
Полная версия:
Архив миров №38: Солнце в крови
Первые дни он просто ходил по городу. Без цели, без спешки. Поднимался на Корабельную набережную, смотрел на фрегат «Паллада», который стоял у причала, белый, нарядный, как игрушка. Спускался к морскому вокзалу, сидел на скамейке, смотрел, как отчаливают катера на остров Русский. Пил кофе в маленькой кофейне на Светланской, которую открыли корейцы, и думал о том, что ему делать дальше.
Диплом экономиста, опыт работы – но опыт, который не впишешь в резюме. Деньги, отложенные на счету, – хватит на полгода спокойной жизни, не больше. Армия дала ему чистую биографию, но не дала профессии, которая кормит в мирное время. Он мог бы пойти в охрану, в ЧОП – там платили неплохо, и его навыки пригодились бы. Но он устал от оружия. Он устал от готовности к бою, от того, что любая тень может оказаться угрозой.
Он решил пойти по-честному. Разослал резюме в несколько компаний, которые занимались логистикой и внешнеэкономической деятельностью. Владивосток жил портом, контейнерными перевозками, таможней. Он знал эту сферу – ещё со времен работы на Длинного. Знал, как идут грузы, как оформляются документы, где узкие места. Но в резюме он написал только о дипломе и о службе в армии. Характеристику подписал сам Степанов – «дисциплинирован, инициативен, способен к аналитической работе». Этого хватило.
Его взяли в небольшую фирму «Дальинвест Транс», которая занималась перевалкой контейнеров с рыбой и морепродуктами. Должность – менеджер по работе с клиентами. Зарплата – небольшая, но стабильная. Кабинет на первом этаже старого здания в районе Золотого Рога, откуда было видно, как ползут по рейду буксиры, как грузят крабы в рефрижераторы.
Начальник, Михаил Борисович, был из старых хозяйственников, советской закалки. Он носил очки в толстой оправе, говорил басом, курил «Беломор» и не доверял молодым. Андрея он взял по двум причинам: диплом ДВГУ и армия. «Значит, голова есть и дисциплина есть, – сказал он на собеседовании. – Остальному научим».
Учиться Андрею было нечему. Он знал эту кухню лучше самого Михаила Борисовича. Но он молчал, слушал, кивал, делал вид, что вникает. Он умел быть незаметным, когда нужно. Первые три месяца он работал как часы: приходил к восьми, уходил в семь, разбирал документы, ездил на склад, договариваться с таможенными брокерами. Коллеги его не замечали, начальник был доволен.
Но по вечерам, возвращаясь в съёмную комнату на Луговой, он чувствовал, что задыхается. Не от нехватки воздуха – от нехватки смысла. Раньше, на рынке, в бригаде, в армии, всё было остро, всё имело вес. Здесь – бумажки, накладные, подписи, печати. Бесконечный, однообразный поток, который тек из ничего в никуда. Люди вокруг говорили о кредитах, о новых машинах, о том, кто кого переспит в отделе. Их мир был маленьким, но они считали его большим. Андрей смотрел на них и чувствовал себя геологом, который попал в детский сад и пытается объяснить малышам, как устроены горные породы. Бесполезно.
Он стал задерживаться на работе допоздна – не потому, что было много дел, а потому, что не хотел возвращаться в пустую комнату. Он сидел в кабинете, смотрел в окно на огни порта и писал в тетради. Ту самую, которую вел еще в армии. Теперь она была почти исписана.
«17 июня. Месяц на новом месте. Всё правильно. Всё честно. Зарплата, налоги, трудовой договор. Я делаю то, что должен. Почему же мне кажется, что я опять надел маску? На рынке я был продавцом. У Длинного – счетоводом. В армии – солдатом. Теперь я – менеджер. Но внутри – пустота. Я не чувствую себя этими людьми. Я смотрю на них и вижу шестеренки. Они не знают, что они шестеренки. Они думают, что они – творцы своей судьбы. А я знаю. И это знание – как камень на груди».
В августе судьба подкинула ему встречу. Он пришел в кофейню на Светланской – ту самую, корейскую, где любил пить американо по утрам. День был солнечный, и он сел за столик на улице, развернул газету. Не читал – просто смотрел на заголовки, чтобы занять руки.
– Извините, здесь свободно?
Он поднял глаза. Перед ним стояла девушка. Невысокая, с темными волосами, собранными в небрежный пучок, в простом льняном платье и сандалиях. В руках – такая же чашка кофе и толстая книга в мягкой обложке. Лицо у неё было обычное – не красавица, но что-то было в нём такое, от чего Андрей не смог сразу опустить взгляд. Спокойствие. В её глазах было спокойствие, которого он не видел ни у кого в этом городе. Спокойствие не от глупости, а от какой-то внутренней устроенности.
– Свободно, – ответил он.
Она села напротив, раскрыла книгу, погрузилась в чтение. Андрей попытался вернуться к газете, но не мог сосредоточиться. Он украдкой смотрел на неё. Руки – ухоженные, но не кукольные, пальцы длинные, сжимают книгу крепко, как будто боятся упустить. Книга – сборник стихов Арсения Тарковского, издание восьмидесятых, с пожелтевшими страницами. Стихи в кофейне, среди деловых людей с мобильниками, среди суеты и шума – это было странно. Или, наоборот, естественно.
– Хорошие стихи, – сказал он. Сказал и сам удивился. Он никогда не заговаривал первым с незнакомыми людьми. Это было правилом, выученным на рынке: первый заговорил – значит, показал слабость.
Она подняла глаза. Посмотрела на него внимательно, без кокетства, без испуга. Просто посмотрела, как смотрят на человека, который нарушил тишину, и решают, стоит ли отвечать.
– Да, – сказала она. – Особенно «Я к вам пишу…» там не про любовь, хотя все думают, что про любовь.
– А про что?
– Про невозможность молчать. Когда внутри столько всего, что если не выскажешь – лопнешь.
Она сказала это спокойно, будто обсуждала погоду. Но Андрей почувствовал, как что-то кольнуло под ребрами. Невозможность молчать. Он молчал всю жизнь. Молчал, когда отец пил, когда мать плакала, когда Длинный смотрел на него оценивающе, когда в прицеле ночника видел чужую смерть. Молчал, потому что некому было сказать. И вдруг напротив него сидит девушка, которая говорит о невозможности молчать как о чем-то само собой разумеющемся.
– Меня Андрей, – сказал он, протягивая руку.
– Настя, – она вложила ладонь, сухую, теплую.
Они проговорили три часа. О стихах, о городе, о том, как пахнет море утром и вечером – по-разному. Она рассказала, что преподает русскую литературу в университете, что приехала из Хабаровска три года назад, что здесь, во Владивостоке, ей нравится воздух – «он какой-то честный, без московской лжи». Он слушал и удивлялся тому, как легко она говорит. Не тараторит, не старается понравиться, не играет. Просто говорит то, что думает. Он почти забыл, что такие люди существуют.
Когда она ушла – у неё была пара через час, – Андрей остался сидеть за столиком. Кофе остыл, газета улетела на пол. Он сидел и смотрел на пустой стул напротив. Впервые за долгое время внутри него не было пустоты. Было тепло. Не то обжигающее тепло молодости, когда всё кипит и бурлит. Другое. Тихое. Как печка в доме, в который давно не заходил хозяин, а теперь вернулся и подбросил дров.
Он не знал тогда, что это тепло будет самым дорогим и самым страшным, что с ним случится. Потому что человек, который привык к холоду, согреваясь, становится уязвимым. А уязвимость – это то, чего он не мог себе позволить.
Глава 8. Свадьба. 2006 год
Они поженились через год. Год, который Андрей запомнил как самый светлый отрезок своей жизни. Он не знал, что так бывает: просыпаться и чувствовать не тяжесть в груди, а лёгкость. Идти на работу и не считать часы до вечера, а ждать вечера, чтобы увидеть ее. Слушать, как она читает вслух Бродского или Цветаеву, и понимать, что эти слова наконец-то про него, а не про кого-то выдуманного.
Настя оказалась не просто девушкой со стихами. В ней была та самая внутренняя устроенность, которую он почувствовал в первый день. Она не пыталась его переделать, не требовала рассказов о прошлом, не задавала вопросов, на которые он не хотел отвечать. Она просто была рядом. Тихая, внимательная, с её книгами, её лекциями, её студентами, которые ее обожали. Она жила в своем мире – мире слов, смыслов, оттенков. И этот мир оказался для Андрея убежищем, о котором он не смел мечтать.
Мать одобрила выбор. При первой встрече обняла Настю, заплакала и сказала: «Сынок, наконец-то у тебя будет дом». Димка приехал с Сахалина на свадьбу, привез ящик крабов и бутылку хорошего коньяка. Выпили на троих, помянули отца – Виктор Николаевич умер за два года до этого, в больнице на Первой Речке, от цирроза. Андрей не поехал на похороны. Не смог. Или не захотел – он до сих пор не разобрался.
Свадьбу сыграли скромно, без пафоса. В маленьком кафе на набережной, человек двадцать гостей – мать, Димка с женой, несколько Настиных коллег, пара старых знакомых. Андрей никого не звал из своей прошлой жизни. Олег звонил, поздравлял, но извинился: «Брат, не могу, я сейчас в Москве, дела». Голос у Олега был какой-то не такой – суетливый, будто он говорил, оглядываясь. Андрей не придал значения.
Они с Настей сняли однокомнатную квартиру на Баляева, недалеко от матери. Маленькую, с низкими потолками и крошечной кухней, но свою. Первое время Андрей каждое утро просыпался и не верил, что это реальность. Рядом – женщина, которая любит его не за деньги, не за связи, не за «мозги», а просто так. Запах её волос, чай на тумбочке, который она ставила, пока он спал, её смех, когда он рассказывал что-то из армейской жизни, но без крови, а смешное. Всё это было так ново, что кружило голову.
На работе тоже всё шло хорошо. Михаил Борисович заметил его способности и повысил до заместителя начальника отдела. Андрей провёл несколько сделок, которые принесли фирме хорошую прибыль. Он работал чисто, в рамках закона, но с той самой «хитростью», которую впитал еще на рынке. Он знал, кому предложить бонус, кого пригласить на обед, как составить договор, чтобы у партнера не возникло желания его нарушить. Его ценили, платили премии, предлагали долю.
Всё было правильно. Всё было хорошо.
Но по ночам, когда Настя засыпала, положив голову ему на плечо, он лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок. Тот же потолок, что в коммуналке, что в съемной комнате, что в казарме. Только теперь он был белым, чистым, без трещин. Но мысли были те же.
Он думал о том, что счастье – это, наверное, когда перестаешь задавать вопросы. Когда просто живешь, радуешься мелочам, строишь планы на отпуск, споришь о том, какие обои поклеить в спальне. Настя была счастлива. Она не задавала вопросов. Она просто жила. А он не умел. Он пытался. Он честно пытался быть нормальным мужем, ходить с ней в кино, на выставки, в гости к ее коллегам. Но на этих вечеринках, среди филологов и преподавателей, он чувствовал себя чужим. Они говорили о Достоевском, о постмодернизме, о новых веяниях в педагогике. Он слушал и видел за их словами то же самое, что и в офисе – суету, самообман, желание казаться важными. Они были другими, но такими же. Просто их «крышей» была культура, а не криминал.
Однажды, вернувшись с такого вечера, Настя спросила:
– Тебе было скучно?
– Нет, – солгал он.
– Ты молчал весь вечер. Людмила Викторовна спросила, не обидели ли мы тебя.
– Я просто устал. Работа.
Она посмотрела на него. В её взгляде была нежность, но была и тревога.
– Андрей, ты всегда устаешь. Ты всегда молчишь. Скажи мне, что у тебя внутри? Я чувствую, что ты… не здесь. Ты рядом, ты замечательный, но иногда мне кажется, что ты смотришь на меня и на всё это из какого-то другого места. Оттуда, куда я не могу заглянуть.
Он обнял её, прижал к себе.
– Всё нормально. Просто я такой. Я люблю тебя. Этого достаточно?
– Достаточно, – прошептала она.
Но он знал, что этого недостаточно. Он знал, что рано или поздно стена, которую он выстроил между собой и миром, даст трещину. Или, что хуже, не даст. И он останется по одну сторону, а все, кого он любит, – по другую.
Он начал писать. Не в тетради, а на компьютере, который купил в рассрочку. По вечерам, когда Настя проверяла студенческие работы, он садился за стол и набирал текст. Не дневник, не наблюдения – что-то другое. Он пытался объяснить самому себе, как устроен мир. Не экономика, не политика – сама ткань бытия. Почему люди делают то, что делают. Почему одни командуют, другие подчиняются. Почему правда всегда оказывается никому не нужной, а ложь – удобной. Почему он, прошедший через всё, не может быть счастлив в обычной квартире с обычной женщиной.
Он писал быстро, словно кто-то диктовал ему. Страницы летели одна за другой. Он не перечитывал, не правил. Просто выгружал из головы то, что копилось годами.
«Мир держится на трёх китах: страхе, жадности и иллюзии свободы. Убери страх – люди перестанут работать. Убери жадность – некому будет работать. Убери иллюзию свободы – они поймут, что они рабы. И тогда рухнет всё. Поэтому те, кто у власти, поддерживают эти три столпа. Не явно, не прямо. Они делают вид, что борются со страхом, с жадностью, за свободу. Но на самом деле они лишь перенаправляют потоки. Страх перед нищетой заменяют страхом перед террором. Жадность к деньгам – жадностью к статусу. Иллюзию свободы выбора подменяют иллюзией свободы слова. Всё работает. Машина идеальна. И я часть этой машины. Я знаю ее устройство, но я не могу ее остановить. Потому что я – винтик. Самый умный винтик на свалке, но всё равно винтик».
Он сохранял файлы в отдельную папку, ставил пароль и ложился спать. Настя иногда спрашивала, что он пишет. Он отвечал: «Рабочие отчёты». Она не переспрашивала. Она верила.
Верила до тех пор, пока однажды ночью не проснулась от того, что его нет рядом. Она вышла на кухню. Андрей сидел за столом, смотрел в монитор, и лицо его было – она потом рассказывала – лицом человека, который увидел то, что видеть не должен. Не ужас, не горе. Пустоту. Глаза открыты, но в них ничего нет.
– Андрей? – позвала она.
Он повернулся. Посмотрел на неё. Улыбнулся. Но улыбка была не его. Она была той самой, рыночной – для покупателей, для Длинного, для начальника. Вежливая, правильная, чужая.
– Иди спать, Настя. Я сейчас закончу.
Она не пошла. Села рядом, взяла его руку.
– Что с тобой происходит?
Он молчал. Долго молчал. Потом сказал:
– Я боюсь, Настя.
– Чего?
– Что я… закончился. Что я всё понял. И дальше – только повторение. День сурка.
– Какой сурка? – не поняла она. – У нас всё хорошо. У нас есть мы. Этого мало?
– Должно быть достаточно, – ответил он.
Он закрыл ноутбук, встал, увёл её в спальню. Они лежали в темноте, и он чувствовал, как она плачет, тихо, беззвучно, чтобы он не слышал. Но он слышал. Он всё слышал. И понимал, что делает ей больно. Но не мог ничего изменить. Потому что изменить себя – это единственное, что он не умел.
Глава 9. Сын. 2008 год
Осенью Настя сказала, что беременна. Сказала тихо, будто извиняясь, и Андрей в первую секунду не понял, что чувствует. Внутри что-то дрогнуло – не радость, не страх, а что-то более глубокое, первобытное. Он вдруг представил себя в том самом детстве, на Спортивной, с отцом, который не мог удержаться на ногах. Представил свои руки, протянутые, чтобы поддержать пьяного. И понял, что теперь эти руки будут держать не отца – сына.
– Ты не рад? – спросила Настя, и в её голосе прозвучала та уязвимость, которую он так боялся в ней услышать.
– Рад, – сказал он. И это была правда. Просто правда эта была сложнее, чем обычная радость. Она была замешана на страхе – страхе повторить чужую судьбу, страхе не справиться, страхе передать сыну ту самую пустоту, которая жила в нём самом.
Он обнял ее, положил ладонь на еще плоский живот, и впервые за долгое время не стал ничего просчитывать. Он просто стоял, чувствовал тепло её тела и думал: «Это моя семья. Моя кровь. Я не буду таким, как отец. Я буду рядом. Я всё сделаю правильно».
Беременность Насти протекала тяжело. Врачи говорили о тонусе, о недостатке витаминов, о том, что нужно лежать, не нервничать. Андрей взял на себя всё: уборку, готовку, походы в аптеку и магазин. Он приходил с работы, надевал фартук, варил супы, гладил пелёнки – к которым Настя относилась с какой-то трогательной серьезностью, перебирая их, пахнущие детским мылом, складывая стопочками. Он делал всё спокойно, методично, как привык делать любую работу. Но внутри него что-то менялось.
Он стал чаще думать о прошлом. О том, как мать носила Димку, как они жили в коммуналке, как он, семилетний, сидел с братом, когда мать уходила на рынок. Он вспоминал запах молочной смеси, которой они кормили Димку, потому что у матери не было молока – недоедала. Он вспоминал, как брат плакал по ночам, а отец, если был трезв, брал его на руки и ходил по комнате, напевая что-то морское, бессловесное. Эти воспоминания приходили неожиданно, как приливы, и уходили так же внезапно, оставляя после себя осадок – горький, тягучий.
На работе он тоже изменился. Михаил Борисович заметил, что Андрей стал реже улыбаться, реже вступать в разговоры, но работал по-прежнему четко. Клиенты были довольны, сделки закрывались вовремя. Начальник списывал перемены на «молодого отца» и даже подарил на Новый год ящик хорошего коньяка – «для сугреву». Андрей забрал коньяк, поставил в шкаф и не притронулся.
В марте, в сырой ветреный день, Настя родила. Андрей был рядом – в коридоре родильного дома, который пах хлоркой и тревогой. Он сидел на пластиковом стуле, сжимая в руках пакет с вещами, и слушал, как за дверью кто-то кричит. Не Настя – у неё голос был низкий, она терпела, почти не издавала звуков. Кричала женщина в соседней палате. А он сидел и вдруг понял, что боится. Не так, как в засаде, когда сердце колотится и кровь приливает к лицу. По-другому. Холодно, вязко, до тошноты.
Когда медсестра вышла и сказала: «У вас сын, здоровый, три восемьсот, всё хорошо», – Андрей не почувствовал облегчения. Он почувствовал, что земля уходит из-под ног. Не потому, что плохо. А потому, что слишком хорошо. Слишком правильно. Слишком похоже на сон, который вот-вот кончится.
Сына назвали Виктором. В честь отца. Настя удивилась, когда Андрей предложил это имя – он никогда не рассказывал ей об отце подробно, только обрывками, без деталей.
– Ты хочешь, чтобы он носил имя человека, который… – она не договорила.
– Который не смог, – закончил Андрей. – Пусть будет Виктор. Чтобы помнить, как не надо. Чтобы я помнил.
Настя не стала спорить. Она понимала, что за этим стоит что-то важное, что он не может высказать словами. Она вообще многое понимала без слов – это было и её даром, и её проклятием.
Первые месяцы с сыном были для Андрея откровением. Он не знал, что можно любить так сильно, так просто, без всяких условий. Маленькое, сморщенное существо с синими глазами и пухлыми кулачками стало центром его вселенной. Он мог часами смотреть, как Витя спит, как открывает рот в поисках груди, как хмурится во сне, словно решает важные вопросы. Он пеленал его, купал, носил на руках, напевая те самые морские песни, которые когда-то пел ему отец.
– Ты изменился, – сказала Настя однажды вечером, когда он укачивал Виктора и что-то тихо мурлыкал себе под нос. – Ты стал мягче. Я давно тебя таким не видела.
Он улыбнулся. Настоящей улыбкой, не той, дежурной.
– Наверное, он меня лечит.
Она подошла, обняла их обоих, прижалась щекой к его плечу.
– Главное, чтобы ты не закрывался. Ты всегда всё держишь в себе. А теперь у нас есть он. Мы семья. Нам нельзя прятаться друг от друга.
Он кивнул. Он знал, что она права. И он честно пытался быть открытым. Он рассказывал ей о работе, о смешных случаях, о клиентах. Он даже один раз рассказал о Длинном – не всё, конечно, но так, общими штрихами. Настя слушала, не перебивая, и когда он закончил, сказала:
– Ты выжил. Это главное. А всё остальное – просто опыт.
– Опыт, который не выкинешь, – ответил он.
– И не надо выкидывать. Ты – это всё вместе. Тот мальчик на рынке, и студент, и солдат, и теперь – муж и отец. Это не разные люди. Это ты.
Он задумался над её словами. Она была права – они не разные. Но почему тогда он чувствовал себя разорванным? Почему внутри него жило несколько человек, которые не ладили друг с другом? Рыночный пацан, умеющий улыбаться кому угодно. Холодный счетовод, просчитывающий чужие судьбы. Солдат, научившись убивать без сожаления. И вот теперь – муж, отец, человек, который хочет быть просто человеком. Они не сливались в одного. Они спорили, толкались, мешали друг другу дышать.
Он попытался записать это в своём тайном файле, но слова не шли. Впервые в жизни у него не получалось сформулировать мысль. Он сидел перед монитором, смотрел на мигающий курсор и чувствовал, как в голове густой, непробиваемый туман.
«Я не знаю, кто я, – написал он наконец. – Я думал, что знаю. Я думал, что собрал себя из кусков, как конструктор. Но куски не склеиваются. Они просто лежат рядом, делая вид, что они – одно целое. А Витя смотрит на меня своими синими глазами, и я боюсь, что он увидит эту трещину. Что он вырастет и поймет: его отец – не цельный человек, а собрание масок, которые носят одну фамилию».
Он сохранил файл, закрыл ноутбук и пошел в детскую. Витя спал, раскинув ручки, пуская пузыри. Андрей стоял над кроваткой и смотрел на него. В тишине, в полумраке, он вдруг почувствовал, как что-то отпускает внутри. Не навсегда, на время. Но отпускает.
«Я не знаю, кто я, – подумал он. – Но я знаю, чей я. Я его отец. И этого, наверное, достаточно».
Глава 10. Щелчок. 2010 год
Всё случилось в обычный, ничем не примечательный вторник.
Андрей пришёл с работы раньше обычного – сделка сорвалась из-за того, что партнер из Кореи вдруг передумал. Ничего страшного, такие вещи случались, но внутри остался неприятный осадок. Он не любил, когда планы рушились. Он привык все контролировать, а тут контроль дал сбой.
Настя была на кулинарных курсах, которые посещала по вторникам. Витю забрала мать – они с бабушкой обожали друг друга, и Андрей был рад, что у сына есть этот островок тепла, которого у него самого не было. Квартира была пуста.
Он переоделся, поставил чайник, сел на диван. Включил телевизор – без звука, просто чтобы мелькало что-то на экране. Потом выключил. Взял книгу – Настя оставила на журнальном столике сборник Пригова, она готовилась к какой-то конференции. Пролистал, не вчитываясь. Положил.
Чайник закипел. Он встал, налил кипяток в кружку, бросил пакетик. Сел обратно. Сделал глоток. Горло обожгло, но он не почувствовал боли.
И вдруг – щелчок.
Это не было озарением. Не было вспышкой, ударом, откровением. Это было как будто кто-то внутри, глубоко в мозгу, щелкнул выключателем. И свет погас.
Он сидел на диване, смотрел в стену, и понимал: всё зациклено.
Он просчитал это сотни раз, но никогда не чувствовал так остро, так физически. Всё, что он делал, всё, что он строил, всё, чем он дорожил, – это виток спирали, который неизбежно приведёт туда же, откуда он начался. Работа? Он придет завтра на работу, заключить новую сделку, получит премию, купит что-то для дома, и через месяц, через год, через десять лет – будет то же самое. Деньги? Он может заработать миллион, может два, может десять. Он купит квартиру побольше, машину получше, отправит Витю в лучшую школу. И что? Через неделю после того, как он получит этот миллион, ему снова будет тоскливо. Точно так же, как сейчас.
Семья? Он любил Настю. Он любил Витю. Но любовь – это тоже механизм. Химия в крови, инстинкты, привязанность, страх потери. Он знал это. Он знал, как работают эти шестерёнки. И знание убивало чувство. Он смотрел на Настю и видел не просто женщину, а программу, которая заставляла его быть рядом, заботиться, защищать. Он смотрел на Витю и видел не просто сына, а продолжение себя – но продолжение, которое тоже замкнется, когда вырастет. Витя пойдет в школу, в институт, встретит девушку, родит детей, будет работать, будет копить, будет мечтать. И в какой-то момент, возможно, тоже ляжет на диван и поймёт, что всё это – движение по кругу.
Андрей сидел неподвижно. Чай остыл. В комнате темнело. Телевизор мелькал без звука – лица, жесты, улыбки, всё то же самое, что и вчера, и год назад, и десять лет назад. Только картинка стала ярче, а суть не изменилась.
Он вспомнил, как в детстве, на рынке, смотрел на бесконечную вереницу людей, которые проходили мимо их прилавка. Они были разными, но одинаковыми. Все хотели одного: дешевле купить, дороже продать, чтобы потом купить что-то ещё. Бесконечная гонка. Он думал тогда, что он – наблюдатель, что он видит то, чего не видят другие. Что он сможет вырваться. А теперь он понял: наблюдатель – это тоже часть системы. Он смотрит на беличье колесо, но сам в нём бежит. Просто бежит с открытыми глазами. И от этого бег становится невыносимым.

