Развод в 55. Измена спустя столько лет?

– Мам, привет. Ты уже встала? Я подумала, что ты всё равно, наверное, не спишь, – заговорила Даша осторожно, и по этой осторожности стало ясно, что спрашивать про самочувствие после праздника она не собирается.

Елена села за стол.

– Я уже встала, Даш. Ты что хотела мне сказать? – спросила она, прижимая телефон к уху обеими руками.

Дочь помолчала. На заднем плане тихо работал телевизор, потом звук исчез.

– Папа написал, что вы вчера поговорили. Мам, ты только, пожалуйста, не думай, что я против тебя или что мы тебя не любим, – произнесла Даша торопливо; к концу фразы голос у неё стал выше, как бывало всякий раз, когда она боялась расплакаться.

Елена посмотрела на вторую чашку. На её ручке оставался маленький скол, о который Виктор иногда царапал палец, но выбрасывать чашку не разрешал.

До этого звонка она ещё оставляла дочери возможность не знать. Виктор мог преувеличить, мог поговорить с детьми только вчера, мог сказать им что-то совсем другое. Ночью Елена несколько раз возвращалась к этой мысли, потому что без неё становилось совсем невыносимо.

– Дашенька, ты мне сейчас только правду скажи, хорошо? – попросила она, и от собственного ласкового голоса у неё снова защипало глаза. – Ты знала ещё вчера, когда приехала меня поздравлять?

В трубке стало тихо. Елена слышала, как дочь дышит, и ждала, хотя ответ уже был понятен.

– Мам, он очень просил ничего тебе не говорить. Я всё время думала, что он сам раньше решится, – выговорила Даша, и последние слова у неё потонули в плаче.

Елена прижала свободную ладонь к губам. Ей хотелось, как всегда, успокоить дочь, попросить не плакать, сказать, что они во всём разберутся. Она уже набрала воздуха, чтобы произнести привычное «ну что ты, Дашенька», но так и не смогла заставить себя это сказать.

Глава 2. Кто ещё знал

– Даш, я не могу сейчас по телефону всё это обсуждать. Ты можешь приехать ко мне сегодня, только без Сони? – попросила Елена, дождавшись, когда дочь перестанет всхлипывать. – Я не хочу, чтобы она слушала, как мы с тобой разговариваем.

– Конечно, мам, я сейчас соберусь. Соню муж в садик отвезёт, а на работу я позвоню, скажу, что задержусь, – быстро ответила Даша; в её голосе появилось облегчение, и Елене стало больно оттого, что даже сейчас дочь ждала от неё какого-то разрешения не бояться.

Хотелось сразу предупредить, что она ничего не простила и пока вообще не понимает, как будет смотреть на собственных детей. Но это прозвучало бы как угроза, а угрожать Даше она не собиралась.

– Тогда приезжай, я буду дома. И Паше напиши, чтобы нашёл время со мной поговорить, – сказала Елена и положила телефон возле чашки.

Чайник давно выключился. Она налила себе кипятка, забыв положить заварку, и несколько секунд смотрела в чашку, не понимая, почему вода остаётся прозрачной. Потом достала чайный пакетик и опустила его в чашку.

До приезда дочери нужно было умыться. Елена поднялась в ванную, посмотрела в зеркало и не сразу узнала своё лицо: опухшие веки, серые разводы под глазами, примятые на одной стороне волосы. Вчера перед праздником она долго укладывала их круглой щёткой, злилась, что справа никак не получается нужный изгиб. Виктор стоял за дверью и спрашивал, скоро ли она освободится.

Теперь ванная была полностью в её распоряжении.

Она долго держала ладони под тёплой водой, потом смыла остатки косметики и расчесалась. На полочке рядом с её кремом стоял Викторов флакон после бритья. Елена взяла его, собираясь убрать в шкафчик, но передумала и поставила обратно. От того, что флакон исчезнет с полки, легче не станет.

Телефон завибрировал уже в спальне. Написал Паша.

«Мам, я на работе. Через пару часов смогу выйти и нормально поговорить. Ты как?»

Елена перечитала последние два слова. Ей хотелось спросить, на какой ответ он рассчитывает, но она стёрла начатое сообщение и написала только, что Даша скоро приедет и они будут ждать его звонка.

Потом всё-таки добавила:

«Я очень плохо, Паш».

Ответ появился почти сразу.

«Я понимаю. Постараюсь освободиться раньше».

Елена положила телефон на комод. Ей казалось, что все вокруг понимают происходящее гораздо лучше неё. Они знали, как давно это началось, кто чего хочет и чего нужно опасаться. Она одна со вчерашнего вечера не могла даже решить, куда деть оставленную для мужа чашку.

Даша приехала меньше чем через час. Елена увидела из окна, как дочь вышла из машины, достала с заднего сиденья два пакета и остановилась у калитки, прижимая их к себе. Обычно она заходила быстро, ещё со двора начинала звать мать или говорить по телефону. Сегодня долго возилась с защёлкой.

Елена открыла входную дверь раньше звонка.

– Я тебе кое-что привезла, там творог, йогурты, фрукты. Подумала, что ты сегодня никуда не пойдёшь, – заговорила Даша, переступая порог; глаза у неё были красные, а на щеке осталась полоска от шарфа.

– У меня полный холодильник после вчерашнего, Даш. Мы же ещё тебе половину еды с собой собирали, – ответила Елена и отступила, пропуская её в прихожую.

Дочь поставила пакеты на скамью и потянулась обнять мать. Елена не отстранилась, но руки подняла не сразу. От Даши пахло холодным воздухом и знакомыми духами, которые они вместе выбирали перед Новым годом.

– Мамочка, я так боялась к тебе ехать, ты не представляешь, – прошептала дочь, уткнувшись ей в плечо.

Елена осторожно освободилась.

– Я тоже не представляю, как мы сейчас будем разговаривать, но всё равно надо. Раздевайся, только шарф сними, он у тебя мокрый от снега.

Даша послушно размотала шарф. Елена взяла его, расправила на спинке стула возле батареи и сразу рассердилась на себя: она всё ещё могла заметить мокрый шарф и позаботиться о нём раньше, чем справиться с тем, зачем дочь приехала.

На кухне Даша принялась доставать продукты. Поставила на стол бананы, два стаканчика йогурта, пакет творога, потом открыла холодильник и замерла перед плотно заставленными полками.

– Оставь пока здесь, потом разберём, – попросила Елена, садясь за стол. – Ты лучше сядь и расскажи, когда узнала про отца.

Дочь закрыла холодильник и потянулась к стулу, но садилась медленно, будто ещё надеялась, что разговор начнётся с чего-нибудь другого.

– Это было весной, мам, в мае. Я тогда в обед вышла из офиса, нужно было в банк зайти, и увидела папу возле кафе, – сказала она, теребя молнию на сумке. – Он был с женщиной. Я сначала даже обрадовалась, хотела подойти, а потом он её поцеловал.

Елена посмотрела на календарь, висевший возле окна. На январской странице Соня обвела розовым фломастером день её рождения.

– В мае ты его увидела, а сейчас уже январь заканчивается. Больше восьми месяцев, Даша, ты столько времени ничего мне не говорила? – спросила она, чувствуя, как снова начинает дрожать подбородок.

– Я не собиралась столько молчать. Он сказал, что сам тебе расскажет, и попросил не вмешиваться, потому что это его разговор, – ответила Даша торопливо, не поднимая глаз. – Я ему сразу позвонила, как только он уехал. Спросила, что это вообще такое.

– И что он тебе ответил? Что случайно поцеловал чужую женщину, а ты неправильно поняла? – Елена попыталась говорить ровно, но последние слова всё равно прозвучали зло.

Даша вздрогнула и наконец посмотрела на неё.

– Нет, мам, он сразу сказал, что у них отношения. Я на него орала, если тебе это важно. Прямо там, на улице, стояла и орала в телефон, потому что тоже ничего не понимала, – проговорила она; губы у неё задрожали, и она прижала к ним пальцы.

Елена молчала. Она представляла эту улицу, дочь возле банка, Виктора в машине. Они разговаривали о том, что происходило в её браке, пока она, скорее всего, была дома с Ниной Петровной.

В мае свекрови уже почти постоянно требовалась помощь. Иногда она не могла сама удержать чашку, а потом вдруг начинала сердиться на Елену за то, что чай слишком горячий или подушка лежит не так. В хорошие дни просила посадить её у окна и рассказывала про свой старый двор, называя по именам людей, которых Лена никогда не видела.

– Потом папа приехал ко мне после работы, – продолжила Даша, приняв молчание матери за разрешение объяснять дальше. – Мы сидели в машине, он говорил, что сам не знает, как теперь быть. Что любит тебя, что ты для него родной человек, но всё получилось сложнее, чем он думал.

Елена опустила взгляд на стол. Край скатерти ещё был влажным: утром она пыталась отмыть пятно от Сониного сока, не снимая её целиком.

– А про бабушку он говорил? Наверняка объяснил, что мне и без того тяжело, – спросила она, проводя пальцем по влажной ткани.

Даша кивнула.

– Он сказал, что ты совсем не спишь, что у тебя давление скачет и что, если я сейчас приду с этим разговором, тебе станет ещё хуже. Мам, я же видела, в каком ты состоянии. Ты иногда по телефону засыпала, пока мы разговаривали, – произнесла она с отчаянием. – Я правда испугалась за тебя.

Елена помнила эти разговоры. Устраивалась на диване с телефоном, спрашивала, как Соня, слушала про садик, про Дашину работу и в какой-то момент переставала понимать слова. Дочь звала её, она вздрагивала, извинялась и объясняла, что просто прилегла на минутку.

Тогда ей казалось, Даша звонит, потому что скучает.

– А потом бабушки не стало, – сказала Елена, подняв глаза. – Три месяца назад, Даш. Что вам мешало сказать мне после похорон?

Дочь отвела взгляд к окну.

– Ты первые недели вообще как будто не здесь была. Я приезжала, а ты всё ходила в её комнату, проверяла что-то. Потом только немного успокоилась, начала про отпуск говорить, про юбилей, – ответила она тише. – Я каждый раз думала, что сейчас нельзя. А папа обещал, что поговорит.

– Он обещал, а ты просто ждала, пока у меня найдётся подходящий день для такого известия? – спросила Елена; голос поднялся сам собой, и Даша вжала голову в плечи. – Ты со мной свитер ему выбирала на Новый год, помнишь? Мы два магазина обошли, потому что я боялась, что ему цвет не понравится. Ты ведь тогда всё знала.

Даша вытерла нос тыльной стороной ладони, совсем как в детстве, когда сердилась и не хотела искать платок.

– Мам, ну что я должна была сделать посреди магазина? Сказать тебе, чтобы ты ничего ему не покупала, потому что у него другая женщина? – воскликнула она, и на лице у неё проступило уже не только горе, но и раздражение. – Ты сейчас так со мной разговариваешь, будто это я тебе изменяла.

Елена отодвинула стул и встала. Сидеть стало невозможно: хотелось куда-то деть руки, пройтись, сделать хоть что-нибудь, кроме этого разговора, в котором дочь уже защищалась от неё.

– Нет, Даша, изменял мне твой отец. Я это прекрасно понимаю, – сказала она, повернувшись к дочери. – Но ты знала, что он меня обманывает, и продолжала со мной разговаривать так, будто ничего не происходит. Я тебе жаловалась, что он опять уезжает на выходные, а ты отвечала, что у него работа.

– Я не знала, где он бывает каждый раз! Он мне не отчитывался, с кем и куда поехал, – возразила Даша, покраснев. – Я один раз узнала, и всё. Дальше я тоже жила как могла, растила ребёнка, работала, пыталась понять, что с этим делать.

– Ты могла хотя бы не объяснять мне, какой он занятой, когда сама не знала, на работе он или у неё, – ответила Елена; теперь она говорила тише, но Даша от этого заплакала сильнее.

На краю стола лежала пачка бумажных салфеток. Елена подвинула её к дочери и тут же отвернулась, потому что смотреть на её мокрое лицо было тяжело.

Она знала, что Даша любит её. Помнила, как та ещё прошлой зимой приезжала с Соней и оставалась до вечера, чтобы мать могла поспать. Как мыла Нине Петровне голову, пока Елена держала таз, как потом сидела рядом с ней на кухне и ела холодные сырники.

От этого молчание дочери казалось ещё непонятнее.

– Я не прошу тебя отвечать за отца, – сказала Елена, снова садясь. – Но ты хотя бы не говори, что ничего не могла сделать. Ты могла со мной поговорить, Даш. Я бы, может, сначала тоже на тебя накричала, не поверила, стала бы его защищать. Не знаю. Только это была бы моя жизнь, и я хотя бы знала, что в ней происходит.

Дочь скомкала салфетку и долго вертела её в пальцах.

– Мне казалось, что, если всё скажу я, ты потом будешь вспоминать именно меня. Что это я пришла и всё разрушила, – призналась она почти шёпотом, глядя куда-то мимо матери.

Елена закрыла глаза. В этих словах было больше правды, чем во всех предыдущих объяснениях про её давление и усталость.

– А сейчас как мне на тебя смотреть, ты думала? – спросила она, открыв глаза. – Я вчера сидела между вами и ничего не знала. Мне сегодня страшно вспомнить любую мелочь с того вечера, потому что я не понимаю, кто ещё был в курсе.

– Никто из гостей, мам, я никому не рассказывала, – быстро сказала Даша. – И Паша узнал совсем недавно, папа ему сам позвонил.

Елена потянулась за телефоном. Ей хотелось, чтобы сын уже ответил, чтобы не сидеть ещё два часа, придумывая, что именно означает это «совсем недавно».

Но звонок пришёл сам, пока она держала телефон в руке.

Паша звонил по видеосвязи. Елена поставила аппарат возле сахарницы, оперев его о вазу, и немного отодвинулась, чтобы в кадр попала Даша.

На экране появился сын в знакомом тёмном свитере. За его спиной была светлая стена и закрытая дверь. Он посмотрел на мать, и лицо у него сразу изменилось: исчезла напряжённая улыбка, с которой он, видимо, собирался начать разговор.

– Мам, я переговорную нашёл, тут никто не помешает. Извини, что не сразу позвонил, у нас с утра встреча была, – сказал он, наклоняясь ближе к экрану.

– Я понимаю, что ты работаешь, Паш. Ты мне только скажи, когда отец с тобой поговорил, – попросила Елена, стараясь смотреть ему в глаза, хотя они всё время оказывались чуть ниже камеры.

Сын потёр шею под воротом свитера.

– Около двух недель назад, в воскресенье. Сначала спросил, как у меня дела, а потом сказал, что собирается от тебя уходить, – ответил он. – Я думал, вы уже это обсуждали. Он так говорил, будто ты догадываешься, просто пока не хочешь ничего решать.

Елена невольно подалась к телефону.

– Что именно я не хотела решать, он тебе объяснил? Я с ним к морю собиралась, Паша. Отель выбирала, фотографии ему показывала, спрашивала, когда отпуск возьмёт.

Сын опустил глаза. На несколько секунд в кадре осталась только его макушка.

– Он сказал, что сам с тобой поговорит и что это должно быть между вами. Я решил не лезть, потому что не знал, как вообще начинать такой разговор, – произнёс Паша, снова посмотрев на мать. – Мне теперь ясно, что это было по-дурацки, но тогда я правда не понимал, что делать.

– А между собой вы с Дашей поговорили? Отец вчера сказал, что вы всё обсудили, – спросила Елена; она чувствовала, как у неё снова пересыхает во рту.

Паша посмотрел в сторону сестры.

– Мы созвонились на прошлой неделе. Думали, как тебе помочь, чтобы ты не оставалась одна. Даша здесь, рядом, я могу приезжать чаще, по деньгам тоже…

– Пашенька, подожди, пожалуйста, – перебила его Елена, подняв ладонь. – Я сейчас не про деньги спрашиваю. Вы решили, что папа уйдёт, я поплачу, а потом вы будете ко мне по очереди приезжать, и так всё как-нибудь устроится?

– Мам, ну не так мы это обсуждали, зачем ты всё выворачиваешь? – вмешалась Даша, с обидой глядя на неё. – Мы переживали, как ты будешь здесь одна.

Елена повернулась к дочери.

– Я не знаю, как вы это обсуждали, меня же с вами не было. Мне только вчера рассказали, что за меня уже все переживают.

Даша отвернулась и вытерла глаза новой салфеткой. Паша молчал, сжав губы. Елена смотрела на них обоих и вдруг почувствовала, что ещё немного – и начнёт извиняться за собственный голос, за то, что не может спокойно принять их заботу.

Ей захотелось, чтобы они сказали что-нибудь другое. Не про то, как собираются помогать, а про тот момент, когда решили, что мать можно оставить в неведении ещё на день, на неделю, до какого-нибудь более удобного времени.

– Я не хотел выбирать между вами, – произнёс Паша наконец, нахмурившись. – Он мой отец, ты моя мама. Я понимаю, что он сделал, но я не знал, как поступить, чтобы не стало ещё хуже.

– Я не прошу тебя перестать его любить, – ответила Елена. – Только не надо было вместе с ним делать вид, что у нас всё хорошо. Ты вчера меня поздравлял, говорил, чтобы мы с папой отдыхали побольше. Как ты это говорил, Паш?

Он провёл ладонью по лицу.

– Не знаю, мам. Нормально объяснить не могу, потому что сам сейчас слушаю и понимаю, как это звучит, – сказал он глухо. – Я хотел обычного разговора, как всегда. Думал, что папа потом всё скажет, а мне не придётся…

Он не закончил, и Елена не стала помогать.

За окном проехала машина. Даша подняла голову на звук и снова опустила её, разглядывая свои руки.

– Я в выходные приеду, – сказал Паша после паузы. – Не с папой, сам. И не для того, чтобы вас мирить. Просто приеду к тебе.

Елена кивнула, хотя не была уверена, видно ли это на экране.

– Приезжай, конечно. Я же не перестала быть твоей матерью, – ответила она, и голос всё-таки сорвался.

Сын тоже заметно растерялся. Он что-то начал говорить, потом остановился и только смотрел на неё, пока Елена пыталась вытереть лицо так, чтобы не заслонить камеру.

Разговор закончился неловко. Паша ещё раз извинился, пообещал вечером написать про билеты и отключился. Елена некоторое время держала телефон в руке, хотя экран уже погас.

Даша встала и начала собирать со стола салфетки. Потом нашла место в холодильнике для привезённых продуктов, вымыла две чашки и протёрла стол возле раковины.

Елена наблюдала за ней, узнавая собственные движения.

– Мам, мне надо на работу всё-таки заехать. Я могу потом вернуться, ужин привезти или остаться у тебя, – предложила Даша, не оборачиваясь; по напряжённой спине было видно, как она ждёт ответа.

– Не надо пока, Даш. Я сегодня хочу немного одна побыть, – сказала Елена, а когда дочь повернулась к ней с испуганным лицом, добавила: – Я не говорю, чтобы ты больше не приезжала. Просто сегодня я больше не могу.

В прихожей Даша долго застёгивала куртку. Елена сняла со спинки стула возле батареи её шарф и протянула, стараясь не смотреть, как у дочери снова кривится рот.

– Ты очень на меня теперь злишься, да? – спросила Даша, наматывая шарф неровными витками. – Я понимаю, что сама виновата, только мне страшно, что ты больше ничего не будешь мне рассказывать.

Елена поправила выбившийся край, прежде чем успела остановить руку.

– Я пока не знаю, как будет, Дашенька. Сегодня я и злюсь, и скучаю по тебе, хотя ты стоишь рядом. Не проси меня сейчас сказать, что всё хорошо.

Дочь обняла её снова. На этот раз Елена обняла в ответ, но легче от этого не стало ни одной из них.

После её ухода в доме ещё некоторое время пахло духами. Елена убрала со скамьи пустой пакет, подошла к окну и посмотрела, как Даша заводит машину. Та не сразу тронулась с места, сидела, склонившись над рулём, потом вытерла лицо и включила поворотник.

Елена отошла от окна, потому что уже собиралась выбежать следом.

Нужно было хоть что-нибудь съесть. Она достала из холодильника тарелку с мясом, посмотрела на неё и поставила обратно. Банан из Дашиного пакета оказался слишком сладким, но половину она всё-таки заставила себя проглотить.

Потом снова взяла телефон.

Она не собиралась ничего искать. Просто открыла переписку с Виктором и долго смотрела на последнее сообщение, присланное вчера днём.

«Лёд купил. Минералку тоже. Скоро буду».

Елена помнила, как обрадовалась этому короткому сообщению. Значит, успевает, значит, не придётся самой никуда бежать. В это время его вещи уже лежали в машине.

Она пролистала переписку выше. Покупки, фотографии счётчиков, напоминание забрать заказ, снимок Сони с утренника. Иногда попадались её длинные сообщения про Нину Петровну, врача, лекарства, которые нужно было привезти. Виктор отвечал коротко: «Хорошо», «Посмотрю», «Позже наберу».

Елена открыла общие фотографии. Среди снимков коробок, документов и ценников попадались снимки мужа: то за чужим столом, то возле гостиницы, то в машине. Она всегда была рада, когда он присылал фотографию из поездки. Казалось, он помнит о ней, хочет показать, где находится.

На одном снимке Виктор стоял перед входом в гостиницу, придерживая рукой край расстёгнутого пальто. За стеклянными дверями горели жёлтые лампы, на ступенях лежал мокрый снег. Он улыбался человеку, который его фотографировал, слегка наклонив голову.

Елена увеличила снимок и посмотрела на дату.

Это была ноябрьская поездка, больше года назад. Он тогда уехал на выставку, говорил, что отказаться нельзя, потому что всё уже согласовано и на него рассчитывают.

В тот вечер Нина Петровна упала.

Елена помнила, как услышала глухой стук из её комнаты. Побежала, увидела свекровь на полу возле кровати и сначала испугалась, что та потеряла сознание. Но Нина Петровна повернула к ней лицо и заплакала от стыда: хотела сама дотянуться до стакана, не стала звать.

Лена пыталась её приподнять, подложила под спину сложенное одеяло, потом поняла, что одна не справится. У самой дрожали руки, Нина Петровна жаловалась на боль и всё повторяла, чтобы Лена только не надорвалась.

Она звонила Виктору.

Елена вернулась из фотографий в переписку и нашла тот день. Снимок был прислан минут за двадцать до её первого сообщения.

«Вить, позвони, пожалуйста. Мама упала, я не могу её поднять».

Ниже были отмечены два звонка, на которые он не ответил.

Потом ещё одно сообщение:

«Я вызвала скорую. Сосед пришёл, помог. Перезвони, как сможешь».

Виктор ответил почти через час:

«Я сейчас с людьми, не могу выйти. Что говорят?»

Елена провела пальцем по экрану, словно текст мог измениться от прикосновения.

Тогда она не рассердилась. Подумала, что действительно сидит с кем-то важным, что ему неудобно выйти, что она сама уже всё сделала и нечего его дёргать. Даже написала потом, чтобы не волновался.

Она помнила, как долго после отъезда врачей сидела на краю кровати Нины Петровны. Свекровь держала её за рукав и не отпускала, хотя сама уже начинала засыпать. Елена осталась рядом, потому что боялась снова услышать падение.

Виктор позвонил поздно. Спросил, всё ли обошлось, выслушал её сбивчивый рассказ и сказал, что завтра будет дома.

На фотографии он выглядел совершенно счастливым.

Елена отложила телефон, потом снова взяла. Она не знала, была ли Марина с ним в той поездке. Не знала, кто стоял по другую сторону камеры. Пока это было только страшное предположение, но после вчерашнего оно казалось вероятнее любых деловых встреч.

Она нашла в той же переписке сообщения за другой день, когда просила мужа вернуться пораньше, потому что сама заболела. Помнила, как сидела на кухне, завернувшись в одеяло, и ждала, пока закипит вода для свекрови.

«Вить, у меня почти тридцать девять. Ты можешь сегодня без задержек? Мне тяжело одной».

Он ответил, что у него ужин с заказчиком, уже договорились, перенести невозможно.

Раньше Елена читала это как объяснение. Теперь не могла понять, было ли там хоть одно правдивое слово.

Она положила телефон экраном вниз и прижала ладони к глазам. Не хотелось проживать заново каждый вечер, в котором ей было плохо, и выяснять, чем в это время занимался муж. Но оставить всё как есть тоже не получалось. Слова «шесть лет» были слишком большими и непонятными. В них помещались все эти отдельные дни, когда она ему верила.

Виктор позвонил ближе к четырём.

– Лен, привет. Я хотел узнать, как ты, с детьми удалось поговорить? – спросил он осторожно, и Елена услышала на заднем плане знакомый шум его рабочего кабинета.

– Удалось, Витя. Ты можешь после работы приехать? Мне нужно тебя кое о чём спросить, – ответила она, глядя на лежавшие перед ней салфетки.

Он согласился сразу. Спросил, привезти ли что-нибудь из магазина, и Елена неожиданно для себя рассердилась.

– Не нужно мне ничего везти. У меня дома еды столько, что я не знаю, куда её девать, – сказала она резче, чем собиралась, и отключилась, не дожидаясь ответа.

Пока ждала его, она наконец сняла со стола скатерть. Пятно от сока так и не отмылось, но сейчас это уже не имело значения. Елена отнесла её в ванную, положила в корзину и вернулась на кухню.

Виктор приехал, когда за окнами начало темнеть. Позвонил от калитки, хотя у него были ключи, и Елена сама вышла открыть.

Он выглядел усталым. Под глазами залегли тени, на подбородке был маленький порез от бритья. Елена заметила его сразу и с досадой подумала, что даже теперь смотрит на мужа слишком внимательно.

– Ты хоть ела сегодня? – спросил он, снимая куртку. – У тебя такой вид, будто ты вообще не ложилась.

– Я почти и не спала, Витя. Проходи на кухню, пожалуйста, я не хочу здесь стоять.