила на кухню, где пахло щами и свежим хлебом. Беляш дремал возле печи и только приоткрыл один глаз, когда я вошла.

—Он так мяукал, Лея, что я его выпустила. Одна квартирантка отдыхает после ночной смены, а твой кот ей спать не давал, — Агафья поставила передо мной вчерашние щи, ломоть свежего хлеба, нарезанные кусочки сала.

Кот то ли унюхал еду, то ли вспомнил мое обещание про рыбку. Плавно поднялся, потянулся, а после принялся тереться о мои ноги.

—А я забыла про тебя, мой хороший, — вздохнула я.

Налила ему в мисочку щи, покрошила хлебушек для сытости. Беляш, громко урча, принялся за свой обед.

—Он молодец, двух мышек мне сегодня принес, пока я готовила, — усмехнулась Агафья. — Правда, напугал, разбойник.

Пока мы с Беляшом уплетали за обе щеки, хозяйка вышла из кухни и через несколько минут появилась с кружкой муки.

—Десять копеек, — сказала Агафья.

Я сердечно поблагодарила, отдавая монеты. Деньги утекали, как песок сквозь пальцы. «Ничего, заработаю», — утешала я себя.

После обеда разложила «добычу» на кухонном столе. Агафья ушла к себе, а я сидела, перебирала газеты, сортировала их по размеру и качеству бумаги. Обойные обрезки отложила отдельно, их я решила приберечь на потом, когда научусь делать ровные трубочки.

Первым делом нужно было набить руку на скрутке. Я открыла в журнале страницу с инструкцией и перечитала ее трижды. «Полосу бумаги накрутить на вязальную спицу под углом сорок пять градусов, край промазать клейстером, спицу вынуть».

Вязальной спицы у меня не было. Я поискала на кухне — нашла деревянную шпажку, одну из тех, на которые Агафья нанизывала грибы для сушки. Тонкая, гладкая, такая сойдет.

Теперь надо было приготовить клейстер. В памяти тут же всплыла картинка, как его готовила ключница Анна. Осталось только повторить. Я высыпала в кастрюльку муку, добавила воды и хорошо размешала, без комочков. Затем в другой кастрюле нагрела воду и тоненькой струйкой влила в нее мучной раствор, постоянно помешивая. Осталось довести смесь до кипения и варить минуты три, пока масса не загустеет.

Я взглянула на Беляша, который снова улегся возле печки и тщательно умывался.

—Сейчас я накручу трубочек, сплету корзинку, и дело пойдет, — успокаивала я себя, пока убирала с печки кастрюльку с клейстером, чтобы он остыл.

Нарезать полосы я решила из газет. Взяла первый попавшийся лист, сложила вдвое, примерилась — ширина должна быть примерно в ладонь.Вырезала ножницами первую полосу, неровную, с косыми краями. Ладно, поди, не страшно, решила я, кладя лист на стол, пристроила шпажку на угол, начала закручивать.

Бумага не слушалась. Она скользила, заламывалась, края топорщились. Я пыталась держать ее под тем самым углом, что был на картинке, но трубочка получалась кривая, с одного конца широкая, с другого узкая. Я развернула, попробовала снова. Теперь бумага пошла ровнее, но когда я почти закончила скрутку и потянулась за клейстером, бумага… Вжух! И раскрутилась.

—Да что ж такое, — воскликнула я и раздраженно откинула лист в сторону.

Беляш, устроившийся на табурете рядом, наблюдал за моими мучениями с философским спокойствием. Он сыт, в тепле, его ничего не тревожит.

—Тебе хорошо, — сказала я ему. — Лежишь себе, не работаешь.

Кот моргнул и отвернулся, давая понять, что этические дискуссии его не интересуют.

Я взяла другой лист. Теперь я сразу капнула клейстер на угол и начала осторожно накручивать бумагу на шпажку. Раз! И получилось.

—Смотри какая! — показала я Беляшу, который равнодушно смотрел на качающуюся перед его носом трубочку и широко зевнул. — Пусть неидеальная, зато получилась.

Первые трубочки выходили кривые, неровные, некоторые разворачивались, стоило мне на секунду ослабить пальцы. На десятой попытке я, кажется, начала понимать: бумагу нужно скручивать туго, но не перетягивать, и держать шпажку строго под одним углом, не меняя наклона.

К ужину у меня появилась целая горсть трубочек: кривых, с неровными краями, но все-таки трубочек. Я разложила их на столе, любуясь. Из них можно будет сплести корзинку, самую простую. Но это уже завтра, потому что кончики пальцев я хорошо натерла, и они немного побаливали.

Я забрала Беляша с табурета, трубочки со стола и пошла в комнатку. С гордостью разложила свою работу на подоконнике, насчитав семьдесят три штуки. Через небольшое окно ярко светило солнце, и от этого в каморке было уютно и даже немного теплее, чем утром. Я присела на кровать и раскрыла журнал. Кот устроился рядом со мной, щурясь на солнышке, и мне показалось, он даже улыбался.

Глава 4

День не задался с самого утра.

Я проснулась с мыслью о плетении, наскоро умылась, позавтракала и уже в восьмом часу сидела на кухне, разложив перед собой трубочки. Агафья хлопотала у печи, поглядывая на меня с любопытством.

—Ишь ты, бумажные прутики, — сказала она, поднося к глазам одну из трубочек. — И что из них можно сплести?

—Корзину, — ответила я, раскрывая журнал с картинкой. — Вот, смотрите. Сначала делают дно, потом поднимают стойки и оплетают их. Затем делается ручка, это просто, и все. Готова корзинка.

Агафья покивала, но в ее глазах читалось сомнение. Ничего, вот когда я сплету первую корзину, она удивится, что получится.

Я взяла восемь трубочек, разложила их крест-накрест, четыре вдоль, четыре поперек, и принялась плести дно двумя рабочими трубочками. Первый ряд самый сложный. Сначала оплетаются четыре трубочки плетением «веревочка». Затем каждые две в несколько рядов, а потом каждая трубочка. И нужно следить, чтобы расстояние между трубочками было одинаковое. Иначе будет некрасиво.

Вроде все просто, плети и плети, но на деле трубочки оказались непослушными: они некрасиво гнулись в местах скрутки, некоторые вообще ломались или сплющивались под пальцами. Я пыталась плести туже, но от этого бумага трещала и местами рвалась. Я пробовала слабее — плетение расползалось, стойки смещались, дно косило на один бок.

—Да что ж за напасть, — прошептала я, распуская очередной неудачный ряд.

Агафья, закончив с печью, подсела ко мне.

—Может, трубочки не те? — хозяйка взяла одну из заготовок и покрутила ее. — Неровные они какие-то… оттого и плетение, поди, идет вкривь.

Я взглянула на свои трубочки. Она была права. Когда я крутила их, то очень торопилась, поэтому не вымерила ширину полос, оттого толщина у трубочек оказалась разная.

—Значит, нужно все переделать, — сказала я, чувствуя, как внутри нарастает раздражение. — По сортам я бумагу уже разобрала, значит, надо нарезать одинаковыми полосами, потом скрутить заново…

И я принялась разбирать стопки, резать новые полосы. Агафья вздохнула, покачала головой и ушла по своим делам. Правда, вскоре вернулась, чтобы отдать мне коробку из-под чая.

—Складывай свои трубочки сюда, так они у тебя будут лежать в одном месте.

К полудню я нарезала ровные полосы из газет — широкие для дна, узкие для плетения стенок корзины. Скрутила пять дюжин трубочек, старательно выводя каждую, промазывая клейстером и просушивая на печи. Кончики пальцев болели, но зато я была довольна. И вот трубочки лежали передо мной ровными рядами, почти одинаковые. Миску с клейстером я поставила на табурет и расправила плечи. Теперь все должно получится.

Я снова разложила трубочки крест-накрест, принялась оплетать. Первые два ряда вышли ровно… Но все равно в местах скрутки бумага морщилась, и я старалась делать аккуратно, чтобы она не порвалась. Плетение шло тяжело, сухие трубочки плохо гнулись, и все же… Вроде начало получаться. Я ускорилась, добавляя новые трубочки, наращивая длину, и уже видела перед глазами готовую корзину, с которой можно будет пойти на базар, и кто-нибудь обязательно ее купит, это станет началом моего дела… В общем, я так размечталась, что от радости начала напевать любимую мелодию. В этот момент на кухню влетел Беляш.

Он носился по коридору последние полчаса. Кот, который обычно проводил дни в полудреме на подоконнике, сегодня вдруг почувствовал прилив энергии. Я слышала его топот, но не придала значения. И, как выяснялось, напрасно.

Беляш влетел на кухню, как ураган. Он подскочил к столу, вцепился лапами в свисающий край обойного листа — тот самый, с розочками, который я отложила, чтобы потом использовать для отделки. Кот дернул, обойный лист соскользнул, потянул за собой все, что на нем лежало, и целая стопка бумажных обрезков рухнула на пол с оглушительным шорохом.

—Беляш! — закричала я, вскакивая.

Кот заметался по кухне, пытаясь укрыться от моего гнева. Он влетел под стол, опрокинул табурет с клейстером. Табурет упал на коробку с готовыми трубочками, и те хрустнули, а клейстер невозмутимо растекся по полу.

Беляш выскочил из-под стола, перепрыгнул через рассыпанные газетные полосы, зацепил лапами миску с остатками клейстера. Миска отлетела к двери и звонко ударилась о стену.

Я стояла посреди этого хаоса, сжимая кулаки. На столе — разворошенные трубочки, раскиданные полосы, которые я так старательно резала. На полу — клочья бумаги, опрокинутый табурет, пара трубочек плавает в лужице клейстера. А посреди всего этого — белый пушистый кот, который замер у порога, готовый в любой момент рвануть дальше.

—Беляш, — сказала я голосом, которого сама не узнала. — Беляш, ты…

Кот жалобно мяукнул таким тоном, будто это я была виновата во всем.

Раздражение, копившееся все утро, вдруг достигло предела. Я открыла рот, чтобы высказать все, что думаю об этом коте… И вдруг я заметила, как смешно выглядит Беляш, перепачканный клейстером, с прилепившимся бумажным обрывком на ухе. А его пушистый хвост с темным кончиком был задран трубой и мелко подрагивал. При этом на морде у него застыло выражение полного возмущения: мол, это не я, это ты тут поставила миску с клейстером на табурет и разложила на столе свои трубочки.

Я не сдержалась.

Сначала из горла вырвался какой-то странный звук, не то всхлип, не то смешок. Потом я вспомнила, как трубочки летели в разные стороны, как Беляш метался по кухне, как миска улетела… Я рассмеялась. Сначала тихо, а потом громкий, почти истерический смех вырвался наружу.

Я смеялась, глядя на разгромленную кухню, на испорченные заготовки, на свое платье, забрызганное клейстером. Смеялась до слез, до боли в животе, до того, что пришлось сесть на пол прямо в бумажный хлам.

Слезы текли по щекам, и я уже не могла понять — смеюсь я или плачу. Может быть, и то и другое вместе. Я сидела среди обломков своего первого дела и рыдала от смеха. Все, что накопилось за эти дни: выселение, страх, каморка под лестницей, эти дурацкие трубочки, все это вдруг выплеснулось наружу в одном неудержимом приступе.

—Лея? — в дверях появилась Агафья. Она обвела взглядом кухню, потом посмотрела на меня, сидящую на полу среди бумажного хаоса, и на кота, который наконец уселся в углу и принялся умываться, словно ничего не случилось. — Что тут… Творец Всемогущий…

—Все… в порядке, — выдавила я сквозь смех и слезы.

Агафья покачала головой, подошла ко мне, протянула руку.

—Вставай, горемычная. Что случилось-то?

Я поднялась, отряхивая прилипшие бумажные обрезки.

—Это все кот, — сказала я с улыбкой, показывая на Беляша.

—Вижу, — Агафья с укоризной поглядела на кота. — Разбойник, а не кот. Мышей мало ловит, зато работать мешает.

Беляш сделал вид, что все происходящее его не касается, развернулся и с гордым видом вышел из кухни.

Смех постепенно утихал, оставляя вместо себя странную легкость. Будто тяжелый камень, который давил на грудь все эти дни, вдруг рассыпался в прах.

—Агафья, — сказала я, оглядывая разгром. — Я сейчас все уберу. Честное слово.

—Конечно, — согласилась она. — Куда денешься. Только сперва умойся и приведи себя в порядок.

Я пошла в каморку, умылась ледяной водой. В зеркальце, которое висело на гвоздике, отразилось мое лицо — красное, опухшее, но глаза… блестели. Не от слез, а от чего-то другого, когда понимаешь, что самое страшное уже позади.

Вернувшись на кухню, я собрала рассыпанные трубочки, вытерла клейстер с пола. Беляш сидел на подоконнике, виновато поглядывая на меня.

—Иди сюда, — позвала я.

Кот спрыгнул, подошел, потерся о мои ноги. Я наклонилась, почесала его за ухом.