
Полная версия:
Архив миров №38: Солнце в крови

Lord Wild
Архив миров №38: Солнце в крови
Человек рождается не тогда, когда выходит из чрева матери, а когда впервые понимает, что отец его – не бог, а жалкий человек. И спасать приходится самому себя.
Глава 1. Привокзальная площадь. 1989 год
Море во Владивостоке пахнет не так, как пишут в книгах. В книгах оно пахнет солью, свободой и йодом. Настоящее море здесь, на мысе Чуркина, пахнет мазутом, сырой рогожей, которой накрыты ящики с крабом, и пресной водой, текущей из прорванной трубы прямо в сточную канаву. Мальчишка по имени Андрей знал этот запах раньше, чем запах материнского молока. Вернее, молока он почти не помнил. Мать работала на судоремонте, молоко пропало от недосыпа и вечной дрожи за завтрашний день.
Ему было шесть лет, когда он впервые осознал, что мир несправедлив. Осознал не умом, не тем рассудком, который потом назовут феноменальным, а всем телом – спиной, которой было холодно спать, и пустым желудком, который требовал еды.
Дом на Спортивной, старая сталинка с высокими потолками и облупившейся лепниной на фасаде, была их крепостью и их клеткой. Отец, Виктор Николаевич, до того как его имя стали произносить шепотом, работал механиком на рыболовецком траулере. Ходил в рейсы на три-четыре месяца, возвращался с деньгами, подарками и тем особенным, соленым запахом дальних странствий, который казался Андрею запахом настоящей мужской жизни.
Но перестройка смешала всё. Траулеры встали у причалов, как дохлые киты. Деньги обесценились, а потом их и вовсе перестали платить. Отец, привыкший к суровой морской дисциплине, к четкой иерархии: капитан – бог, механик – правая рука, оказался в городе, где правил хаос. Сначала он пил по вечерам. Потом – с утра. Потом пил постоянно.
В тот день, который навсегда врезался в память, Андрей сидел на корточках у входа в продовольственный магазин на Светланской. Дело было осенью. В лицо дул сырой ветер, перемешанный с первым снегом, который таял, не долетая до земли. Андрей ждал отца. Мать сказала: «Сходи, приведи. Иначе он там и останется». Сказала устало, без истерики. В её голосе уже не было надежды, только обязанность.
Он нашел его не в магазине. Отец сидел на ступеньках, ведущих к подземному переходу. Он сидел, неестественно выпрямив спину, как будто всё ещё был на капитанском мостике, но глаза его смотрели внутрь себя, в какую-то темную, маслянистую пустоту. Рядом валялась пустая бутылка из-под портвейна «777». Вокруг неё темнело мокрое пятно – кто-то споткнулся, разбил.
Андрей подошел и остановился. Он не испытывал страха. Страх прошел год назад, когда отец впервые поднял руку на мать, а Андрей, маленький, тощий, вскочил между ними и получил сковородкой по голове. Тогда было больно, обидно и страшно. Сейчас – нет.
– Пап, пойдем, – сказал он тихо.
Отец медленно, как заводная кукла, повернул голову. Глаза его сфокусировались на сыне с трудом. В них мелькнуло что-то, похожее на узнавание, а потом – глубокая, животная тоска.
– А-а, Андрюха, – голос был сиплым, как у старого мотора. – Сынок. Уважь отца. Есть хочешь?
– Пойдем домой, мама волнуется.
– Домой… – отец усмехнулся, обнажив желтые, редкие зубы. – Дома… там баба. Там потолок давит. А здесь… здесь воздух. Море.
Он попытался встать, но ноги не слушались. Он осел обратно, и Андрей, сам того не ожидая, протянул ему руку. Не маленькую мальчишескую ладонь, на руку, которая уже знала, что такое тяжелая сумка с картошкой, которую нужно тащить от рынка, и что такое удерживать от падения пьяное тело.
Отец посмотрел на эту руку. На минуту в его взгляде появилась трезвая ясность, и он сказал фразу, которую Андрей запомнил на всю жизнь, хотя тогда не понял ее смысла:
– Не бери в руки чужую ношу, сынок. Свою не донесешь.
Андрей не убрал руку. Он подождал, пока отец, кряхтя и матерясь сквозь зубы, поднимется сам, ухватившись за перила. Всю дорогу домой – по Светланской, мимо гостиницы «Владивосток», мимо Дома офицеров флота, вверх по Океанскому проспекту – они шли молча. Отец покачивался, как корабль в шторм, Андрей шел чуть сзади и правее, готовый подхватить, но не прикасаясь.
В тот день он понял, что отец больше не защитник. Он – груз. И этот груз, хочешь не хочешь, придется нести. Потому что мать не выдержит. Потому что есть еще младший брат, Димка, который спит в кроватке и ничего не понимает.
Дома мать, невысокая, худая женщина с руками, покрытыми мелкими шрамами от металлической стружки, молча раздела отца, уложила на диван. Она не плакала. Она посмотрела на Андрея и сказала:
– Умница. Иди, поешь. Я тебе гречку с тушенкой оставила.
Гречка была жесткой, тушенка – холодной и жирной. Андрей ел медленно, чувствуя, как тепло разливается по телу. За окном шумел город, готовящийся к ночи. Где-то лаяли собаки, где-то играла музыка из открытого окна, кто-то громко выяснял отношения на лестничной клетке.
Он сидел на кухне, придвинув табурет к плите, чтобы было теплее, и смотрел на свои руки. Они были в грязи, с обломанными ногтями, с царапиной на большом пальце – порезался о жестяную крышку, когда открывал тушенку. Руки шестилетнего мальчика. Руки, которые должны были держать игрушечный кораблик, а держали взрослого мужика.
Он вымыл за собой посуду. Вытер столешницу тряпкой, сложил её треугольником и повесил на край мойки, как учила мать. Потом зашел в комнату. Отец храпел, разметавшись на диване. Мать сидела в кресле, курила «Приму» и смотрела в одну точку. Димка тихо сопел в своей кроватке, отгороженной фанерным листом от остальной комнаты.
– Ложись, сынок, – сказала мать, не глядя на него.
Андрей лег на свой раскладной топчан, укрылся старым армейским одеялом, пахнущим потом и махоркой. Он лежал с открытыми глазами и слушал, как город затихает. Где-то далеко, на рейде, гудел буксир. Голос у него был низкий, протяжный – как будто море жаловалось кому-то на свою неволю.
Перед тем как заснуть, Андрей подумал: «Когда вырасту, у меня не будет так. Я не буду пить. Я буду сильным. Я буду всё держать под контролем». Он не знал тогда, что это обещание, данное самому себе в шесть лет, станет стержнем, на который наносится вся его жизнь. Стержнем, который согнет его, но не сломает.
Глава 2. Рынок. 1993 год
Десять лет. Возраст, когда в других городах мальчишки гоняют мяч во дворе, играют в казаки-разбойники и тайком курят за гаражами. Во Владивостоке начала девяностых десять лет – это возраст работника. Неофициального, конечно, какие документы, на работника, который знает цену рублю, времени и слову.
Рынок на Спортивной – место, которое сформировало Андрея больше, чем школа. Сначала он просто таскался за матерью. Она вставала в пять утра, чтобы занять место. Торговала китайским ширпотребом: куртки-«алиски», кроссовки-«двушки», болоньевые ветровки кислотных цветов. Мать не была «челноком» в чистом виде – она была перекупщицей, брала товар у тех, кто ездил в Китай, и продавала с наценкой в пять-десять процентов. Навара хватало ровно на то, чтобы не умереть с голоду, но не больше.
Андрей вставал вместе с ней. Он научился спать урывками, просыпаться от любого шороха, потому что в их коммуналке на Спортивной тишина была опасна. Тихо – значит, кто-то замышляет. Тихо – значит, сосед дядя Гриша, бывший зэк с нашивками на пальцах, задумал что-то недоброе.
– Держи, – мать протягивала ему мешок с образцами. – Будешь на прилавке. Я – в контейнер за новой партией.
Он кивал. Он знал, что делать. Нужно улыбаться. Улыбка – это самый дешевый товар, но он продает всё остальное. Улыбайся бабам, которые приходят поглазеть, но не купить. Улыбайся мужикам, которые норовят ущипнуть за щеку или, еще хуже, суют мятую купюру за «мальчика на побегушках». Улыбайся ментам, которые проходят по рядам, собирая дань. Улыбайся, но глаза держите открытыми. Смотри, кто берет товар, кто просто трогает, кто отвлекает внимание.
Он научился считать деньги быстрее, чем считать до ста. Он научился отличать фальшивую купюру от настоящей на ощупь, по шероховатости бумаги. Он научился видеть «наводчиков» – тех, кто приходит посмотреть расклад, чтобы потом вернуться с ребятами из бригады «за данью». Он научился договариваться. Слово «скидка» он произносил так, что покупатель чувствовал себя не просителем, а партнером, с которым делятся секретом.
– Тётя Зина, вы же свой человек, – говорил он, чуть наклонив голову, серьезно, по-взрослому. – Для вас цена другая. Но вы никому. Это наше с вами.
Тётя Зина таяла. Она покупала две куртки вместо одной, даже если нужна была одна. У неё дома потом лежали эти куртки, новые, с бирками, но в шкафу, на всякий случай. А Андрей клал выручку в карман, и там, под подкладкой, было тайное отделение, пришитое материнскими руками. Там лежали деньги, которые нельзя было отдавать никому. Ни рэкетирам, ни пьяному отцу, который иногда приходил на рынок и смотрел на прилавок масляными глазами.
Отец к тому времени уже не жил с ними. Спился окончательно. Мать выгнала его после того, как он проиграл в карты её золотые серьги – единственное наследство от ее матери. Теперь отец обретался где-то в районе Первой Речки, но иногда появлялся. Как тень. Он не бил, не требовал денег напрямую. Он просто стоял в отдалении и смотрел. Смотрел, как его десятилетний сын торгует тряпьем, как ловко орудует руками, как улыбается взрослым дяденькам в кожаных куртках, которые приходят «поговорить».
Однажды такой дяденька пришел. Андрей его запомнил сразу – от него пахло дорогим табаком, не «Прямой», и одет он был чисто, но неброско. Черная куртка, джинсы «Levi’s», которые тогда достать было почти невозможно, и на пальце – массивное золотое кольцо. С ним было двое парней, молодых, стриженых, с одинаковыми «спортивными» сумками через плечо.
– Мальчик, хозяйка где? – спросил один из парней, лениво, как будто выплевывая слова.
– Мама отошла, – спокойно ответил Андрей. Он не съежился, не отвел взгляд. Он смотрел прямо. Не нагло, не вызывающе, а так, как смотрят равные. – Что хотели посмотреть?
– Не посмотреть. Поговорить, – сказал главный. Он присел на корточки, чтобы оказаться на одном уровне с Андреем. Внимательно посмотрел в глаза. Андрей почувствовал, что его сканируют. Оценивают. Проверяют на вшивость.
– Как зовут?
– Андрей.
– Андрей. Скажи, Андрей, кто тебя научил так работать?
– Мама.
– Врешь, – усмехнулся главный. – Таких мам не бывает. Это или тюрьма, или… – он сделал паузу, – или большая школа.
Андрей промолчал. Он чувствовал, что сейчас решается что-то важное. Не для него одного – для всей семьи. Если этот человек решит, что они – легкая добыча, завтра их прилавка не будет. Или будет, но работать они будут на него.
– Товар хороший? – спросил главный, кивнув на разложенные куртки.
– Хороший. Китай, но фабрика. Швы двойные, подклад сатиновый. Дорогой брали.
– Почем отдаешь?
– Семьдесят.
– Много.
– Можно шестьдесят пять, если сразу. Но это без торга.
Главный усмехнулся, на этот раз шире. Он повернулся к своим парням:
– Слышали? «Без торга». В десять лет – без торга. Я в его возрасте курей на мясокомбинате воровал.
Он снова посмотрел на Андрея. Взгляд его изменился. В нем появилось что-то, похожее на интерес. На профессиональный интерес.
– Слушай, пацан. Мы тут не просто так ходим. Мы смотрим, кто как работает. Мне нужны толковые люди. Не те, кто понты колотит, а кто дело знает. Ты маме передай: пусть не боится. От меня – защита. Спокойствие. Я – Виктор. Скажешь – от Виктора. А завтра подойду, поговорим по-взрослому.
Он встал, поправил куртку. Перед тем как уйти, бросил на прилавок новенькую купюру в десять тысяч – «штуку», как тогда говорили.
– За разговор. Купи себе мороженого.
И ушли. Быстро, бесшумно, растворились в толпе. А Андрей остался стоять, сжимая в кулаке эту десятку. Он не купил мороженого. Он спрятал её в тайник, под подкладку, к другим деньгам. Это была первая плата не за товар. Это была плата за то, что он, Андрей, существует. За то, что он – «толковый».
Когда пришла мать, красная от быстрой ходьбы, с тяжелым пакетом новой партии, он рассказал ей всё. Каждое слово, каждую интонацию. Мать побледнела. Села на ящик, достала сигарету. Руки у неё дрожали.
– Виктор… – повторила она. – Это же «Виктор» с Второй Речки. Это же… это авторитет. – Она замолчала, потом спросила: – Что он сказал? «Защита»?
– Сказал, не бойся.
Мать посмотрела на него. В её взгляде была такая смесь ужаса и гордости, что Андрею стало не по себе. Она видела в нём не сына. Она видела мужчину. И это было страшнее, чем взгляд авторитета с золотым кольцом.
– Андрюша, – сказала она тихо, – ты будь с ним… осторожен. Он не добрый. Он просто… умный. Он увидел в тебе выгоду. А доброта тут ни при чем.
– Я понял, мам.
– Иди сюда.
Она обняла его, прижала к себе. От неё пахло потом, табаком и еще чем-то сладковатым – возможно, той самой дешевой тушенкой, которой они перекусывали на ходу. Андрей закрыл глаза. Впервые за долгое время он почувствовал себя маленьким. Защищенным. И это чувство продлилось недолго – ровно до того момента, как мать отстранилась, поправила ему волосы и сказала:
– Ладно. Давай, выкладывай товар. Вечером будем считать, сколько отдать Виктору.
Они раскладывали куртки молча. Море за домами шумело. Ветер гнал с залива тяжелые, свинцовые тучи. Город жил своей сложной, опасной, недетской жизнью. И Андрей был частью этой жизни. Не наблюдателем, не жертвой. Участником. Он это чувствовал каждой клеткой, каждым позвонком, который еще не окреп, но уже не гнулся.
Вечером, сидя на кухне, он открыл тетрадку. Не школьную, а свою, в клеточку, куда записывал цены, имена, «крышу», кому и сколько платить, кто кому должен. Он вел её аккуратно, с таблицами, как взрослый бухгалтер. В этот раз он написал новое имя: «Виктор. Вторая Речка. 10% от чистой прибыли. Платить лично, раз в две недели. Не опаздывать».
Он закрыл тетрадь и посмотрел на свои руки. Те же руки, что шесть лет назад держали пьяного отца. Теперь они держали тетрадь с именами тех, от кого зависела жизнь. Руки уже не были детскими. Они были цепкими, жилистыми, с мозолями на ладонях от тяжелых пакетов и ящиков.
Он вышел на балкон. Дом на Спортивной стоял на сопке, и отсюда был виден весь залив Золотой Рог. Внизу, в порту, горели огни. Корабли стояли на рейде, похожие на спящих гигантов. Ветер доносил запах соли и мазута.
«Я справлюсь, – подумал Андрей. – Я всё просчитаю. Я не буду делать глупостей. Я буду работать чисто. Я буду сильным, но не жестоким. Я буду умным, но не хитрым».
Он не знал, что эти слова, сказанные самому себе на балконе коммунальной квартиры, станут его кредо на долгие годы. Кредо, которое выведет его из грязи, поднимет наверх, а потом, когда придет время, обернется самым тяжелым грузом.
Он вернулся в комнату, лег на свой раскладной топчан, накрытый старым одеялом. За стеной кто-то храпел. Где-то далеко, за сопками, начиналась ночь. И новая жизнь, в которой десятилетний мальчик, торгующий китайскими куртками, уже не был просто мальчиком. Он был человеком, который взял на себя слишком много. Или ровно столько, сколько нужно, чтобы выжить.
Время покажет. Время всегда показывает.
Глава 3. Школа. 1997 год
Школа была для Андрея местом, где приходилось отбывать повинность. Он не ненавидел её, как некоторые его сверстники, для которых звонок на урок был сигналом к началу мучений. Он относился к ней с холодным прагматизмом: школа – это пропуск. Без него – никуда. Но пока, в седьмом классе, этот пропуск казался ему бумажкой, которую можно получить и так.
Он учился ровно. Тройки по русскому и литературе, потому что писать сочинения о «счастливом детстве» или «образе матери в русской поэзии» он мог, только сцепив зубы. Четверки по математике и физике – предметам, где всё подчинялось логике, где не нужно было врать. Пятерки по истории и географии – там он мог оперировать фактами, датами, причинно-следственными связями. Учителя считали его способным, но ленивым. «Способный, но ленивый» – это была поговорка, которая преследовала его с первого класса.
Никто не знал, что лень эта – ложная. Просто энергия, которую другие дети тратили на уроки, Андрей тратил на жизнь. После школы – рынок. После рынка – помочь матери донести товар, разобрать, пересчитать. После – уроки, если оставались силы. Часто сил не оставалось. Он ложился и смотрел в потолок, прокручивая в голове схемы: сколько взяли, сколько отдали, кому должны, кто должен им. Его мозг работал как счетная машина, не выключаясь ни на минуту.
В начале восьмого класса случилось событие, которое учителя назовут «чудом», а Андрей – «щелчком».
В октябре пришла новая учительница по алгебре – Татьяна Сергеевна. Молодая, лет двадцати пяти, только после института. Она не была похожа на других. Она не кричала, не ставила в угол, не жаловалась завучу. Она просто… объясняла. Спокойно, ясно, без раздражения. Она умела превращать сложные вещи в простые, и в её голосе не было той привычной учительской усталости, которая въелась в стены школы, как табачный дым.
В тот день она вызвала Андрея к доске. Задача была на движение. Два поезда, скорости, расстояние. Он подошел, взял мел и замер. В голове была пустота. Не потому, что он не понимал, а потому, что он не привык, чтобы его спрашивали. Его никогда не спрашивали. Он был незаметным, из тех, кого вызывают, когда перекличку делают, а больше – никогда.
– Ну, Андрей? – спросила Татьяна Сергеевна. – В чём сложность?
Он молчал.
– Ты не понял условие?
– Понял, – сказал он тихо.
– Тогда решай.
Он посмотрел на задачу. И вдруг, как будто кто-то включил свет, он увидел ее всю целиком. Не как набор цифр и букв, а как систему. Он понял, что искомое расстояние – это просто разница между тем, сколько прошел первый поезд, и тем, сколько прошел второй, умноженная на коэффициент, который выводится из отношения скоростей. Он понял это не строчкой, не формулой, а всем своим существом – так охотник понимает, куда побежит зверь, даже не видя его.
Он начал писать. Мел летел по доске быстро, уверенно. Он не останавливался, не стирал. Цифры, буквы, скобки, дроби – всё встало на свои места, как детали хорошо смазанного механизма. Он закончил, повернулся к классу. В классе было тихо. Не потому, что он решил правильно, а потому, что никто не ожидал от него такого. Даже он сам.
Татьяна Сергеевна посмотрела на доску, потом на него. В её глазах было удивление, но не то, которое переходит в жалость («ах, какой способный, а учится плохо, наверное, трудная семья»). Другое удивление. Профессиональное.
– Это… интересный ход, – сказала она медленно. – Ты использовал не ту формулу, которую мы проходили. Ты вывел свою.
– Она короче, – ответил Андрей.
– Да, короче. Но она требует понимания системы, а не запоминания. Откуда ты это взял?
Он пожал плечами. Он не знал, откуда. Он просто увидел. Впервые за много лет он сделал что-то не руками, а головой – и это далось ему так же легко, как когда-то, в детстве, он научился считать деньги на рынке.
В тот вечер он сидел за кухонным столом и смотрел в учебник. Он открыл его на первой странице и начал читать. Не то задание, которое задали, а всё подряд. Он читал параграф за параграфом, и то, что раньше казалось скучной обязаловкой, теперь складывалось в картину. Математика была честной. Она не врала. Если ты понимаешь правила, ты можешь предсказать результат. В жизни всё было сложнее, но в математике – нет.
Он просидел до двух часов ночи. Потом закрыл учебник и понял, что помнит всё. Каждую формулу, каждое доказательство, каждую задачу, которую он прочитал про себя, не записывая. Раньше он думал, что все люди так могут – запоминать. Но когда на следующем уроке он поднял руку и ответил на вопрос, который учительница задала для старшеклассников, она посмотрела на него с тем же выражением, что и Татьяна Сергеевна.
– Ты это… где выучил?
– В учебнике, – ответил он.
Это был щелчок. Переключатель, который повернулся внутри него раз и навсегда. Он понял, что школа – это не место, где нужно отбывать срок. Это инструмент. И он, Андрей, может использовать его так же ловко, как использовал рынок.
За оставшиеся два года он прошел программу десятого и одиннадцатого класса самостоятельно. Он приходил на уроки, слушал, задавал вопросы, которые ставили учителей в тупик, и уходил. Учителя шептались. «Феноменальная память», – говорила одна. «Аналитический склад ума», – поправляла другая. «Это просто дисциплина», – отрезал старый учитель физики, который не верил ни в какие феномены, кроме труда.
Андрей не спорил. Он знал, что это не труд. Труд был на рынке. А это – другое. Это было похоже на то, как если бы он всю жизнь ходил с завязанными глазами, а потом кто-то развязал их. Он увидел, что мир состоит не из людей, денег и вещей, а из связей. Всё связано. Математика, физика, история, даже литература – всё это описывало одно и то же: правила, по которым живут люди. Только разными словами.
В девятом классе он сдал экзамены экстерном. Учителя не верили, что он справится, но он пришел и написал каждый экзамен на высший балл. Не потому, что хотел похвастаться, а потому, что это был единственный способ вырваться. Он уже знал, что пойдет в институт. Не в тот, что рядом, а в лучший, который только можно было достать. Он не знал зачем. Просто чувствовал, что рынок – это потолок. А ему нужно было небо.
В день, когда он получил аттестат с тремя четверками и остальными пятерками, мать заплакала. Впервые не от усталости и не от отчаяния, а от гордости. Она стояла на кухне, держала в руках эту синюю корочку и плакала.
– Сынок, – сказала она, вытирая слезы дрожащими руками. – Ты… ты у меня… Я же ничего не понимала. Я думала, ты пропадешь, как…
Она не договорила. Не сказала «как отец». Но Андрей понял.
– Не пропаду, мам, – ответил он. – Я договорился. На экономический. Вступительные – через месяц.
Она кивнула. Она уже привыкла не спрашивать, как он «договаривается». Она только спросила:
– Деньги есть?
– Будут.
Он не врал. Деньги были. Спрятаны в тайнике, под подкладкой старой куртки. Не те, копеечные, что с рынка, а другие, которые он начал откладывать два года назад, когда стал работать не только на мать, но и на себя. Он уже тогда знал, что институт – это не цель. Это пропуск. А пропуска надо покупать заранее.
Глава 4. Университет. 2000 год
Экономический факультет Дальневосточного государственного университета помещался в старом здании на Пушкинской, с высокими потолками, скрипучим паркетом и запахом вековой пыли. Андрей попал сюда по блату – слово, которое он ненавидел, но использовал, когда другого выхода не было. Знакомый знакомого, который знал нужного человека в приемной комиссии. Сумма была названа, деньги переданы, и Андрей стал студентом.
Он не чувствовал себя самозванцем. Он знал, что по знаниям он не хуже, а лучше многих, кто поступил «по-честному». Просто он не мог себе позволить рисковать. Если бы он провалился на экзаменах, второго шанса не было бы. Мать не потянула бы платное отделение, а возвращаться на рынок с аттестатом в кармане означало проиграть. А проигрывать он не умел.
Университетская жизнь удивила его. Не лекциями и не семинарами – к ним он отнесся как к работе, которую нужно выполнить быстро и качественно. Его удивили люди. Они были другими, не такими, как на рынке, не такими, как в школе. Они говорили о свободе, о будущем, о реформах, о том, как они будут строить новую Россию. Они читали умные книги, спорили до хрипоты о путях развития экономики, пили дешевый портвейн в общаге и считали себя избранными.
Андрей смотрел на них и видел детей. Умных, образованных, но детей. Они не знали, как пахнет вытрезвитель. Они не знали, как торговаться с человеком, который только что достал из-за пазухи нож. Они не знали, что такое «крыша» и почему её нельзя потерять. Они жили в мире идей, а он – в мире фактов.
Но он не осуждал их. Он учился у них. Учился говорить красиво, учился цитировать классиков, учился надевать маску «своего парня» – парня, который пришел из народа, но быстро впитывает культуру. Эта маска давалась ему легко. Он был харизматичен, хотя сам этого не осознавал. В нем была та особая притягательность человека, который многое видел и многое умел, но никогда не хвастался этим.

