Искра прошлого

Я перевернула страницу. Еще одну. И еще. В поисках новой, пусть даже незначительной зацепки. Когда до конца книги оставалось примерно страниц десять, я наткнулась на гравюру, занимающую половину листа. Золотой феникс был выгравирован с такой тщательностью, что каждое перо казалось живым. Он не просто держал меч — он пронзал им собственное сердце, из которого вырывались не языки пламени, а причудливые, похожие на странные завитки линии. И подпись: «Жертва Сердца Феникса. Дабы возродиться, сперва умри».

— Возродиться… —сорвался с губ шепот.

Я сгорела на костре, значит, это была… жертва для камня. Или нет? Или артефакт перенесет любого, кто наденет его? Я взглянула на золотистый песок.

— Почему ты помог мне? Разве я связана с фениксом?

В нашем мире давно ни у кого нет магии. Все, что у нас осталось — это артефакты. Они считались дарами Творца, данными избранным родам для поддержания порядка. Поэтому, если дворяне пользовались наследственными артефактами, то средний класс — созданными в Эпоху Расцвета. Их ремонтируют, подзаряжают в особых мастерских. И все. Простолюдины же имеют доступ лишь к общественной бесплатной зарядке, которая ограничена в ежедневном доступе.

Я задумчиво перевела взгляд с книги на фотографию мамы в каминной нише. На поблекшем от времени снимке в тонкой серебряной рамке, она широко улыбалась. Ее улыбка была такой светлой и искренней, что сердце невольно замирало. Одной рукой мама придерживала шляпку с кружевной отделкой, а в другой держала пышный букет полевых цветов, среди которых угадывались васильки и ромашки. За ее спиной виднелся силуэт старинного дома...

И тут, будто прорвав плотину, которую я сама же и возвела, хлынуло воспоминание. Оно всегда было со мной — смутный, размытый образ, который я отгоняла, не в силах коснуться связанной с ним боли. Но сейчас, под грузом кошмаров, кулона и страшных открытий, пелена рассеялась, и картина проявилась с пугающей, обжигающей четкостью.

Я помнила маму молодой и красивой женщиной. Ее длинные черные волосы, убранные алой лентой, падали на плечи, а глаза смотрели с нежностью. Мама держала в руках свечу и вела меня по узкой лестнице в подземное помещение. Вход скрывался за ковром с вышитым золотым фениксом.

— Смотри, доченька, — мамины пальцы скользили по вышивке, оставляя за собой мерцающий след. Это была... магия, исходящая от нее самой, живая и теплая, а не холодный свет артефактов. Сначала она дотронулась до правого крыла, где золото переходило в кроваво-красный цвет, потом до левого, где прятались странные символы. Затем — легкое прикосновение к клюву, и палец медленно очертил линию вдоль изогнутой шеи, останавливаясь у брюшка, где вместо пера сверкал рубин.

— Ах, — с восторгом шептала я, замирая. Крылья феникса начинали шевелиться, словно птица готовилась взлететь, а ковер расступался, открывая темный проход. Оттуда веяло сыростью и чем-то… древним, опасным. Что скрывал феникс? Куда вел тот проход? Это оставалось тайной.

До сегодняшнего дня я никогда не задумывалась о том, что привело к гибели мамы. Нет, конечно, я знала, что она погибла от взрыва. Он наполовину разрушил родовой дом в усадьбе. Отец не стал его восстанавливать, и мы переехали в городской особняк. Официально было утверждено, что в подвале дома произошел несчастный случай. Но чем мама там занималась, почему случился такой взрыв? Я не спрашивала. Никогда. Глубоко внутри спрятав свою боль. И никто не говорил. Ничего.

Я захлопнула «Хроники Угасших Родов». Мысли путались, пытаясь связать воедино разрозненные факты. Мамин таинственный обряд, Орден Черного Феникса, артефакт, спасший меня от костра… Он черпал силу не из эфира, как обычные артефакты, а из чего-то иного, гораздо более древнего и могущественного. Но из чего именно? Все это были части одной мозаики, ужасающей и невероятной. Могла ли мама быть жертвой Ордена, как отец? Как и я?

Угли в камине окончательно погасли, и в библиотеке стало прохладно. Я потуже затянула халат, ощущая ледяную дрожь, пробирающуюся сквозь ткань. Не от сырости, а от осознания. Мне нужно было в усадьбу. Туда, где все началось. Туда, где, возможно, хранились ответы.

Но как убедить отца поехать в место, которого он все эти годы старательно избегал? Место, напоминающее ему о самой страшной потере. Придется солгать. Придумать причину. Благо горячка, «случившаяся» со мной вчера, могла послужить оправданием для моей внезапной прихоти.

С этими мыслями я вернулась в свою комнату. Я легла в кровать, уставившись в потолок с узором теней от еле горящей лампы. Вжик. И свет потух: артефакт разрядился. В ушах снова стоял оглушительный гул толпы, кричавшей: «Сжечь ведьму!», а в ноздрях щипало от призрачного запаха гари.

Я сжала кулон в ладони. Тепло, исходящее от него, было единственной нитью, связывающей меня с реальностью. Тот, Кто в Тени. Кто ты? И почему выбрал меня?

***

Утром я проснулась разбитой, с тяжелой головой. Солнце безуспешно пыталось пробиться сквозь сплошную серую пелену туч. Парашка, хлопотавшая около комода, бросила на меня встревоженный взгляд.

— Плохо спали, барышня? Может, доктора позвать?

— Не надо, — отмахнулась я, с трудом поднимаясь с постели. — Просто… сны тяжелые.

Служанка вздохнула, но не стала настаивать. Пока она помогала мне одеваться, я строила в голове план. Бал. Усадьба. Расследование. Каждое действие должно быть выверено, каждый шаг — осторожен. Я не могла позволить себе ни одной ошибки.

Спустившись к завтраку, я застала отца за чтением утренней почты. Видно, что его тревожила какая-то забота: между бровями застыла складка.

— Папа, доброе утро, — я присела рядом, целуя его в щеку.

— Дочка, — он отложил письмо и улыбнулся, но улыбка получилась напряженной. — Как самочувствие?

— Лучше, — солгала я, стараясь придать голосу уверенности. — Но… мне снилась мама. И усадьба. Такой яркий сон.

Лицо отца дрогнуло, словно от внезапной боли. Он отвел взгляд, принимаясь размешивать в фарфоровой чашке уже остывший кофе.

— Это понятно. После вчерашнего волнения… — пробормотал он, не глядя на меня.

— Папа, — я мягко положила руку на его. — Мне нужно туда съездить. В усадьбу.

Он резко поднял на меня глаза, в которых мелькнуло беспокойство:

— Зачем? Там давно все заброшено. Одни руины и воспоминания

— Именно поэтому, — настаивала я. — Мне кажется, это поможет мне… успокоиться. Понимаешь, я чувствую, будто что-то тянет туда.

Я видела борьбу в глазах отца. Боль от воспоминаний и желание дать дочери то, в чем она нуждается.

— Алиса, я не знаю… Сейчас столько работы. Новый проект, бал…

— Мы можем съездить на день. После бала. Пожалуйста. Только мы вдвоем, — я старалась говорить мягко, но настойчиво.

Он тяжело вздохнул, потер виски.

— Алиса, это безумие. Зачем ворошить прошлое, которое ничего, кроме боли, не принесет? — голос отца дрогнул, выдавая сдерживаемые эмоции.

Я смотрела на него, чувствуя, как ком подступает к горлу. Свет из окна падал на его лицо, делая более заметным глубокие морщины и тени под глазами.

— Папа, мне тоже больно, — сказала я, стараясь сдержать слезы. - Но мне сегодня приснилось... будто мама оставила там что-то важное. Для нас обоих. Я чувствую это.

Несколько долгих мгновений он молчал, будто взвешивая все «за» и «против».

— Хорошо, — наконец сдавленно произнес он. - Только на день. Обещай, что не будешь расстраиваться, увидев… что там осталось.

— Обещаю, — прошептала я, чувствуя укол совести за свой обман. Но цель оправдывала средства. Мое сердце забилось быстрее: план начинал воплощаться в жизнь.

Отец кивнул и снова углубился в письма, явно желая закончить неприятный разговор. Я взяла со стола пирожок с картошкой, но есть не хотелось. Вместо этого наблюдала за папой, за его сосредоточенным лицом. Он что-то скрывал. Или боялся. Возможно, он и сам подозревал, что смерть матери не была несчастным случаем. Я все больше склонялась к тому, что нашу семью решили уничтожить.

Остаток дня прошел в подготовке к балу, но мои мысли были далеко. Я пыталась вспомнить все, что происходило тогда. Парашка порой бросала на меня удивленные взгляды, а потом не выдержала:

— Алиса Арсеньевна, да что с вами такое? — с тревогой произнесла она, разглядывая мое отражение в зеркале.

— Почему ты спрашиваешь?

— Да как «почему»! Обычно перед балом вы у нас — сам огонь: и платья примеряете, и прически придумываете, а сегодня... словно тень по комнате бродите. Совсем на себя не похожи.

— Просто... переживаю, — пожала я плечами.

Не могла же я ей ответить, что с большим удовольствием не поехала бы к княгине, чтобы не встретиться с Воронцовым. Этой встречи я боялась, не знала, смогу ли вообще заговорить со своим палачом. Но я должна быть там, потому что на балу будут присутствовать Фролов и Лебедев, и, возможно, я замечу то, на что не обратила внимания в прошлый раз. Как они смотрят на отца. Какие взгляды бросают на меня. Любой жест, любое неосторожное слово могло стать той самой зацепкой, которая приведет к «Черному Фениксу».

А еще я понимала, что одной мне с Орденом не справиться. Тот, Кто в Тени, вот кого я должна найти. Вместе мы сможем раскрыть заговор древних родов.

Вечером, когда дом затих, я снова прокралась в библиотеку. На этот раз я искала все, что было связано с усадьбой, с родом Горских. Но вместо этого нашла легенду.

Легенда о Сердце Феникса

В эпоху, когда Творец еще ходил среди людей, он наблюдал за миром сквозь золотые песчинки своих часов. Он видел, как сыновья и дочери смертных раз за разом повторяли одни и те же ошибки: предавали любовь ради власти, губили чужие судьбы в погоне за славой, ломали судьбы целых народов из-за гордыни.

И тогда, движимый жалостью, Творец отправился к Алтарю Вечного Пламени — месту, где умирал и возрождался Феникс, хранитель циклов мироздания. Он собрал пепел последнего сожжения птицы, смешал его со звездной пылью Млечного Пути и собственной кровью. Из этой смеси Творец создал артефакт «Сердце Феникса», заключив золотой песок в каплевидный кулон.

Когда первый смертный — великий воин — использовал артефакт и перенесся в прошлое, чтобы спасти от казни брата, он не знал, что тому суждено стать тираном. Вернувшись в настоящее, воин обнаружил мир, погрязший в страхе и жестокости. Он осознал: никто не вправе менять нити судьбы без последствий. Воин так надежно спрятал артефакт, что его до сих пор не могут найти.

Неужели это и есть он? Тот самый артефакт, что способен разорвать ткань времени? Я взглянула на свой кулон. Теплый золотистый песок внутри будто подернулся дымкой. Если это и впрямь «Сердце Феникса», то какую цену я заплачу?

Глава 4

Час езды от портала в Нижнем Кроме — и вот оно, Веретьево. Максим Сергеевич Воронцов ехал по главной — и единственной — улице этого городка. Копыта его гнедого жеребца отбивали четкий ритм по ровной, чисто выметенной брусчатке, а не вязли в грязи. Наверно, Максиму, как князю, надлежало ехать в карете, но не любил он экипажи. Больше по душе был ветер, яростно бьющий в лицо, и верный конь, который нес хозяина к горизонту. Если бы князь мог себе позволить жить так, как хотелось — подальше от столицы, интриг дворян, надоедливых мамаш и их дочерей — в деревне, поближе к лесу и просторным полям, чтобы каждое утро лететь навстречу солнцу, Максим был бы счастлив. Но… Жизнь —она такая, не устает проверять тебя на прочность. Причем каждый раз бьет сильнее и как будто наблюдает — устоишь или упадешь.

Эх, знать бы тогда то, что знаю теперь... Обернуть все вспять, исправить ошибки... А так… Теперь он ехал лично познакомиться с купцом Горским, найдя на балу повод подойти к нему и быть представленным Алисе, дочери купца. Что князь знал о ней из доклада? Он мысленно пробежался по пунктам: восемнадцать лет, миловидна, легкомысленна. Обожает балы, в этом возрасте все девицы их любят. Предпочитает травяной чай с мятой, цветы — белые лилии. Странный выбор для юной барышни, обычно они обожают алые розы. Впрочем, какая разница? Его задача — сыграть роль, а не анализировать вкусы.

В том, что Максим вскружит голову девушке, он даже не сомневался. Опыт у князя имелся. Главное — не дать ей увидеть, с каким отвращением он играет эту роль. Но делать нечего, княгине Орловой отказывать нельзя… Пока.

Неожиданно поднялся ветер, он смахнул с деревьев последние желтые листья и кинул их под ноги лошади. Тяжелые сизые тучи нависли над добротными двухэтажными особняками, выстроенными из темного кирпича или крепких бревен с резными наличниками. За высокими заборами виднелись аккуратные палисадники, где даже в октябре угадывались строгие линии подстриженных кустов. Свет артефактных ламп золотил витрины лавок, а за толстым стеклом красовались рулоны дорогих тканей, блестела медная посуда и даже виднелись несколько хитроумных механизмов — видимо, продукция местных умельцев.

Мимо князя, звеня бубенцами, пролетела нарядная пролетка, запряженная вороной лошадкой. Извозчик лихо правил, объезжая всадника. На тротуарах, выложенных плиткой, размеренно прогуливались барышни в модных, хоть и без столичных изысков, пальто, их кавалеры с важным видом что-то обсуждали.

Даже запахи здесь были иные — не удушливые, как в столице: из булочной тянуло ароматом свежего хлеба и сдобы, из открытой двери чайной — душистым паром заварочного чайника.

Воронцов, неосознанно расправив плечи, почувствовал, как раздражение от дороги понемногу отступает. У каждого человека в этом мире свой путь и своя миссия. Что ж, пришло время князю выполнить свою. Он пришпорил коня, чтобы поскорее разделаться со встречей и вернуться в столицу. Вскоре его взгляд привлек храм, возвышавшийся в конце главной улицы на аккуратной площади. Он твердо и величественно стоял на земле, словно врос в нее каменным корнем.

Ровные стены были сложены из красного, аккуратно отесанного кирпича. Воронцов проехал мимо. Его взгляд, привыкший отмечать детали, скользнул по фасаду и замер на окнах. Вместо привычных витражей в арочные проемы были вставлены тонкие пластины из молочно-белого алебастра, за которыми лился медового оттенка свет. Он был мягче, чем мертвенный блеск артефактов в казенных зданиях, но столь же неестественно ровный.

В древних фолиантах таились записи о том, что когда-то в храмах служили хранители огня. Их магия была не просто ритуалом, а актом сотворения: они буквально поддерживали связь между миром людей и Творцом через пламя. Зажечь Свечу — значит усилить божественное присутствие в мире, обеспечить благодать, защиту и магическую стабильность. Это была огромная честь и тяжелейшая ответственность.

Но потом один из хранителей попытался использовать силу Вечного Пламени не для служения, а для возвышения себя до уровня Творца. Это привело к магической катастрофе — огненному шторму, который уничтожил часть столицы и унес тысячи жизней.

Император велел уничтожить всех хранителей, а огненная магия оказалась под запретом. Вот тогда, постепенно, из мира стала уходить и прочая магия. Потому что больше не было связи с Творцом. Дворяне прибрали к рукам сильнейшие артефакты, которые передавались из поколения в поколение.

Под черным сюртуком на груди у князя висел семейный защитный артефакт из агата. Он оберегал хозяина от любой опасности.

Максим натянул поводья рядом с двухэтажным небольшим зданием, которое соседствовало с лавками шляпника и цветочницы. «Вот я и на месте», — подумал Воронцов, привязывая коня к столбу. Шторм недовольно заржал. Князь любовно провел по шелковистой гриве:

— Потерпи, я постараюсь долго не задерживаться, — и толкнул тяжелую дубовую дверь.

***

— Какая же вы красавица, госпожа! — восхищалась служанка, шнуруя корсет.

Я повернулась к зеркалу. Ткань цвета слоновой кости с розоватым оттенком переливалась в лучах заката. По подолу тянулась вышивка — серебряные камелии с бархатистыми тенями. Каждый бутон, сотканный из шелковых нитей, будто оживал при движении. Парашка замерла, уставившись на кулон. Ее брови сдвинулись, образуя морщинку-трещинку на переносице, она, видимо, размышляла, откуда у хозяйки появилось новое украшение.

Я могла бы ничего не объяснять и молча скрыть за прозрачной вуалью «Сердце Феникса». Но надо было что-то придумать, откуда взялся артефакт, чтобы избежать лишних сплетен. А если...

— Красивое украшение, — я коснулась кулона. Огонек в сердцевине камня вспыхнул ярче. — Правда?

— Да-да, барышня! — в глазах служанки блеснуло любопытство. — Это хозяин вчера в городе приобрел?

Мои губы сами собой изогнулись в кокетливой полуулыбке. «Тайный поклонник». Идеально. Пусть думает, что у меня есть ухажер, который дарит драгоценности под покровом ночи.

— О, это подарок… — я закатила глаза, изображая томление. — От тайного обожателя.

— Неужто?! — Служанка всплеснула руками, едва не уронив туфлю. Она опустилась на колени, чтобы обуть мои ноги в мягкие атласные бальные туфельки на низком каблуке, украшенные бантами из шелковых лент. — И вы… даже не догадываетесь, кто он?

— Нет, и я надеюсь, что мой загадочный кавалер окажется на балу и откроет имя, — я старалась походить на ту легкомысленную особу, которой была в восемнадцать. Еще не зная, что через месяц огонь поглотит отцовскую мастерскую, а вместе с ней — и его самого.

Парашка ахнула, завязывая ленту на моей щиколотке. Ее восторг был таким искренним, таким… простым.

— Госпожа, вы прямо как героиня романа! — Она вскочила, поправляя складки платья. — А если он… принц?

Я звонко рассмеялась.

— Тогда пусть останется поклонником, — и неожиданно горько подумала: «Купеческие дочки не становятся принцессами. Потомственный князь Воронцов был так влюблен… да только его любовь оказалась дешевле медяка».

Мои волосы Парашка уложила в аккуратную прическу с локонами, обрамлявшими лицо, добавив белоснежные букетики роз — не иначе, она выторговала их у оранжерейного садовника. Мамино украшение, диадема с мелкими жемчужинами, подчеркивала мой статус. Дела у отца шли прекрасно. Заказы от императорского технического общества росли, а продажей малахита и яшмы занимался дядя Яков.

Парашка накинула на мои плечи кашемировую шаль, а поверх нее — легкую накидку из горностая. В октябре особенно важно было позаботиться о тепле, поэтому под платье надевался специальный утепленный корсет и несколько нижних юбок изшерсти. При этом наряд оставался достаточно легким для танцев, сохраняя все требования бального этикета.

От нашего городка до столицы дорога заняла бы два дня, а вот до города Нижний Кром — всего час. Там через портал, который работал от магических артефактов, мы быстро окажемся у дома княгини Орловой.

Порталы — вещь дорогая, и не каждый житель страны мог себе позволить такие перемещения. Простые люди пользовались разного вида повозками, ведь даже поезда были не всем по карману.

Бросив последний взгляд в зеркало, я поспешила вниз. Спасение отца начиналось с этого бала. С улыбки, которую придется надеть как маску. С первого шага в танце, который привел к эшафоту. Но на этот раз я знала все па.

В просторном холле у окна, выходящего в сад, стоял отец. Он нервно постукивал по паркету тростью с граненым набалдашником. Его фигура в черном пальто и цилиндре выделялась на фоне заходящего солнца, лучи которого пробивались сквозь ветви деревьев.

— Григорий Львович скоро должен подъехать. Глянь, нет ли его кареты… — бросил отец широкоплечему слуге Михаилу. Тот стоял чуть поодаль, выпрямившись, словно аршин проглотил, и внимательно следил за каждым словом хозяина.

Михаил был мужчиной лет сорока с небольшим, с суровым, но добродушным лицом. Его темно-каштановые волосы слегка поредели на висках, а в глубоких глазах цвета орехового дерева читалась спокойная уверенность. Широкие плечи и крепкие руки выдавали в нем человека, привыкшего к тяжелому труду. Одет он был в ливрею — темно-зеленый сюртук с золотыми галунами и белоснежную рубашку с манжетами. На поясе у него висел небольшой кинжал в украшенных серебром ножнах — знак того, что в его обязанности входит и охрана дома.

Услышав приказ, слуга чуть склонил голову и тут же бесшумно направился к выходу — проверить, не показалась ли карета Григория Львовича. Долгие годы службы научили его двигаться незаметно, и, хотя шаги его были твердыми и уверенными, они почти не нарушали тишины.

Едва Михаил скрылся за дверью, папа взглянул на меня, и его голос смягчился.

— Дочка, ты так похожа на маму.

Я подошла к нему, и он коснулся сухими губами моего лба.

— Жаль, что ее нет с нами, — тихо сказала я.

И в ту же секунду в памяти вспыхнул образ Максима — его надменный взгляд, холодное письмо с отречением, лживые показания в суде. Нет, я не хотела туда идти. Мысль о том, чтобы снова оказаться с ним в одном зале, вызывала тошноту от страха.

— Может… мне остаться? — тихо произнесла я.

— Нельзя не пойти, — нахмурился отец. — Княгиня Орлова прислала приглашение. Что с тобой? Ты всегда любила танцы и, когда узнала о бале у княгини, чуть ли не до потолка прыгала, а сейчас вдруг... У тебя точно нет температуры?

Его брови сошлись на переносице, а взгляд стал острым, будто он пытался прочесть мои мысли.

— Все хорошо, — я попыталась скрыть настроение за улыбкой. — Переживаю, будет много незнакомых и важных персон.

В этот момент из коридора донесся гулкий голос Михаила:

— Григорий Львович подъехал!

— Думай о празднике, о том, что ты встретишь новых людей, — пытался приободрить меня папа, пока мы шли к входной двери, которую Михаил открыл нараспашку.

В прихожую ворвался осенний воздух, пахнущий грибной сыростью и дымом из труб. Несмотря на вечернюю прохладу, погода была замечательная. Тихая. Безветренная. Пахло опавшими листьями и мокрой землей. Я помнила, что в столице тогда был теплый вечер, и мы с Максимом вышли прогуляться в сад, чтобы остыть после танцев. Магические артефакты выделяли тепло, согревая воздух вокруг дома княгини, но мы убежали дальше, туда, где темнела беседка … Какой же наивной я была.

Прямо возле кареты, в которую была запряжена пара вороных жеребцов с гривами, заплетенными в косы, нас ожидал Григорий Львович в модном плаще, подбитом мехом. Лошади заржали, бряцая упряжью. Михаил выбежал на улицу и распахнул перед нами дверцу экипажа. Юрки не было видно, видимо, пошел отводить коня, на котором приехал папин друг.

— Добрый вечер! — Григорий Львович весело поприветствовал нас. Его голос звучал ярко и звонко, разносясь по тихой улице. — Алиса, ты затмишь всех барышень на балу.

«Сейчас он поцелует мою руку», — как в тумане подумала я, а сама отвечала, как по подсказке, когда вспомнились слова:

— Скажите еще, там будет столько дворянок, вот они и станут украшением торжества.

— Сними с них артефакты — и все волшебство исчезнет, — усмехнулся Григорий Львович. Его глаза хитро блеснули в полумраке.

Он помог мне подняться на подножку, бережно поддерживая под локоть. Я присела на сиденье с бархатной обивкой цвета спелой сливы. Внутри пахло яблоками — скорее всего, это Юрка положил в сетку у потолка несколько спелых плодов, от которых исходил сладкий, чуть терпкий аромат. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь окна, создавали причудливые узоры света и тени.

— Где там Юрка? — проворчал отец, когда его друг сел напротив меня. Лицо папы выражало легкое раздражение, брови слегка нахмурились. — Давай быстрее. Нам опаздывать нельзя!

— Успеем, хозяин! — звонко бросил конюх, запрыгивая на козлы. Его голос прозвучал бодро и уверенно, словно он нисколько не сомневался.

Папа устроился рядом со мной, и Михаил, пожелав доброго пути, хлопнул дверцей. Карета тронулась, подбрасывая нас на булыжниках. Я прижалась к окну, наблюдая, как мелькают фонари с синими стеклами — знак домов, защищенных артефактами. Их свет казался холодным и загадочным в сгущающихся сумерках.

Мужчины начали обсуждать регулятор давления: его действие и что ответит император, когда ему покажут прибор. Их голоса звучали приглушенно, то поднимаясь, то опускаясь в такт движению кареты. А я слушала их и размышляла о том, как же мне спросить у Григория Львовича про кулон.

— Сегодня ко мне в мастерскую приходил князь Максим Воронцов, — неожиданно сказал папа. Его голос вдруг стал серьезным, утратив привычную легкость.

Имя бывшего жениха вызвало внутреннюю дрожь. Пальцы вцепились в колени, сминая ткань платья.

— И что он хотел? — поинтересовался Григорий Львович. В его тоне сквозила легкая заинтересованность, но в глазах мелькнула тень беспокойства. — До сих пор не могу понять — князь, и подался в следователи.

— Он метит на место главного прокурора страны, — усмехнулся папа. — Князь, а гол как сокол.

Тогда я сочувствовала Максиму. На его плечи легла обязанность содержать мать и несовершеннолетнего брата после гибели старшего и смерти отца.