Лея. Вплетая желания

Лея. Вплетая желания

Глава 1

Тишина в пустом доме бывает разная. Уютная, когда в камине потрескивают дрова, а на кухне возится прислуга. Напряженная, когда в воздухе висит ожидание: за стеной шепотом совещаются, а на столе лежит нераспечатанное письмо с сургучной печатью. Горькая, когда на полу остались вмятины от вынесенной мебели, а в камине остывает зола. За окном мелькают силуэты грузчиков, и ветер приносит запах дыма из соседнего дома.

Я стояла посреди гостиной и смотрела на голые стены. Пол был усыпан мелкими соринками, обрывками веревок, которыми связывали мебель, и круглыми пыльными следами от ножек. Там, где еще утром стояло трюмо, осталось только темное прямоугольное пятно. В углу валялся забытый кем-то клочок газеты. Он шелестел на сквозняке из открытой форточки. С улицы тянуло сыростью и первой апрельской зеленью. Я любила весну. Тепло, солнечные дни, пение птиц всегда дарили какую-то радость, а сегодня… сплошная безнадежность.

Всего восемнадцати лет от роду, я уже не впервые оказалась выставлена на улицу. Еще пятьлет назад у нас был свой дом с садом, где мама любила сидеть с книгой в тени старой яблони. Я помнила, как пахло там клубникой с грядок и мамиными духами, тонкими, с ноткой ландыша. Потом не стало папы, а примерно через год и мамы… Дом продали за долги, и дядька, троюродный мамин брат, Ардалион Семенович Львов, забрал меня к себе. Он служил в губернской канцелярии и взял опеку, как говорил, из родственных чувств. На деле же родственник продал остатки нашего имущества. Через год игра в карты втянула опекуна в новые долги. Он снял эту квартиру, две комнаты с кухней, обставил мебелью, заплатил за три месяца вперед и исчез. Мои документы забрал с собой, пообещав на прощание: «Я скоро, ты только жди».

Три месяца я прожила здесь вместе с компаньонкой и прислугой, экономя оставленные им монеты и вслушиваясь в шаги на лестнице. Где-то в глубине души я понимала, что он не вернется, но другого выхода не было. Я жила прежней жизнью, делая вид перед знакомыми, что все в порядке. Только вот… приглашения на балы и различные торжества горько откладывала в сторону. Не по карману стали наряды с пышными юбками. Вскоре пришлось расстаться и с компаньонкой, потому что платить и содержать ее я больше не могла. Моя жизнь превратилась в затворничество. Только утренние прогулки, пока дворяне еще спят, а потом городская читальня, чтение книг у камина дома, чтобы хоть на какое-то время позабыть про гнетущую реальность. А сегодня пришли описывать мебель за новые долги опекуна — и мне настал конец.

— Барышня, вы тут еще? — из прихожей высунулась голова пристава. Усатое лицо выражало смесь служебного рвения и человеческой жалости. — Вы бы шли, а? Тут теперь опечатывать будут.

— Сейчас, — мой голос прозвучал хрипло. — Можно мне… портрет? Вон тот, маленький.

Я кивнула на стену, где еще держался на гвоздике портрет мамы. Единственное, что не успели снять кредиторы. То они ли забыли, то ли побрезговали старой рамой, которая была деревянной, без позолоты, и в углу — трещина. Я когда-то заклеила ее бумажкой.

Пристав покрутил ус, глянул на длинный список в руках, исписанный мелким почерком, с казенной печатью внизу.

— Нет его в описи. Берите, — махнул рукой пристав. — Только живо.

Я подошла к стене. Пальцы дрожали, когда я снимала портрет. Мама смотрела на меня с холста все так же спокойно, с легкой улыбкой, как и при жизни. На ней было темно-зеленое платье с высоким воротником, а в ушах — маленькие серебряные сережки, которые она так любила и которые теперь были на мне… Я прижала портрет к груди, прикрыв старой маминой шалью, накинутой поверх пальто. Оно было мне немного широким в плечах, но зато теплым. И горько подумала: «Все, что осталось у меня от прежней жизни, — это только воспоминания».

Я уже вышла в коридор, когда услышала звук. Тоненькое, жалобное «мяу» донеслось из гостиной. Сердце ухнуло вниз, а потом забилось быстрее.

Беляш.

Я совсем забыла про него в этой суматохе, в хаосе мыслей, и кинулась обратно, едва не споткнувшись о порог. Колено садануло о косяк, и по ноге разлилась тупая боль, но я даже не охнула.

— Беляш! — позвала я кота. — Кис-кис…

Тишина. Только газета все шелестела на сквозняке. Где-то на улице кричали вороны, и этот крик врывался в открытую форточку вместе с прохладным ветром.

И тут я взглянула на старый камин. Над ним криво торчал гвоздь, на котором раньше висели часы. В камин уже давно никто не бросал дрова, дом отапливался печкой. Дверца топки была приоткрыта, и в щели виднелся белый кот. Его шерсть, всегда такая чистая и пушистая, сейчас оказалась серой от пыли. Беляш смотрел на меня огромными зелеными глазами. В них не было страха, лишь укор. Мол, как ты могла забыть про меня, хозяйка? Я тут уже час сижу, продрог весь.

— Мой Беляшик, — выдохнула я и опустилась на колени прямо в пыль.

Порой я думала, что кот пришел в мою жизнь не случайно. Когда я уже жила у опекуна, то однажды, гуляя в парке, увидела среди желтой опавшей листвы белый сжавшийся комочек. Эти зеленые глаза, полные тоски… мое одинокое сердце откликнулось, и я спрятала котенка на груди от холодного осеннего ветра. Ардалиону Семеновичу было все равно, карты волновали его больше.

Я протянула руки, и Беляш шагнул ко мне. Осторожно, перебирая лапами, словно боялся испачкаться. Потом подумал и все-таки прыгнул прямо мне на грудь. Я прижала его к себе, сунула под пальто, и оно тут же натянулось, пуговица на груди жалобно хрустнула, но выдержала.

Кот был теплый и пах дымом. И еще чем-то… мятным? Я не придавала этому значения, потому что Беляша порой окутывал травяной аромат, словно он вернулся из леса. Не могла же так пахнуть магия? Животные регистрировались как фамильяры при устойчивой магической связи и признаках разумности. Беляш был формально зарегистрирован как «кот с нулевой степенью дара».

В моем роду силе неоткуда было взяться: ни боевых магов, ни целителей, ни артефакторов. Бытовую магию низшего порядка я не развивала. Матушка всегда говорила: «Это все для крестьян да для купцов, а благородной девушке надобно быть опрятной и прилежной без всякого колдовства». Я тогда не спорила. А теперь… я бы многое отдала за ту самую «крестьянскую» магию, которая помогла бы мне не пропасть.

Беляш не вырывался, только вздохнул тяжело, как человек, и уткнулся носом мне в грудь. Я встала, придерживая кота одной рукой, а портрет зажав под мышкой. В прихожей свободной рукой взяла свою котомку и перекинула ее через плечо. Мы вышли в подъезд. Пристав уже топтался у двери, поигрывая связкой ключей. Они звонко звенели, и этот звук резал уши после тишины пустой квартиры.

— Шаль покрепче завяжите, — буркнул он, глядя, как Беляш ерзает под моим пальто. — Апрель, а холод собачий.

Я опустила взгляд на свою котомку. Вещей в ней было немного, все, что я смогла собрать, пока грузчики выносили мебель. Мои мысли путались, я не знала, куда идти и что делать.

— Ничего, — сказала я больше себе, чем ответила приставу. — Обойдусь.

Я спускалась по лестнице и вздрогнула, когда дверь за мной захлопнулась, а ключ дважды щелкнул в замке. Бывшая квартира, где я прожила три месяца, пока опекун платил, осталась за спиной. Вместе с ней вся моя прошлая жизнь.

На улице я оглянулась на дом — серый, в три этажа, с узкими окнами, из которых кто-то смотрел нам вслед. На втором этаже дернулась занавеска, и я отвернулась.

— Ну что, Беляш, — я посмотрела на кота. Он высунул нос из-под пальто и щурился на бледное апрельское солнце. — Будем выживать.

Кот чихнул. Я восприняла это как согласие.

Мы побрели вдоль улицы Петровской. Ноги сами несли меня вперед, в то время как в голове был сплошной туман. Нет, в городе имелись знакомства… Только как я теперь появлюсь в дворянских кругах? Лучше уж грязная подворотня, чем унижение. Беляш под пальто тяжело вздохнул, перебирая лапами, чтобы устроиться поудобнее.

Город давно уже проснулся. Где-то за углом скрипели колеса пролетки, торговка с лотком кричала «Калачи, калачи горячи!», и запах свежего хлеба ударил в нос так сильно, что у меня заурчало в животе. Я отвернулась и пошла быстрее. Нельзя было думать о еде, когда в кармане всего восемь рублей.

Я не знала, сколько мы бродили в поисках крыши над головой, час или два. То было слишком дорого, то мне не нравились хозяйка или место, где располагался дом. В гостиницу я не сунулась бы и с деньгами — в моем пальто, перепачканном в золе, с котом за пазухой, меня бы и на порог не пустили. Постоялый двор? Там ночуют проезжие мужики, общие комнаты, шум — не место для одинокой девушки.

Беляш начал беспокоиться. Он повизгивал и тыкался носом мне в шею. Наверняка, как и я, хотел есть и пить, и, наверное, спать. Ноги гудели, плечо, на котором висела котомка, затекло, и даже портрет мамы казался тяжелым, как бревно. Мне нужно было место, где я могла не только отдохнуть и поесть, но и подумать над тем, что мне делать дальше. Выхода не было, оставалось искать самую дешевую комнату.

«А там что-нибудь придумаю», — решила я.

В конце Глухой улицы, где дома лепились друг к другу, как грибы в лесу, а мостовая давно не видела ремонта, деревянное крыльцо просело у одного из зданий, перила скрипели под рукой, и пахло здесь щами, кислой капустой и еще чем-то затхлым.

На дверях висела табличка: «Меблированные комнаты А. С. Базарной. Спросить у дворника». Дворника не было, поэтому я просто постучала.

За дверью послышались шаги, потом голоса, потом снова шаги. Наконец дверь приоткрылась на цепочку, и в щель выглянуло лицо — старое, морщинистое, с острым носом и пытливыми глазами.

— Чего надо? — спросила женщина. Голос у нее был прокуренный, низкий, но не злой.

— Комнату, — сказала я. — На неделю.

Она окинула меня взглядом. Я машинально поправила воротник и одернула юбку — привычка, неряшливость в одежде считалась дурным тоном.

Беляш под пальто заворочался, и женщина перевела взгляд на него.

— Ишь, барышня, — протянула она не то с насмешкой, не то с сочувствием. — А кота зачем притащила?

— Он со мной, — я прижала Беляша крепче. — Мы вместе.

Хозяйка хмыкнула, но цепочку сняла и дверь открыла шире.

— Есть свободная комната на втором этаже, пять рублей за неделю.

Я стала считать… У меня всего-то восемь, отдам пять, а дальше как быть? Если ничего не придумаю, то куда пойду? Повезет, если останутся копейки и хватит хотя бы на ночлежку. Я вздрогнула от своих мыслей и еле слышно спросила:

— А подешевле… ничего нет?

— Каморка под лестницей, самая дешевая. За полтора рубля на неделю пущу, — хозяйка нахмурила брови. — Но кот чтоб мышей ловил. У нас их тут — тьма-тьмущая.

Беляш, словно поняв, о чем речь, высунул голову и уставился на женщину с таким выражением, будто мыши — это не его профиль, но он подумает.

— Будет ловить, — пообещала я, хотя слабо представляла своего ленивого красавца за охотой.

— Заходи, — хозяйка посторонилась, а я отсчитала монеты и положила их в раскрытую ладонь женщины.

— Если хочешь, могу кормить, — бросила она уже в коридоре. — Сама-то я для себя варю, на одного больше — невелика накладка. Щи, каша, хлеб. По-нашему, по-простому. Дополнительно два рубля на неделю, прибавишь?

Я прикинула в уме: остаток выходил четыре с половиной. Мне вполне хватит снимать жилье на еще одну неделю с обедами. «Неплохой вариант», — мелькнула мысль. Сама я готовить почти не умела.

— Согласна, — сказала я. — Спасибо, хм…

Я растерялась, не зная, как обратиться к женщине, когда мы остановились возле двери, как раз под лестницей, ведущей на второй этаж. В доме было тепло и тихо. Я радовалась, что нашла стоящее и недорогое жилье.

— Агафья Борисовна я, а ты зови просто Агафья, — велела хозяйка. — Вечером в шесть приходи на кухню, там и поужинаем.

Агафья не уходила и выжидающе смотрела на меня, пока я не догадалась и не назвала свое имя.

— Лея Ильинична Вересова.

— Барышня, как есть барышня, — хмыкнула хозяйка и ушла.

«Барышня». Слово прозвучало как насмешка. В другом месте, еще пару дней назад, меня бы так назвали из вежливости. Сейчас — из жалости. А по закону я все еще баронесса. Формально имею право на магию без лицензии, могу не кланяться каждому чиновнику. Но только попробуй сейчас скажи кому-нибудь, кто ты. Засмеют. Или хуже — примут за сумасшедшую. Дворянство без денег, без дома, без приличного платья — не дворянство. Это я уже поняла.

Каморка под лестницей оказалась такой маленькой, что, лежа на узкой койке, можно было одновременно касаться головой одной стены, а ногами — другой. Напротив стоял табурет, возле небольшого квадратного окна, на подоконнике — стопка старых газет, в углу —рукомойник с ведром. Пахло здесь мышами и пылью, но я радовалась и этому. Апрельское солнышко щедро заливало каморку.

Из котомки я достала старую керосиновую лампу и свечу. Медь потускнела, резервуар был почти пуст, на донышке осталось на пару часов, не больше. Свечи покупать накладно, керосин дешевле. Как заработаю, сразу куплю, а пока пусть стоит. Хорошо, что хоть одна свеча у меня есть.

Я опустилась на кровать. Пружины жалобно скрипнули в тон моему настроению. Беляш спрыгнул с рук, обошел комнатку по периметру, как-то неоднозначно фыркнул,а после улегся на подоконник и принялся умываться.

А я сидела, привалившись к стене, и смотрела на портрет мамы, стоявший на табурете. Что делать дальше? В кармане последние монеты, которые оставил Ардалион Семенович. Комнатушка крохотная и холодная, но выбора у меня не было. Необходимо что-то придумать, просто сидеть — не выход.

И все же, глядя на мамино лицо, смотрящее с холста, и на Беляша, мирно умывающегося на подоконнике, я почувствовала, что отчаяние отступает. Есть крыша над головой. Кот рядом. И руки на месте.

Значит, не все потеряно.

Глава 2

Когда я в шесть часов вечера несмело вошла на кухню, Агафья хлопотала у печи, доставая чугунок.

— Садись, — кивнула она на лавку за столом. — Две квартирантки сами себе готовят, так что будем ужинать вдвоем. Они сейчас все на работе, поздно приходят.

Я присела на самый край лавки. Есть хотелось неимоверно. С Беляшом мы разделили сухую булку, а потом он свернулся у меня на груди, и мы так дремали, пока Агафья не позвала.

Кухня оказалась достаточно просторной комнатой, хоть и с низким потолком. В углу гудела беленая печь, у окна стоял стол, накрытый клеенкой, шкаф с посудой висел на стене, кадка с водой темнела возле двери.

—Из каких будешь? — полюбопытствовала хозяйка.

Я помолчала, подбирая слова. Врать не хотелось, но и правда о дворянском происхождении могла насторожить. Хотя по проницательному взгляду Агафьи мне показалось, что она обо всем уже догадалась.

—Из сирот, — ответила я, опуская глаза. — Опекун квартиру снял, заплатил за три месяца и исчез. Вот и пришлось искать, где дешевле.

Агафья хмыкнула, но расспрашивать не стала. Разлила щи по тарелкам, поставила на стол миску с кашей, нарезала хлеб. Сама села напротив и взяла ложку. Я последовала ее примеру. Щи оказались густые, наваристые, с кислой капустой и кусочком говядины — такого я не ела уже давно. Каша гречневая рассыпчатая, хлеб свежий. Я старалась есть не торопясь, но ложка так и ходила сама собой. Агафья поглядывала, но ничего не говорила.

—У тебя руки-то ухоженные, — заметила она под конец. — Барышня, видать, не приучена к тягостям.

—Придется привыкать, — ответила я, вздохнув. — Вот думаю, чем заняться, чтобы подработать. Вышиваю я плохо, да и не люблю…

Пока я рассуждала вслух, внезапно появилась идея. Может, и глупая, но стоило попробовать.

—Плести умею… пять лет назад помогала одной… женщине. Руки должны вспомнить, — произнесла я с надеждой.

—Дело хорошее. На нашей улице рукодельницы нужны. Только в каморке тебе тесно будет, а на кухне, когда никого нет, можешь работать. Здесь и светлее, и теплее.

Я посмотрела на хозяйку, не зная, что сказать. Она просто так, за спасибо? Или ждет платы?

—Не из корысти, — словно прочитав мои мысли, сказала Агафья. — Сама в девках горе мыкала, знаю, каково это.

—Спасибо, — выдохнула я. — Я буду аккуратно, сора не наделаю.

—То-то.

Хозяйка убрала посуду, подбросила угля в печь, и мы разошлись по своим комнатам. Я шла по темному коридору, чувствуя, как внутри разливается тепло, не только от щей, но и от этой неожиданной, ничем не заслуженной доброты.

Вчерашнего ужина хватило не только мне, но и Беляшу кое-что перепало. В остатки щей я накрошила хлеба и отнесла коту в миску. Впервые за несколько дней я плотно поела и, уставшая, измученная физически и морально, быстро провалилась в сон под громкое урчание Беляша.

Когда я открыла глаза, в каморке было серо и зябко. Небольшое квадратное окно нехотя впускало первые солнечные лучи. Пальто, которым я укрылась поверх одеяла, сползло на пол, и сквозняк от окна пробрался под кофту. В коридоре за стеной гудела общая печь — ее топили с вечера, но тепло сюда плохо доходило. Я села, кутаясь в пальто, и осмотрелась. Беляша на койке не было.

—Кис-кис, — тихо позвала кота.

В ответ из-под табурета раздалось деликатное урчание. Я наклонилась и увидела Беляша, а перед ним на полу темнел маленький комочек. Мышь, которую кот аккуратно положил, словно дар.

Беляш взглянул на меня своими зелеными глазами, потом перевел взгляд на мышь и легонько подтолкнул ее лапой в мою сторону. Мол, ешь, хозяйка, я добыл.

—Ох ты ж, охотник, — выдохнула я. — Какой ты молодец…

Я ласково погладила кота за ушком, и он заурчал сильнее, слегка склонив голову.

—Если бы, Беляш, все было так просто. Ты поймал мышь, а у меня в кармане зазвенели монеты, — грустно улыбнувшись, сказала я.

Затем поднялась, накинула пальто. Мышь я завернула в клочок, который оторвала от старой газеты. Беляш сидел на пороге и наблюдал за мной с укоризной: не ценишь.

—Спасибо, — сказала я серьезно. — Я хозяйке расскажу, а вдруг сбавит цену на следующую неделю. Потом прогуляюсь до рынка и куплю тебе рыбки. Договорились?

Кот моргнул, но, кажется, согласился.

Я вышла в общий коридор, оставив дверь в комнатку открытой, чтобы тепло из коридора досталось и ей. Мышь выбросила в помойное ведро у лестницы. Беляш с осуждением мявкнул и вальяжно направился в сторону кухни — она находилась в конце общего коридора, оттуда тянуло запахом еды.

Улыбнувшись, я пошла за котом. На кухне Беляш, недолго думая, расположился рядом с печкой, вытянулся во весь рост, грея живот. Я же набрала в кружку воды и устроилась на лавке, глядя на соседние дома и дым, который выходил из печных труб.

На кухне было жарко, и, согревшись, я сняла пальто, аккуратно положила его на лавку. Пахло здесь вчерашними щами и еще чем-то знакомым, домашним. В печи тихо потрескивали дрова, и от этого размеренного звука на душе становилось спокойнее.

Крышу над головой я нашла, не голодаю, придумала, чем стану заниматься. На рынок надо сходить, чтобы посмотреть примерную стоимость плетеных корзин, и в городскую читальню заглянуть. Там бывают различные журналы по рукоделию, может, что-нибудь полезное про плетение вычитаю. Мои мысли прервала невысокая крепкая женщина в сером платье, рукава которого были закатаны до локтей. Незнакомка держала пару яиц и ломоть хлеба с маслом.

—Это тебя Агафья поселила под лестницей? — спросила женщина. Она подошла к столу, аккуратно положив туда свою еду. Я взглянула на ее обветренные грубые руки и невольно подумала, что, наверное, скоро и у меня такие будут.

—Да, вот устроились там с Беляшом, — кивнула я на кота. Он как раз повернулся на другой бок и наблюдал за нами из-под прищуренных глаз.

—Красивый кот и имя подстать, — усмехнулась женщина, а потом представилась. — Марфа Правдина, работаю прачкой. Встаю ни свет ни заря, потому что в семь утра должна быть уже в прачечной.

—Лея Вересова, пока еще думаю, чем заняться.

—Быстрее думай. — Марфа подкинула угля, и печка сильнее зашумела, а потом поставила варить яйца в небольшую кастрюльку. — Неделя быстро пробежит. А Агафья, хоть и добрая, но дармоедов не любит. Выставит за дверь, даже не сомневайся.

А я и не сомневалась.

После плотного завтрака, овсяной каши и холодного мясного пирога, я умылась ледяной водой из рукомойника в углу каморки, пригладила волосы, поправила воротник. В кармане лежали последние четыре с половиной рубля. Накинув пустую котомку на плечо, я выскользнула на улицу, закрыв Беляша в комнате. Он, если честно, и не возражал, сытый дремал на подоконнике.

Город встретил меня весенней суетой. Главная улица, ведущая к центру, была вымощена камнем, кое-где булыжники выщерблены, но в целом сносно. По тротуарам сновали горожане: чиновники в черных плащах, купчихи в шляпках, гимназисты с портфелями и ранцами. Я опускала глаза, когда кто-то из них косился в мою сторону. Мамино пальто было чистым, но старым, шаль выцвела. Я не была похожа на нищую, скорее на обедневшую дворянку, но и этого хватало, чтобы чувствовать себя… неловко.

Я свернула на Дворянскую, чтобы срезать дорогу к рынку. Здесь дома стояли с колоннами, у подъездов пролетки ждали господ. Две барышни в шляпках с вуалью прошли мимо, не взглянув на меня. Одна из них, помладше, дочка графини Молдовской. Три месяца назад я была у них на обеде, мы болтали с Ириной о модных шляпках и платьях… Она не узнала меня в этой одежде.

Но если бы даже узнала? Баронесса Вересова, дочь Ильи Николаевича, в старых башмаках и пальто, с шалью на голове… Ирина посетовала бы на превратности судьбы. И, конечно, ни за что бы не предложила мне помощи. Потому что это было бы уже мещанство, а в нашем кругу принято делать вид, что ничего не случилось. По закону я имею право на многое, а на самом деле — ни на что.

Торопливо перебежав на другую сторону дороги, я ступила на Купеческую улицу. Здесь витрины магазинов не сияли стеклом и медными вывесками. Вот галантерейная лавка — кружева, ленты, перчатки в коробках. Рядом кондитерская: пирожные с кремом стоят ровными рядами, и от одного взгляда на них у меня сводило желудок. Я пошла быстрее, заставляя себя не смотреть. Нельзя думать о том, чего не купишь.

На углу Купеческой высилось серое казенное здание с гербом. На вывеске значилось: «Канцелярия Магического Контроля». Я знала, что там сидят люди, которые следят за магами. Штрафуют, закрывают лавки, забирают артефакты. От здания веяло холодком, и я ускорила шаг, чтобы поскорее миновать тяжелые двери.

Рынок я услышала еще издали. Вышла на Торговую площадь, и меня обдало запахами: свежая выпечка, квашеная капуста, конский навоз. Вокруг возы с сеном, телеги с горшками, крестьянки в платках, сидящие на лавках с коробами. Короба были плетеные из ивового прута, бересты, лыка. Одни простые, другие с узором.

Я остановилась у женщины, которая торговала корзинами для белья. Крупные, добротные,правда, плетение грубоватое. Цену она назвала невысокую. Я отошла дальше, там сидел старик с коробами поменьше, более изящной работы.

— Сам плету, — похвастался он, заметив, как я разглядывала его работы. — Выбирай. Вот для грибов, для ягод.

Я кивнула, рассматривая переплетение прутьев. В имении Луговое, где мы жили до разорения, была ключница Анна. Ей заказывали корзины даже городские жители. Говорили, они хранят тепло и не дают хлебу черстветь. Матушка тогда ворчала: «Магия — дело неблагородное, но если уж так вышло, пусть хоть с пользой». Анна просто пожимала плечами и плела дальше. Она никогда не училась магии специально, но ее дар был настоящим. Я тогда была маленькой, сидела у Анны в светелке, смотрела, как из простых прутьев вырастают короба, лукошки, хлебницы. Ключница давала мне кусочки прута, и я пыталась повторить.

— Легкая рука у барышни, — говорила она маме. — Учиться бы.

Но мама хотела, чтобы я больше занималась музыкой, языками, танцами. Поэтому я бегала тайком к Анне… Теперь от той жизни осталась только память, и все же руки помнили плетение. Хорошо бы найти, где здесь продают прутья.