Читать книгу Архив миров №38: Солнце в крови (Lord Wild) онлайн бесплатно на Bookz (2-ая страница книги)
Архив миров №38: Солнце в крови
Архив миров №38: Солнце в крови
Оценить:

4

Полная версия:

Архив миров №38: Солнце в крови

На втором курсе он познакомился с Олегом. Олег был из Владивостока, из семьи военного, высокий, светловолосый, с открытым лицом и громким смехом. Он был душой компании, заводилой, человеком, который мог организовать что угодно – от футбольного матча до поездки на остров с палатками. Олег первым подошел к Андрею, когда тот сидел в коридоре с книгой, и сказал:

– Ты новенький? А почему один?

– Привык, – ответил Андрей.

– Привычка – дело наживное. Пойдем, познакомлю с ребятами.

С того дня они стали неразлучны. Олег был тем, кого называют «душа нараспашку». Он не умел хранить секреты, не умел хитрить, не умел просчитывать последствия. Он жил эмоциями, порывами, сегодняшним днем. Андрей видел в нём то, чего у него самого не было – способность радоваться просто так, без причины. Эта способность завораживала его, как завораживает огонь человека, который всю жизнь провел в холоде.

Олег же видел в Андрее то, чего не хватало ему: спокойствие, надежность, умение решать проблемы. Когда у кого-то из их компании случались неприятности – с родителями, с деньгами, с полицией, – все бежали к Андрею. Он выслушивал, думал несколько минут и говорил, что делать. Его советы всегда работали. Он не давал их часто, но когда давал – они были точными, как хирургический разрез.

Именно Олег привел его в компанию, которую в городе называли «бригадой». Формально это были просто ребята, которые занимались «обеспечением безопасности». На деле – одна из многих группировок, контролировавших рынки, магазины и точки во Владивостоке. Возглавлял её человек по кличке Длинный, которого Андрей помнил еще с рынка на Спортивной. Тот самый, с золотым кольцом.

– Длинный ищет толковых, – сказал Олег однажды вечером, когда они сидели на набережной, пили пиво и смотрели на залив. – Денег платит хорошо. А мы, студенты, сами знаешь… Стипендия – смех.

– Чем заниматься? – спросил Андрей, не глядя на друга. Он смотрел на море. На воде играли огни порта, и казалось, что корабли движутся по жидкому золоту.

– Да разным. В основном – смотреть за точками, чтобы никто чужой не лез. Собирать дань. Но Длинный – правильный. Он не любит беспредела. У него всё по понятиям, по-серьезному.

– «По понятиям» – это значит по его понятиям, – усмехнулся Андрей.

– Может быть. Но деньги платит. И учиться не мешает. Сказал, что ему нужны образованные. Чтобы могли с документами работать, с расчетами, чтобы в случае чего – легально оформить. Он говорит: время меняется, теперь нужны не быки, а мозги.

Андрей повернулся к Олегу. Посмотрел на него внимательно. Олег был искренен. Он действительно верил, что Длинный – «правильный». Или, по крайней мере, хотел верить. Андрей знал, что правильных в этом мире нет. Есть умные и глупые. Длинный был умным. Это и делало его опасным.

– Я подумаю, – сказал Андрей.

Он думал три дня. Взвешивал. С одной стороны – деньги. Много денег. Столько, что можно будет не только платить за учебу, помогать матери, но и начать копить на что-то большее. С другой стороны – риск. Влезть в эту систему легко, вылезти – почти невозможно. Он знал это по рынку, по тем, кто пытался уйти от «крыши», и что с ними случалось.

На четвертый день он согласился. Но поставил условие.

– Я буду работать только на легальных точках, – сказал он Длинному при личной встрече. Встреча происходила в бане на Второй Речке, в отдельной комнате. Длинный сидел в халате, пил чай из стакана с подстаканником, выглядел по-домашнему, но Андрей чувствовал, что в комнате есть еще люди за дверью. Всегда есть люди за дверью.

– Легальных? – Длинный усмехнулся. – А нелегальных у нас нет. Всё легально. Мы бизнесом занимаемся.

– Я серьезно, Виктор. Я не буду заниматься мокрыми делами. Не буду наезжать на тех, кто платит. Я могу вести бухгалтерию, считать схемы, договориться с проверяющими. Это я умею. Остальное – не ко мне.

Длинный поставил стакан, посмотрел на Андрея долгим, тяжелым взглядом. Взрослый мужик, которому за сорок, смотрит на двадцатилетнего парня, и в его взгляде нет пренебрежения. Есть оценка.

– А если я скажу, что надо?

– Скажете – я уйду. Тихо. Без обид.

– Уйти от меня нельзя, – Длинный сказал это спокойно, как констатировал факт.

– Можно, – так же спокойно ответил Андрей. – Если не брал в долг, не подвел и не предал. Я не брал, не подводил и не предавал. Я просто не тот человек для грязной работы. Вам нужны мозги – вы их получите. Но чистые.

Повисла тишина. Андрей чувствовал, как за дверью замерли люди. Он знал, что сейчас решается не просто его судьба, а что-то большее. Он играл ва-банк, но он знал, что у него хорошие карты. Длинному действительно нужны были такие, как он. Время менялось. Девяностые с их беспределом уходили, наступали нулевые с их видимостью порядка. И тот, кто умел работать в этом новом мире, был дороже золота.

– Иди работай, – сказал наконец Длинный. – Бухгалтерией займешься. Покажи, на что способен.

Он показал. За полгода он навел порядок в учете, который до него вели на салфетках и в записных книжках. Он создал систему, где каждая точка, каждый платеж, каждый «выход» были зафиксированы и разложены по полочкам. Он научил своих – и Олега в том числе – составлять договоры, оформлять ИП, открывать счета. Он объяснил, почему нельзя брать деньги наличными, если можно провести через кассу, и почему лучше заплатить штраф, чем договариваться с проверяющим «по-понятиям».

– Ты что, в ФСБ хочешь работать? – смеялся Олег. – Так всё вылизываешь.

– Я хочу, чтобы нас не взяли, – отвечал Андрей. – Беспредел кончился. Сейчас кто умнее, тот и живет дольше.

Он не ошибся. Некоторые из других бригад, которые продолжали работать по старинке – с разборками, стрельбой, трупами, – к середине двухтысячных или сели, или легли в землю. Длинный же вывел свои дела в легальное русло, обзавелся сетью магазинов, автопарком, связями в городской администрации. И во многом это была заслуга Андрея.

Но сам Андрей не чувствовал удовлетворения. Он делал свою работу хорошо, спокойно, без страсти. Для него это был такой же рынок, только масштабом побольше. Он видел, как работают механизмы: деньги, власть, страх, жадность. Он видел, что в основе всего лежит одно и то же – желание одних управлять другими. И он, Андрей, был одним из тех, кто помогал этим желаниям осуществляться.

По ночам, возвращаясь в свою съемную комнату на Первой Речке, он садился за стол и открывал тетрадь. Ту самую, в клеточку, которую завел еще на рынке. Теперь она была толстой, исписанной мелким, аккуратным почерком. Но это были уже не цены на куртки и имена «крыш». Это были наблюдения. Он записывал их, как ученый записывает опыты, сухо, без эмоций.

«Человек, который контролирует деньги, контролирует всё. Но тот, кто контролирует страх, контролирует того, кто контролирует деньги. Страх – это валюта, которую не напечатаешь в Гознаке. Её печатают в головах».

Он закрывал тетрадь, ложился и смотрел в потолок. Над головой, в соседней комнате, кто-то ходил, гремел посудой, ругался. С улицы доносился шум города, который никогда не спал. И море. Море шумело всегда. Оно было единственным, что не менялось.

Он засыпал с мыслью, что всё идет по плану. Учеба, работа, деньги. Скоро он купит матери квартиру, вытащит её из коммуналки. Потом – откроет свое дело. Чистое, легальное. Он выйдет из этой системы, в которую вошел по необходимости, и станет свободным.

Он не знал, что система не отпускает. Она просто меняет форму. А свобода – это самая дорогая иллюзия, которую можно купить, только заплатив за нее всем, что у тебя есть.

Глава 5. Контракт. 2002 год

Университет он закончил с красным дипломом. На вручении, когда ректор пожимал ему руку и говорил что-то про «будущее российской экономики», Андрей смотрел поверх голов в окно. Там, за старыми липами Пушкинской, виднелся клочок залива – серый, спокойный, равнодушный. Он думал не о будущем экономики. Он думал о том, как сказать Длинному, что уходит.

За три года работы на бригаду Андрей стал для Виктора незаменимым. Не просто счетоводом, а серым кардиналом. Он придумывал схемы, которые позволяли легализовывать деньги так, что налоговая только разводила руками. Он договаривался с чиновниками на их языке – языке цифр и взаимной выгоды, без угроз и наездов. Он знал, у кого какая слабость, кто берет деньгами, кто – вниманием, кто – просто спокойствием. Длинный платил ему хорошо – пятнадцать процентов от чистой прибыли с каждой точки, которую Андрей вел. На счетах лежали суммы, о которых он в детстве не мог и мечтать.

Но вместе с деньгами приходило и то, от чего Андрей хотел уйти. Он стал своим в этом мире. Его знали в лицо, его имя произносили с уважением, но и с опаской. «Андрей с Экономки» – так его называли на сходках. Он приходил туда редко, только когда Длинный настаивал, но каждый его приход означал, что будет принято решение, которое повлияет на жизнь многих людей. Он чувствовал на себе взгляды – цепкие, оценивающие, иногда завистливые. Ему было не по себе. Не от страха – он давно не боялся ни угроз, ни взглядов. Ему было душно.

Однажды, после очередной сходки в бане на Второй Речке, он вышел на улицу. Ночь стояла холодная, ветреная. Луна висела над сопками, желтая, больная. Он закурил – привычка, которую он подхватил в университете и никак не мог бросить, хотя обещал себе. Длинный вышел следом, встал рядом, молча. Потом сказал:

– Ты чего загрустил, Андрей? Деньги есть, уважение есть. Мать вон из коммуналки вытянул, квартиру купил. Чего тебе еще?

– Спокойствия, Виктор.

Длинный усмехнулся, достал свою сигару, раскурил.

– Спокойствие – это для покойников. Живой человек всегда в движении. А ты, я смотрю, тормозить начал. Думаешь, я не вижу? Ты уже полгода как на сходках не выступаешь, сидишь молча. Олег за тебя отдувается.

– Олег справится. Он башковитый.

– Он башковитый, но горячий. А ты холодный. Мне холодные нужны. Они не ошибаются.

Андрей повернулся к Длинному. Впервые за три года он сказал то, что думал, без расчетов, без дипломатии:

– Виктор, я ухожу.

Длинный не вздрогнул, не изменил лица. Только выпустил дым медленно, очень медленно, и спросил:

– Куда?

– Не знаю. Надо подумать.

– Ты же говорил, что от меня нельзя уйти.

– Я говорил, что можно, если не брал, не подводил и не предавал.

Длинный посмотрел на него долго. Андрей выдержал взгляд. Он знал, что сейчас проверяется всё – не только его слова, но и то, как он стоит, как дышит, куда смотрит. Он стоял прямо, смотрел в глаза, дышал ровно.

– Дурак, – сказал Длинный неожиданно спокойно. – Ты самый ценный кадр, который у меня был. И ты уходишь. Не потому, что я тебя обидел. Не потому, что тебе мало плачу. А потому что… у тебя внутри что-то сломалось. Я прав?

– Не сломалось. Просто… достроилось.

– Достроилось? – Длинный усмехнулся, но усмешка вышла кривая. – Смотри, Андрей. Дверь я тебе не закрою. Но и обратно не позову. Ты или с нами, или ни с кем. Посередине не бывает.

– Я знаю.

Он развернулся и пошел. Не оглядываясь. За спиной слышалось тяжелое дыхание охранников, которые стояли у входа и всё слышали. Но они не тронули его. Длинный дал слово.

Через месяц Андрей купил матери однокомнатную квартиру в новостройке на Баляева. Деньги отдал наличными, в конверте, хозяину – бывшему моряку, который уезжал к детям в Москву. Когда они с матерью переступили порог, она заплакала. Не так, как когда получила его аттестат – тогда это были слезы гордости. Теперь – слезы облегчения. Тридцать лет в коммуналке, тридцать лет запахов чужой еды, чужих ссор, чужих жизней за тонкой стеной. И вот – своя кухня, своя комната, свой унитаз, который не надо мыть за соседом.

– Сынок, – сказала она, вытирая глаза краем фартука. – Как же ты…

– Не важно, мам. Важно, что теперь ты здесь.

Она не стала спрашивать, откуда деньги. Она знала, что он работает «в бизнесе». Она догадывалась, в каком именно, но предпочитала не думать. Теперь, когда квартира была куплена, она могла позволить себе это незнание.

Андрей прожил с ней неделю. Помог перевезти вещи – их было немного: старый шкаф, диван, мамина швейная машинка «Зингер», иконы в углу, которые она выменяла на рынке у старухи из Киева. Он повесил полки, вкрутил лампочки, проверил проводку. Вечерами сидел на кухне, пил чай с вареньем из жимолости, которое мать варила сама, и слушал, как она говорит о том, что Димка – младший брат – закончил девятый класс и не знает, куда пойти. «В армию, что ли?» – спрашивала она с тоской.

– Не надо в армию, – ответил Андрей. – Пусть в ПТУ идет, на сварщика. Будет при деле.

– А ты сам? Ты в институт вон выучился. А теперь что?

– А теперь я, мам, тоже, наверное, в армию пойду.

Она поперхнулась чаем. Посмотрела на него так, как смотрела тогда, на рынке, когда он сказал, что приходил Виктор.

– Ты с ума сошел? Тебе двадцать лет! Ты диплом получил! Ты…

– Я по контракту, мам. Несрочную. Деньги будут платить. И служба спокойная – я договорился.

Он не договорил. Он сам еще не знал, на что подписывается. Но знал, что ему нужно уехать. Уехать из Владивостока, из этой системы, где каждая улица, каждый рынок, каждый знакомый напоминал о том, кем он стал. Нужно было время, чтобы всё обдумать. Армия давала это время. И давала чистый лист.

Он выбрал спецназ. Не потому, что хотел геройствовать. Просто там платили больше, и туда меньше всего совались «нужные люди» из его прошлого. Часть дислоцировалась под Уссурийском, в тайге. Места глухие, до Владивостока – сто километров, но морально – целая жизнь.

Перед отъездом он зашел к Олегу. Тот снимал квартиру в центре, жил на широкую ногу – кожаная мебель, огромный телевизор, холодильник, забитый импортным пивом. Встретил его радостно, хлопнул по плечу, полез обниматься.

– Андрюха! А я думал, ты уже в Москву подался! А ты…

– В армию иду, Олег.

Олег замер. Посмотрел на него непонимающе. Потом рассмеялся – громко, неестественно.

– Шутишь? Ты? В армию? С твоим-то умом? Да Длинный тебе любую должность предложит, любой кабинет в мэрии организует! Ты чего?

– Мне нужно, Олег. Просто нужно.

Олег перестал смеяться. Подошел к окну, закурил. С улицы доносился шум – город жил своей ночной жизнью, музыка из ресторана, сигналы машин, чей-то пьяный смех.

– Ты, наверное, самый странный человек, которого я встречал, – сказал он тихо. – У тебя всё есть. А ты уходишь. И не в бизнес, не в политику, а в… в казарму. Зачем?

– Чтобы понять, зачем.

Олег повернулся. В его глазах Андрей увидел то, что видел уже много раз – непонимание. Люди не понимали, когда он говорил о том, что ему нужно «понять». Для них жизнь была простой: есть цель – добивайся, есть деньги – трать, есть власть – наслаждайся. Для Андрея всё было сложнее. Или проще. Он еще не решил.

– Ладно, – сказал Олег, гася сигарету. – Ты всегда знал, что делаешь. Но если что – возвращайся. Длинный, может, и не простил, но я… я всегда рад.

Они обнялись. По-настоящему, по-мужски, с хлопком по спине. Андрей вышел на улицу, сел в свой старенький «Москвич», который купил по случаю, и поехал через ночной город. Он ехал по Светланской, мимо гостиницы «Владивосток», мимо Дома офицеров, мимо того самого перехода, где когда-то нашел отца. Город спал тяжелым, беспокойным сном. Над заливом стоял туман, и огни кораблей казались расплывчатыми, призрачными.

Он знал, что это не побег. От себя не убежишь. Но иногда нужно сменить воздух, чтобы понять, чем ты дышишь на самом деле.

Глава 6. Точка сборки. 2003–2004 годы

Часть встретила его запахами – машинного масла, хвои и хлорки из казарменных туалетов. Он приехал в конце осени, когда приморская тайга уже стояла серая, промозглая, а ветер с сопок выл так, что казалось, кто-то огромный и злой сидит на вершине и никак не успокоится.

Командир разведывательно-десантной роты, капитан Степанов, долго вертел его личное дело в руках. Красный диплом экономического, хорошие характеристики, отсутствие судимостей – и вдруг контракт на должность рядового. Обычно с таким образованием шли в штаб, на тыловые должности. А этот просится в разведку.

– Ты, Андрей Викторович, понимаешь, куда пришел? – спросил капитан, глядя поверх очков. – Здесь не дипломы фантиками складывать. Здесь физо, стрельбы, марш-броски. Грязь, кровь, сопли.

– Понимаю, товарищ капитан, – ответил Андрей. – Я к этому готов.

– Чем докажешь?

– Делом.

Степанов усмехнулся. Таких, с дипломами, он видел много. Приходят, думают, что армия – это как в кино: красиво, пафосно, с музыкой. Через месяц бегут писать рапорты. Но этот… этот смотрел спокойно. Не как на собеседовании, а как на сделке. Капитан решил дать шанс.

Первые месяцы были адом. Не тем адом, о котором пишут в книгах про дедовщину – здесь с этим было строго. Ад был физический. Двадцать километров с полной выкладкой по пересеченной местности. Спать по три часа в сутки. Стрельбы в любую погоду. Рукопашный бой до изнеможения. Андрей был крепок от природы – рынок, грузчики, единоборства сделали свое. Но здесь требовалось не просто быть крепким. Здесь требовалось быть железным.

Он стал железным. Не за один день, не за месяц. Постепенно, день за днем. Он научился не обращать внимания на боль, на холод, на усталость. Он научился засыпать в любой позе, в любом месте, просыпаться от любого шороха. Он научился читать следы, определять расстояние на глаз, стрелять так, что инструкторы качали головами.

Но главное – его мозг работал. В разведке ценились не только мышцы, но и голова. На тактических занятиях Андрей быстро стал тем, кого называли «мозгом группы». Он видел схему боя так же ясно, как когда-то видел алгебраическую задачу. Он просчитывал действия противника на три-четыре хода вперед, предлагал маршруты, которые казались безумными, но оказывались единственно верными.

Командир группы, старший прапорщик Ковальчук, человек с нашивкой за две чеченские кампании, сначала относился к нему с недоверием. «Эконом» – так он называл Андрея за глаза. «Эконом, блин, в разведке. Диссертацию будет писать, как из засады выходить». Но после того, как Андрей в ходе учений вывел группу из «окружения» по болоту, которое на карте было обозначено как непроходимое, Ковальчук подошел к нему, молча протянул руку и сказал:

– Считай, приняли.

В 2004 году их роту отправили в командировку. Не в Чечню – там уже было относительно спокойно, а в Дагестан, на границу с Азербайджаном. Шла вялая, но грязная война с бандами, которые пытались прорваться через границу. Работа была настоящая – засады, выходы, ночные перехваты. Без пафоса, без камер, без орденов. Просто работа.

Первая засада, в которой Андрей участвовал как полноценный боец, запомнилась ему не стрельбой и не кровью. Запомнилась тишиной. Они лежали в кустах на склоне, ждали караван. Шесть часов. Семеро человек, замерших в темноте, превратившихся в камни. Андрей смотрел в ночник прицела и вдруг понял, что не чувствует страха. Не потому, что он храбрый. Потому что всё, что было до этого – рынок, бригада, схемы, деньги, – было такой же засадой. Только там жертвы были другими, и выигрыш – другим. Здесь всё было честнее. Или он так хотел верить.

Караван пришел под утро. Четверо людей, навьюченные лошади. Шли осторожно, но недостаточно осторожно. Ковальчук дал сигнал. Работа заняла минуту. Может, две. Андрей выстрелил дважды. Два человека упали. Третий попытался бежать, его накрыли очередью из пулемета. Четвертый сдался. Лошади с грузом – оружие, наркотики – остались стоять, всхлипывая.

Потом была работа с пленным, эвакуация, доклады. Андрей сидел на броне БТР, смотрел на предрассветные горы и чувствовал пустоту. Не ту, которая бывает после боя – опустошение, когда адреналин схлынул. Другую. Он сделал то, что должен был. Он был хорошим солдатом. Но внутри него что-то щелкнуло. Не так, как в школе, когда открылась способность к учебе. Теперь щелкнуло по-другому. Он понял, что война – это тот же бизнес. Те же схемы. Тот же страх. Только вместо денег – жизни.

Вернувшись в часть, он написал рапорт о продлении контракта. Еще на год. Степанов удивился, но подписал. Ковальчук хлопнул по плечу: «Молодец, Эконом. Настоящим мужиком стал». Андрей улыбнулся. Он не чувствовал себя настоящим мужиком. Он чувствовал себя человеком, который убежал от одной клетки, чтобы попасть в другую. Но здесь, по крайней мере, он знал правила. И они были проще.

По ночам, когда часть затихала, он сидел в кубрике, при свете настольной лампы, и писал в тетради. Не наблюдения – теперь он вел дневник. Впервые в жизни.

*«6 октября. Выход на границу. Зачистка. Результат: двое уничтоженных, трое задержанных. Потерь нет. После операции сидел и смотрел на горы. Думал о том, что если бы не ушел из бригады, сейчас, может быть, сидел бы в кабинете, пересчитывал бы чужие деньги и думал, что я умный, что я всё просчитал. А здесь я просто солдат. Исполнитель. И это легче. Исполнителю не надо думать, зачем. Надо делать. Но почему-то легче не становится»*.

Он закрывал тетрадь, гасил свет и лежал, слушая, как за окном шумит ветер в кронах кедров. Он вспоминал мать, её руки, шрамы от стружки. Вспоминал Димку, которого не видел уже год – младший брат вырос, устроился на завод, женился, жил своей жизнью. Вспоминал Олега, его громкий смех, его веру в то, что они всё делают правильно. Вспоминал Длинного, его тяжелый взгляд, его слова: «Ты самый ценный кадр».

Он не жалел ни о чем. Жалость была роскошью, которую он не мог себе позволить. Он просто ждал. Чего? Он не знал. Возможно, того момента, когда ему станет ясно, куда идти дальше. Армия дала ему передышку, научила дисциплине, дала братство, которое не купишь за деньги. Но она не дала ответа на главный вопрос.

В начале 2005 года его контракт подходил к концу. Степанов предложил остаться, поступить в училище, стать офицером. «Толк из тебя выйдет, – сказал капитан. – Командирский склад ума. И люди за тобой пойдут».

Андрей поблагодарил, но отказался. Он чувствовал, что если останется – останется навсегда. А ему нужно было вернуться. Не во Владивосток, нет. Туда, где он сможет применить всё, что узнал. Не в банду, не в армию. В жизнь. Обычную жизнь, о которой он мечтал, когда лежал на раскладном топчане в коммуналке.

Перед увольнением он пошел в лес. Часть стояла у подножия сопки, и оттуда, если подняться выше, открывался вид на долину, на реку, на синюю ленту дороги, уходящую к городу. Он стоял на вершине, дышал морозным воздухом, смотрел, как солнце пробивается сквозь тучи.

– Ну что, – сказал он вслух самому себе. – Начинаем новую жизнь.

Он знал, что это неправда. Новой жизни не бывает. Бывает та же самая, только с другим названием. Но он решил, что хотя бы попробует прожить её правильно. По-честному. Без обмана, без «крыш», без прицела ночного прибора.

Он не знал тогда, что правильная жизнь – это самая сложная из всех игр. И что он проиграет её с таким же счетом, с каким выигрывал все остальные. Просто поймет это позже.

Тихий пепел

Человек, который знает, как устроен мир, обречён на одиночество. Потому что смотреть на танец марионеток можно либо со сцены, либо из зрительного зала. А он зачем-то полез за кулисы.

Глава 7. Возвращение. 2005 год

Он вернулся во Владивосток в мае. Город встречал его цветущей сиренью, запахом свежей зелени и тем особенным светом, который бывает только здесь, на краю земли, когда весна наконец побеждает затяжную зиму. Сопки стояли ярко-зеленые, залив блестел на солнце так, что глазам было больно.

Андрей вышел из поезда, держа в руке старый армейский вещмешок. Никто его не встречал. Мать он предупредил, что приедет, но попросил не хлопотать. Димка работал вахтовым методом на Сахалине, Олег… с Олегом они не виделись два года, перезванивались редко, и в последний разговор Олег был какой-то сдержанный, словно что-то не договаривал.

Город изменился. Неуловимо, но изменился. Стало больше машин, больше вывесок на английском, больше людей с мобильными телефонами, которые говорили громко и уверенно. Рынок на Спортивной всё ещё шумел, но теперь там стояли аккуратные металлические контейнеры, а торговки носили форму – синие фартуки с логотипом. Порядок. Видимость порядка. Андрей усмехнулся про себя: Длинный, наверное, неплохо пристроился.

bannerbanner