Однажды ты раскаешься

Моё сердце, глядя на них, разрывалось от боли. Эта боль была острой и знакомой – боль невыплаканных детских слёз, боль невысказанного разочарования, боль женщины, которая пытается быть сильной, потому что другой опоры у неё нет.

Без единой секунды сомнений я наклонилась к Лизе, полностью игнорируя призрак материнского голоса в голове.

– Лиза, – сказала я мягко, но твёрдо, заглядывая ей в заплаканные глаза. – Твоя мама выбрала самую лучшую ёлку. Знаешь почему?

Девочка перестала рыдать, уставившись на меня мокрыми от слёз глазёнками.

– Потому что… – я перевела взгляд на Эби, пытаясь поймать её глаза, – потому что эта ёлка – не просто ёлка. Это наша ёлка. Твоя, мамина и моя. Мы её вместе нарядим всеми этими блёстками и гирляндами. И устроим такой праздник, что вся улица будет нам завидовать. Обещаю.

Я выпрямилась и посмотрела прямо на Эбигейл.

– А теперь пошли отсюда. Мы везём эту прекрасную, пушистую красавицу домой. А по дороге заедем за тем самым большим набором ёлочных игрушек, который мы видели.

Я не ждала возражений. Я уже открывала дверь багажника, чтобы водрузить ёлку внутрь. В ту же секунду я поймала взгляд Эби – в нём была не просто благодарность, в нём было облегчение. Как будто она наконец-то могла позволить себе на минуту перестать быть нерушимой скалой. Улыбнувшись друг другу мы снова сели в машину и отправились в путь.

Это было… непривычно. Непривычно видеть снова в моём доме переливающиеся гирлянды, чувствовать их тёплый, уютный свет, но знать, что отец уже не появится на пороге с довольной улыбкой. Он не подойдёт, не протянет мне завёрнутый в блестящую бумагу подарок и не сунет в карман горсть мандаринов и шоколадных монеток. Он не будет возиться на кухне, пытаясь сварить идеальное какао с зефирками, и не усядется рядом на диване смотреть старые добрые мультфильмы, комментируя их своим тихим, спокойным голосом.

А мать… мать больше не будет кричать из-за хлопушек, разбросанных серпантинов или слишком громкой музыки. Её ядовитые упрёки и вечное недовольство навсегда умолкли, оставив после себя лишь призрачное, давящее эхо в стенах.

Тёплый белый свет гирлянды, которую я обмотала вокруг массивного багета со шторами, мягко освещал гостиную. Ненамного, но всё же внутри появлялось новогоднее настроение.

Я готовилась к приходу Тэйта, стоя уже в материнском платье. Не знаю, о чём я думала в тот момент, или, может, я вообще не думала, когда ноги сами понесли меня в ванную к большому зеркалу. Я потянулась к своей косметичке и достала тушь. Руки слегка дрожали. Я провела кисточкой по ресницам, делая взгляд более выразительным, затем прошлась тинтом по губам.

Отражение смотрело на меня широко распахнутыми глазами. Блеск на губах ужасно сочетался с раскрасневшимися от жара и волнения щеками. Я выглядела как пародия – девочка, нарядившаяся в мамино платье и взявшая её косметику, чтобы казаться взрослее, увереннее, чем была на самом деле.

– Кого ты пытаешься обмануть? – прошептала я отражению. Голос звучал устало и пусто.

Без сожаления, почти с облегчением, я схватила сухую салфетку и провела ею по губам, стирая всё дочиста. Затем сняла платье, чувствуя, как с него осыпается призрачная тяжесть прошлого, и надела свой простой серый свитер и джинсы. Да, так-то лучше. Я снова вернулась в гостиную и села на диван. Тиканье часов на кухне звучало оглушительно громко. Прошло двадцать минут… сорок… В семь пятнадцать я уже почти убедила себя, что он не придёт, когда в тишине раздался осторожный стук, который заставил меня нервничать.

Со стороны могло бы показаться, что он тоже, как и я, готовился к этой встрече. Хоть на нём и была его обычная чёрная рубашка, выглядывавшая из-под пальто и простые тёмные брюки, которые, к слову, подчёркивали его стройную фигуру. Но волосы, обычно слегка непослушные, сегодня были аккуратно уложены и от него исходил тонкий, сдержанный мужской шлейф парфюма – что-то древесное, с нотками морозного воздуха и чего-то неуловимого, тёплого, как кожа.

Я застыла на пороге, и мой взгляд сразу упал на его руки. В них он держал не банальный букет из цветочного магазина, а нечто совершенно особенное. Несколько веточек белоснежного эвкалипта с их матовыми, будто припудренными инеем листьями. К ним он добавил несколько тёмно-бордовых, почти шоколадных скабиоз – их бархатистые, чуть мохнатые головки казались невероятно хрупкими и тёплыми на фоне зимней белизны. А завершали композицию два-три стебля с ажурными семенными коробочками лунарии, которые переливались в свете фонаря на крыльце словно перламутр. Всё это было бережно перевязано тонкой коричневой ленточкой из грубого льна.

Этот букет был прекрасен: скромный, но изысканный, не кричащий, но заставляющий вглядываться в каждую деталь. Он пах холодом, землёй и лёгкой, едва уловимой сладостью – настоящий запах зимы, застывшей красоты и тихого ожидания. Он говорил о вкусе, внимании к деталям и полном отсутствии пафоса. Это был подарок, который мог сделать только человек, чувствующий природу и её сокровенную, неброскую прелесть.

Он стоял на пороге, слегка нервно сжимая пальцы на стеблях. Его обычно спокойное лицо сегодня казалось немного растерянным. В его позе читалась лёгкая неуверенность, которую он старательно подавлял.

– Это моя… то есть… – он запнулся и сделал крошечную паузу, чтобы перевести дух, – наша с отцом благодарность. Наш церковный сад уже спит, но кое-что ещё радует глаза. Напоминает, что даже зимой есть своя красота.

Тэйт вручил мне букет. В мимолетном прикосновении наших рук я почувствовала холод его кожи. Он тут же, с вежливой аккуратностью, освободил свою ладонь – не отстраняясь, а демонстрируя уважение к моему личному пространству.

– Спасибо, – прошептала я, поднося композицию к лицу. Легкий аромат эвкалипта смешался со сладковатым дыханием скабиоз. – Зайдешь?

Я надеялась, что он не развернется и не уйдет, как только отдаст мне цветы. Мне отчаянно хотелось поговорить с ним, побыть наедине и узнать его ближе – настолько, насколько он позволит, но эта надежда рассыпалась мгновенно, словно ей и не из чего было складываться.

– Мне уже пора, – сказал он тихо, но с той же мягкой, неоспоримой твердостью, что и в церкви. В его глазах мелькнуло что-то сложное – не отторжение, а скорее сожаление, смешанное с решимостью. Он словно говорил это не только мне, но и самому себе.

Меня снова накрыла волна горького разочарования. Он не хотел оставаться. Не хотел переступать этот порог, за которым оставались бы только мы двое. Было ли во мне что-то, что заставляло его держаться на расстоянии? Или его отстраненность – это просто ещё одно правило, строгий запрет его веры? Мы же ходили в одну школу, так почему сейчас мы не можем поговорить, как просто приятели или соседи? Пока я терялась в догадках, Тэйт уже уходил, его тень растворялась в зимних сумерках, а шаги по хрустящему снегу звучали всё тише.

Я снова поднесла букет к лицу. Холодный эвкалипт, сладкие скабиозы… Теперь они пахли несбывшимися надеждами. Закрыв дверь, я остановилась в темноте прихожей, глядя в гостиную. Там, вокруг багета, мигала та самая белая гирлянда. Её тёплый, уютный свет вдруг показался мне наигранным – жалкой попыткой создать праздник.

Разочарованно выдохнув, я подошла к ней и нажала на кнопку. С одним щелчком комната погрузилась в глубокую, безутешную темноту – в ту самую тьму, в которой я знала своё место. И в которой для Тэйта места не было и быть не могло.

Глава 9

Следующие дни пролетели в полном одиночестве. С наступлением предпраздничной суеты ритм моей работы резко сменился. Издательства, опаздывающие со сроками, щедро оплачивали срочные переводы новогодних романов и сборников рассказов. Я взяла сразу несколько заказов, чтобы, погрузившись в миры чужих жизней и семейных драм, заглушить тишину, а заодно и подкопить денег. Каждый щелчок по клавишам отмерял время, оставшееся до Рождества, а каждый заработанный доллар был маленьким кирпичиком в стене, отделяющей меня от мечты покупки собственного жилья.

В редкие минуты передышки, глядя на мерцание гирлянды, я думала о Тэйте. Его присутствие рядом действовало на меня как бальзам – оно приносило покой, но в то же время оставляло ощущение легкого холода. Я ловила себя на том, что ищу его лицо в толпе на улице, прислушиваюсь к голосам, проходя мимо церкви. Это было так глупо и безнадежно. Мы существовали в параллельных вселенных: он – в мире веры, долга и тишины, я – в мире бегства, стыда и боли. Но какая-то невидимая, тонкая нить тянулась между этими мирами, и с каждым мимолетным взглядом, с каждым вежливым словом она натягивалась все сильнее, причиняя странную, сладкую боль.

Иногда мне казалось, что его визит был просто сном, порождением одиночества и тоски по простому человеческому теплу. А то чувство успокоения рядом с ним было лишь плодом моей фантазии. Видимо, это место так на меня влияет, раз я цепляюсь за любое теплое слово, взгляд или взаимодействие, лишь бы подольше задержаться в мире, где нет ужасов. И, быть может, так бы все и продолжалось – мой тихий, выдуманный покой. Однако в одну из таких ночей кошмар, что прежде жил лишь в снах, пробился в реальность сквозь дребезжащее эхо ударов.

Кто-то яростно колотил кулаком прямо в деревянную панель двери, от чего вздрагивал весь дом. Эти удары ворвались в тишину так внезапно, что дыхание перехватило, а тело на мгновение оцепенело, будто откликнуться на опасность было уже поздно. Я тихо, на трясущихся ногах подошла к двери и, не включая свет в доме и на крыльце, выглянула в глазок.

На улице, упираясь плечом в косяк, чтобы не рухнуть, стоял Шон. Он был не просто пьян – он был в стельку. Его взгляд мутно блуждал, не в силах поймать глазок в двери, ноги заплетались, даже когда он просто стоял. Бледное лицо, на котором теперь ярко выделялись узоры татуировок, исказила тупая злоба или полное бессмыслие – сложно было понять.

Я почти не вспоминала ту нашу первую, напряжённую встречу здесь же, на моём пороге, но сегодня он сам напомнил о себе. И делал он это уже не молчаливым упрёком в глазах, а грубым, животным натиском, от которого сжималось всё внутри.

Он снова ударил кулаком в дверь.

– Алекса! – его голос, хриплый и спутанный, прорвался сквозь дерево. – Открой… Я знаю… знаю, что ты там.

Он прислонился лбом к косяку, и его плечи затряслись – то ли от пьяной икоты, то ли от чего-то ещё.

– Всё… всё к чертям… Всё не так… – он бормотал что-то невнятное, то ли для себя, то ли для меня. – А ты… ты вернулась… Почему? А? Чтобы смотреть свысока?

Он оттолкнулся от двери и снова начал бить в неё, уже не кулаком, а почти что всей рукой, с отчаянием и злобой.

– Открой! Я с тобой поговорю! Как раньше!

«Как раньше».

От этих слов по спине побежали ледяные мурашки. Я отшатнулась от двери, зажав рот рукой, чтобы не выдавать своего присутствия даже дыханием. И тут его голос сорвался на крик, пронзительный и полный старой, ядовитой обиды:

– Сука! Почему ты уехала, ничего мне не сказав?! – он изо всех сил тряхнул дверную ручку. – Ты мне должна! Слышишь?! Должна! За то, что не дал тебе сгинуть! За то, что позволял спать в моём грёбаном сарае, в который ты сбегала от своей пьяной мамаши! За каждую миску супа, которую я тебе приносил! За то, что лечил тебя, когда ты заболела после того как бродила под дождём как бродячая, бездомная шавка! За то, что отгонял тех, кто приставал к тебе у магазина! Я тебя впустил в свою жизнь, а ты взяла и свалила, как последняя неблагодарная тварь!

Пока он кричал и угрожал, мой мозг лихорадочно искал выход. Машина стояла прямо у входа, он видел её и точно знал, что я дома, даже не смотря на выключенный свет. Молчать и ждать пока он уйдёт? Но он мог выбить дверь. Позвонить в полицию? Мысли о нашем участковом, добродушном и вечно полупьяном дядьке Барни, который наверняка играет с Шоном в покер, заставили меня содрогнуться. Даже если они приедут, то в лучшем случае отвезут его проспаться, а завтра он вернётся ещё злее.

И тогда меня осенило. Джон. Муж Эби. Я надеялась, что сейчас он дома, а не в командировке. Возможно широкоплечий мужчина смог бы испугать Шона и дать понять, что у меня есть защита. Они с Эби жили в конце улицы противоположной от церкви. Если идти быстрым шагом, до меня можно дойти за четыре минуты, если бежать – то за две.

Трясущимися, почти не слушающимися пальцами я набрала номер Эби, прижав телефон к уху и молясь, чтобы она ответила.

Трубку взяли почти сразу, но это был не её голос.

– Алло? – раздался низкий, спокойный мужской бас.

– Джон, Слава Богу, – выдохнула я, едва слышно. – Это Лекси. В мою дверь пьяный ломится Шон. Я не знаю, что делать. Пожалуйста, помоги мне!

В трубке на секунду воцарилась тишина, а затем раздались его размеренные, твёрдые слова:

– Жди. Я уже выхожу.

За дверью буря не утихала. Шон, не получив ответа, впал в ещё большую ярость. Его крики стали громче, визгливее, пронзительнее.

– Я тебе говорил! Говорил, что ты никуда не денешься! – он бил кулаком в дверь, и дерево с треском прогибалось. – Ты думала, свалив в свой уютный универ, всё забудешь и начнёшь жизнь с чистого листа? Нет, детка! Я тебе напомню!

Он замолчал на секунду, перевёл дух, и его голос стал ниже, интимнее, отчего стало ещё страшнее.

– Помнишь, как тряслась от холода в моём сарае? А я тебе приносил одеяло. Грел тебе воду, чтобы ты могла умыться. Я же видел, как ты на меня смотришь тогда… благодарно. Без слов. И ты всё понимала. Я о тебе заботился, но забота ведь не бывает бесплатной, так? А ты? Ты отблагодарила меня тем, что сбежала, как последняя подлая тварь, когда у тебя появилась возможность!

Слёзы гнева и унижения подступили к горлу. Он перевирал всё, выворачивал прошлое наизнанку, делая себя благодетелем, а меня – должницей.

– Ты мне должна! – его крик снова взвился до истеричного визга, разрезая притворную интимность. – Должна за то, что не дал тебе пропасть! И я своё получу! Всё до последней капли! Слышишь, Алекса? Открой сейчас же, или я вынесу эту чертову дверь и заберу своё сам!

Он снова с диким рёвом начал ломиться, уже не только руками, а будто бы всем телом. Дверь на петлях заходила ходуном, и мне казалось, что ещё немного – и замок не выдержит. Я вжалась в стену на лестнице, ведущей на второй этаж, обхватив себя руками, пытаясь стать меньше, незаметнее. Каждое его слово било по старым шрамам, расковыривало их, заливая болью и страхом.

Я зажмурилась, пытаясь заглушить его голос, повторяя про себя: «Джон уже идёт. Джон уже идёт». Но секунды тянулись, как часы. А рёв за дверью не стихал, превращаясь в сплошной, животный вопль полной потери контроля.

– Выходи! – орал он, и в его голосе уже слышался хрип. – Выходи, а то хуже будет! Я не шучу! Я тебя найду! Ты никогда от меня здесь не спрячешься! Никогда!

И в этот момент, сквозь его рёв, я услышала другой звук. Второй голос и словесная перепалка. За дверью всё смешалось. Рёв Шона сменился на обычный разговор.

– А тебе-то что надо, ублюдок? – прошипел он, и его голос внезапно стал приглушённым, будто его кто-то оттаскивал от двери.

Послышался удар и чья-то тихая ругань.