Развод в 55. Измена спустя столько лет?

Развод в 55. Измена спустя столько лет?

Глава 1. После гостей

– Лен, ты присядь, пожалуйста. Я хотел дождаться твоего дня рождения, чтобы не портить праздник, но дальше откладывать уже не могу, – сказал Виктор, подвинув стул так, чтобы между ним и столом осталось побольше места.

Елена остановилась с блюдом в руках. На нём лежали два подсохших ломтика сыра и виноградина, которую Соня весь вечер пыталась наколоть на вилку, пока Даша не рассердилась и не велела ей взять руками. Скатерть возле детского места была залита соком. Хорошо бы замочить сейчас, иначе утром пятно уже не отойдёт.

– Ты так говоришь, будто машину разбил, а признаться решил, когда я подобрею после поздравлений, – отозвалась она с усталой улыбкой. – Дай хоть со стола уберу, тут осталось-то всего ничего.

– У меня есть другая женщина, Лен, и я решил уйти к ней, – произнёс он, глядя на ворот её блузки; губы у него были плотно сжаты, как перед неприятным разговором на работе.

Блюдо оказалось тяжёлым, хотя ещё секунду назад Елена совсем не чувствовала его веса. Она поставила его на стол, прямо на мокрое пятно, и некоторое время смотрела на собственную руку. Под обручальным кольцом оставалась влага: она мыла посуду и опять забыла его снять.

Виктор ждал, не улыбаясь и не пытаясь объяснить, что она его неправильно поняла.

Из кухни доносилось ровное гудение посудомойки. Елена включила её минут десять назад, сразу после ухода Даши. Дочь ещё вернулась с крыльца за Сониной варежкой, поцеловала мать возле уха и попросила не вставать завтра слишком рано: после такого вечера нужно отдохнуть.

– Подожди, я, наверное, сейчас чего-то не понимаю, – сказала Елена и зачем-то отодвинула блюдо от края. – Ты про какую женщину говоришь? У тебя что, с кем-то что-то случилось?

– Это не случайная история. Я давно собирался с тобой поговорить, только подходящего времени всё не было, – ответил он, потирая большим пальцем сустав указательного; эту привычку она знала ещё с тех пор, когда он сдавал экзамены и прятал от неё своё волнение.

Она села, потому что стоять стало неудобно. Стул упирался ножкой в складку ковра, и Елена машинально поправила его, прежде чем поднять на мужа глаза.

На Викторе была светло-серая рубашка, которую она гладила днём. У левой манжеты осталась крошечная складка: она заметила её уже за столом и тогда подумала, что никто, кроме неё, всё равно не увидит. Теперь почему-то смотрела именно туда.

– А сегодня, значит, время подходящее нашлось? – спросила она, нахмурившись. – Я ещё свечи с торта убрать не успела, Витя.

Он оглянулся на буфет, где стояла открытая коробка. Даша заказала торт с ягодами, а Соня настояла на пяти розовых свечах и пяти белых, потому что две одинаковые пятёрки ей не понравились.

– Я не хотел при гостях и не хотел с утра. Ты бы весь день переживала, – объяснил Виктор с такой осторожностью, будто от правильного выбора слов сейчас зависело, удастся ли избежать неприятной сцены.

Елена почувствовала, как у неё начинает гореть лицо.

– То есть ты весь день смотрел, как я готовлю, потом сидел рядом, поднимал бокал, желал мне здоровья… Ты ведь сам сегодня сказал, что мы ещё поживём для себя, – напомнила она; голос пока оставался негромким, но улыбка окончательно исчезла.

Виктор опустил глаза. Она помнила его тост почти целиком, хотя обычно забывала такие вещи сразу. Он сказал, что Леночка у них человек незаменимый, что без неё этот дом давно развалился бы и что теперь, когда дети выросли, пора наконец немного пожить для себя. Даша тогда торопливо потянулась за бокалом, а Елена подумала про море.

Они обсуждали поездку в мае. Вернее, она обсуждала, а Виктор говорил, что нужно посмотреть по работе. Но ведь он не отказался и даже спросил, почему она выбрала именно тот отель, и она объяснила, что там тихо, нормальный пляж и вечером можно гулять по набережной, а не слушать музыку из ресторана до двух ночи.

– Я говорил искренне. Ты действительно очень много для нас сделала, – ответил он наконец, поднимая на неё тяжёлый, недовольный взгляд.

– Не надо сейчас так говорить, пожалуйста, – попросила Елена, проведя ладонью по щеке. – У меня от этого ощущение, что мне грамоту вручают перед тем, как уволить. Ты лучше объясни, что происходит, потому что я пока вообще ничего не понимаю.

Он вздохнул и посмотрел на стоявший перед ним пустой стакан. Елена чуть не потянулась за бутылкой воды, но остановила руку на полпути.

– Её зовут Марина. Мы вместе, и я больше не хочу жить вот так, постоянно врать тебе и ей, – проговорил Виктор; на последних словах он выпрямился, словно наконец добрался до той части объяснения, в которой был уверен.

У женщины оказалось имя, и от этого всё стало гораздо неприятнее. До сих пор Елена слышала какие-то слова, которые ещё можно было переспросить, исправить, вернуть обратно. Теперь где-то существовала Марина, и Виктор явно знал, где она сейчас и что делает.

– А она знает, что ты женат? Ты ей вообще про меня говорил? – спросила Елена, глядя на него так внимательно, что у неё начали болеть глаза.

– Конечно, знает. Лен, я никого не обманывал насчёт семьи.

Она коротко втянула воздух, но засмеяться не получилось.

– Кроме меня, получается, никого не обманывал. Хотя я, по-моему, тоже к этой семье отношусь, – сказала она, и Виктор поморщился, будто она нарочно передёрнула его слова.

Он потянулся к ней через стол, однако между ними стояла салатница. Пришлось сначала отодвинуть её, и за это время Елена успела убрать руки на колени.

– Сколько ей лет, этой твоей Марине? – спросила она, опустив взгляд на свои пальцы.

Ей сразу стало стыдно за вопрос. Не хотелось выглядеть женщиной, которая первым делом сравнивает возраст, лицо, фигуру, пытается угадать, где именно оказалась хуже. Но она уже представила себе кого-то молодого, с гладкой шеей и лёгким смехом, кому не нужно просыпаться ночью от чужого кашля.

– Ей сорок семь. Она взрослый самостоятельный человек, у неё работа, дочь, своя квартира, – ответил Виктор чуть быстрее, чем до этого; лицо у него стало спокойнее, словно он наконец мог сообщить нечто, способное её утешить.

Елена посмотрела на него.

– А ты зачем мне сейчас её квартиру перечисляешь? Чтобы я обрадовалась, что она тебя не ради денег подобрала? – спросила она; в голосе появилась злость, и от неё хотя бы перестали так сильно дрожать губы.

– Я просто не хочу, чтобы ты себе придумывала неизвестно что. Это не девочка, которой от меня что-то нужно, у нас серьёзные отношения.

Слова «серьёзные отношения» он произнёс почти с достоинством. Елена почувствовала себя лишней в разговоре о чём-то важном, что происходило у него в жизни.

– И давно они у вас такие серьёзные? Ты можешь мне сказать нормально, без этого своего «давно собирался»? – потребовала она, наклонившись вперёд.

Он сначала потёр переносицу, потом убрал руку и ответил:

– Шесть лет уже, Лен. Я понимаю, как это сейчас звучит, только давай ты сначала меня выслушаешь.

Елена откинулась на спинку стула. Ей показалось, что она ослышалась, но переспросить не удалось: рот пересох так сильно, что язык прилип к нёбу.

Шесть лет назад ей ещё не было пятидесяти. Нина Петровна сама ходила в магазин и ругалась на Лену за то, что та покупает слишком дорогой творог. Они только собирались менять крышу, Паша ещё учился, а Даша только осваивалась с маленькой Соней.

Елена попыталась вспомнить Виктора в то время и увидела его совершенно обычным: стоял во дворе с телефоном, сердился на кровельщиков, вечером просил разогреть ужин. Никакого другого человека рядом с ним в её памяти не было.

– Ты сейчас хочешь сказать, что все эти годы приходил домой от неё? – спросила она наконец, и собственный голос показался ей чужим, хриплым. – Мы с тобой жили, спали вместе, ездили к детям, а у тебя всё это время была ещё одна жизнь?

– Не надо говорить так, будто здесь для меня ничего не было, – возразил Виктор, нахмурившись. – Я семью не бросал, занимался домом, работал. Ты же не можешь сказать, что я совсем ни в чём не участвовал.

Она смотрела на него и не понимала, зачем он перечисляет это именно сейчас.

– Витя, я не спрашиваю, участвовал ты или нет. Я спрашиваю, как ты мог ко мне возвращаться и ничего не говорить, – произнесла она медленно, стараясь, чтобы он услышал. – Я тебе рассказывала, как день прошёл, что мама ела, что врач сказал. Ты ведь слушал меня, отвечал что-то, ложился рядом. Тебе совсем ничего не мешало?

Он отвернулся к окну. За стеклом было темно, только снег возле крыльца светился под фонарём.

– Мне тоже было непросто, хотя ты сейчас, конечно, не поверишь. Я много раз хотел всё закончить и пытался, только не получилось, – сказал он, не поворачивая головы.

– А что именно ты хотел закончить, у тебя это как-то менялось по обстоятельствам? – спросила Елена, и он резко посмотрел на неё.

Она сама испугалась того, как прозвучал её голос. Обычно даже в серьёзных ссорах она старалась не говорить обидного, после чего трудно мириться. Сейчас обидные слова лезли в голову одно за другим, и ей приходилось удерживать их, чтобы ещё хоть что-нибудь выяснить.

Виктор открыл рот, но она заговорила раньше:

– Когда мама заболела, ты уже был с ней? Когда я тебе звонила и говорила, что одна не справляюсь, ты мог в это время у неё сидеть?

– Лен, не надо сейчас смешивать всё подряд. Ты прекрасно знаешь, что я не мог бросить работу и постоянно находиться дома, – ответил он с раздражением, которое тут же попытался скрыть. – Мы делали то, что могли, и мама до конца была с нами.

Елена прижала ладонь ко рту. Вспомнила ночник в комнате свекрови, чашку с носиком, влажные от постоянного мытья руки. Четыре года болезни постепенно лишили свекровь почти всей самостоятельности. Последние месяцы Нина Петровна боялась оставаться одна и звала её даже тогда, когда Лена уходила на кухню поставить чайник.

После похорон она ещё долго просыпалась от уверенности, что её позвали. Виктор говорил, что это пройдёт, нужно только выспаться.

– Я не про работу тебя спрашиваю, – сказала она, опустив руку. – Господи, ну почему ты мне отвечаешь так, будто я дурочка и не понимаю, о чём речь?

Он снова потянулся к стакану, увидел, что тот пуст, и поставил обратно. На этот раз Елена даже не подумала налить ему воды.

– Я понимаю, что ты злишься, и имеешь право. Но мы прожили тридцать три года, у нас дети, внучка. Неужели теперь всё хорошее тоже нужно вычеркнуть? – спросил Виктор, стараясь поймать её взгляд.

– Я пока даже не знаю, что у нас было хорошим по-настоящему, а что ты для приличия делал, – ответила она, и слёзы наконец покатились по щекам. – Вот сегодня ты меня обнимал, когда все поздравляли. Ты зачем это делал, если уже собирался уходить?

Он смотрел на неё с мучительным выражением, и ещё час назад она обязательно спросила бы, что у него болит.

– Потому что ты мне не чужая, Лен. И никогда чужой не будешь, сколько бы ты сейчас ни говорила страшных вещей, – произнёс он тихо.

Елена вытерла лицо ладонями. На коже остались влажные следы туши. Она видела их на пальцах и почему-то думала, что тушь Даша подарила хорошую, дорогую, обещала, что та совсем не осыпается.

– А ты её любишь? Только не начинай опять про то, что я тебе не чужая, я сейчас про другую женщину спрашиваю, – сказала она, подняв на него опухавшие глаза.

Виктор помолчал, потом кивнул.

– Да, я её люблю и хочу с ней жить. Мне очень жаль, что тебе приходится это слышать, но дальше обманывать тебя было бы ещё хуже.

Елена отвернулась. Несколько секунд она смотрела на буфет, где рядом с тортом стояли цветы от Даши – дочь заказала букет через знакомую и весь вечер переживала, чтобы розы не поникли.

Гости ещё недавно сидели здесь и говорили, что Лена прекрасно выглядит, что пятьдесят пять – совсем не возраст, что теперь можно заняться собой. Она смеялась вместе со всеми, поправляла на Викторе воротник, подливала ему чай. Паша поздравлял по видеосвязи: вырваться с работы в другом городе к самому юбилею у него не получилось.

– А когда ты решил, что дальше уже хуже? – спросила она, не глядя на мужа. – После похорон или сегодня, пока я горячее в духовку ставила?

– Я хотел дать тебе прийти в себя после мамы. Потом приближался юбилей, ты готовилась, радовалась, и я не мог всё испортить заранее, – ответил он, устало опуская плечи.

Она медленно повернулась к нему.

– Ты ведь сейчас серьёзно считаешь, что меня пожалел, да? – спросила Елена; у неё дрожал подбородок, и она стиснула зубы, чтобы справиться с этим. – Я тебе утром говорила, что наконец начинаю чувствовать себя человеком. Ты же слышал, Витя, я прямо так и сказала.

Он провёл ладонью по лицу.

– Лен, я не собираюсь исчезать и оставлять тебя разбираться со всем одной. Дети знают, мы всё обсудили. Тебя никто не бросит, ты в любом случае останешься нашей семьёй.

Елена перестала вытирать слёзы. Рука так и осталась возле щеки.

– Подожди, какие дети знают? Ты сейчас про наших детей говоришь? – переспросила она, хотя других у них не было.

Виктор отвёл глаза, и этого движения оказалось достаточно, чтобы ей стало по-настоящему холодно.

– И Даша, и Паша в курсе. Они очень за тебя переживают, поэтому мы заранее поговорили, как всё сделать спокойнее.

Елена посмотрела на свой телефон. Он лежал рядом с вазой, экраном вверх. На нём всё ещё светилось сообщение из семейной группы: Даша прислала фотографию, на которой Соня сидела у бабушки на коленях и пыталась задуть свечи раньше неё.

– А со мной почему заранее не поговорили? – спросила она; голос стал неожиданно громким, и Виктор вздрогнул. – Вы там втроём сидели и решали, как мне будет спокойнее, а меня позвать не догадались?

– Мы не против тебя разговаривали, не надо это так воспринимать, – поспешил он, подаваясь вперёд. – Я объяснил детям ситуацию. Они взрослые люди и понимают, что в жизни всякое бывает.

Она взяла телефон, но пальцы не слушались. Елена дважды нажала не туда, открыла фотографию, увеличила собственное лицо и сразу закрыла.

Даша всё знала и утром, когда звонила уточнить, купили ли они хлеб, и вечером, когда поправляла матери волосы перед снимком. Когда сказала: «Мам, ты только завтра отоспись», – уже представляла, какой у неё будет завтрашний день.

– Что именно они понимают, Витя? Что ты шесть лет спал с другой женщиной, пока я здесь… – Елена не договорила, потому что голос сорвался, и с силой положила телефон на стол. – Какого чёрта вы вообще обсуждали меня без меня?

– Не кричи, пожалуйста, я же с тобой нормально разговариваю, – попросил он, и на лице у него появилось то выражение терпеливой усталости, от которого она разозлилась ещё сильнее.

– А я сейчас не могу нормально, представляешь? Не умею так, чтобы муж сообщил, что уходит, а я ещё подумала, как бы ему своим криком вечер не испортить, – ответила она, уже не пытаясь говорить тише.

Виктор откинулся на спинку стула и замолчал. Елена слышала собственное дыхание, слишком частое и шумное. Ей хотелось позвонить дочери, но она не знала, что спросит первым, и боялась, что вместо слов снова начнёт кричать.

– Не звони им сейчас, уже поздно, – сказал Виктор, посмотрев на телефон. – Даша, наверное, только Соню уложила, а Паше завтра рано вставать. Утром спокойно поговорите.

Елена подняла на него глаза.

– Ты даже сейчас мне объясняешь, кому когда удобно? А мне, Витя, когда должно было быть удобно всё это узнать?

Он сжал губы и больше ничего не сказал.

Елена встала, прошла на кухню и открыла шкафчик с чашками, хотя не собиралась пить чай. Потом закрыла его и упёрлась ладонями в край столешницы. На подоконнике лежал хлеб, который она купила утром специально для Виктора. В ближайшем магазине его не было, пришлось зайти ещё в один. Она торопилась домой, сердясь на очередь, потому что нужно было успеть накрыть стол.

Муж появился в дверях, но близко не подошёл.

– Я понимаю, что ты сейчас меня ненавидишь. Только я всё равно буду помогать, и детям ничего за меня объяснять не нужно: они знают, что я не собираюсь оставлять тебя без поддержки, – произнёс он негромко.

Елена обернулась. От этих спокойных обещаний ей становилось хуже, чем от признания в любви к Марине.

– Ты сейчас сам слышишь, что говоришь? Уходишь к другой бабе и тут же объясняешь, что меня никто не бросит, – сказала она, глядя ему прямо в лицо. – Мне что с этой твоей помощью делать сегодня ночью, Витя?

Он шагнул к ней и положил руку на плечо. Жест был такой знакомый, что Елена на мгновение почти повернулась к нему всем телом. Хотелось уткнуться в рубашку, почувствовать его ладонь на затылке, услышать, что случилась какая-то нелепая ошибка и сейчас всё закончится.

Она отстранилась, но не резко, а как человек, у которого болит место, до которого нечаянно дотронулись.

– Не надо меня сейчас трогать, пожалуйста. Я от этого вообще перестаю понимать, что происходит, – попросила она, и он убрал руку.

Несколько секунд они стояли рядом. Елена смотрела на его шею, на светлую полоску кожи над воротником и никак не могла соединить этого человека с тем, что только что узнала.

– Ты сегодня собираешься к ней ехать? Она тебя сейчас ждёт? – спросила она наконец.

Виктор помедлил.

– Мы договорились, что я сегодня с тобой поговорю. Но я могу остаться, переночевать внизу, если тебе так будет легче.

Елена кивнула, будто услышала что-то вполне разумное.

– А вещи ты уже собрал или мне сейчас ещё нужно будет смотреть, как ты по шкафам ходишь?

Он потёр лоб и ответил не сразу:

– Основное я забрал днём, сумка в машине. Остальное потом, тут же ничего срочного нет.

Елена отвернулась к окну. Днём она отправляла его за льдом и минеральной водой. Он задержался, а она потом ещё попросила прощения за то, что позвонила и поторопила.

– Пока я стол накрывала, значит, ты уже сумку уносил, – сказала она, прижимая пальцы к холодному подоконнику. – И всё равно пришёл, сел рядом, ел, слушал поздравления. Ты хоть раз за весь вечер подумал, как я себя потом почувствую?

– Я думал об этом постоянно, Лен. Именно поэтому мне было так трудно начать разговор.

Она посмотрела на него и поняла, что больше не может слушать. Любой его ответ требовал от неё чего-то невозможного: понять, учесть, пожалеть, признать, что и ему тоже было тяжело.

– Ты езжай, пожалуйста. Не надо оставаться внизу и делать вид, что просто поссорились, потому что я тебя ночью всё равно услышу и опять приду разговаривать, – сказала она; слёзы снова потекли, но вытирать их уже не хотелось.

Виктор постоял ещё немного, потом вышел в прихожую. Она слышала, как он достал из шкафа куртку, как звякнули ключи на полочке. Всё происходило с мучительной неторопливостью, будто он специально оставлял ей время передумать.

Елена вышла следом и остановилась в дверях гостиной.

Он сидел на скамье и завязывал ботинки. Один шнурок перекрутился, Виктор сердито выдернул его из-под другого. Елена знала, что если сейчас не поправить, узел потом будет давить на подъём. Она столько раз говорила ему не затягивать сразу слишком сильно.

– Я завтра позвоню, ладно? Не будем сейчас пытаться решить всё за один вечер, – сказал он, поднимаясь.

– Ты только детям больше не объясняй, что со мной нужно делать. Я сама с ними поговорю, когда смогу, – попросила Елена; она смотрела ему в лицо, стараясь запомнить, как он выглядит в эту минуту, но слёзы всё время мешали.

Виктор кивнул. Потом зачем-то проверил карман куртки, хотя телефон уже держал в руке.

– С днём рождения, Лен. Я правда не хотел, чтобы всё вот так получилось, – произнёс он тихо, и уголки его рта дрогнули.

Она закрыла глаза, потому что отвечать на это было нечем.

Входная дверь захлопнулась негромко. Через несколько секунд включился свет у ворот, зашуршали по снегу колёса. Елена стояла в прихожей, пока не перестала слышать машину, а потом ещё немного, вслушиваясь в дорогу.

Ей казалось, он может вернуться. Не потому, что передумает, а потому, что забудет что-нибудь: зарядку, папку с документами, очки для чтения. Тогда придётся снова открывать дверь, смотреть ему в лицо и разговаривать, как будто они теперь умеют разговаривать иначе.

Она провернула внутреннюю защёлку и пошла на кухню.

Посудомойка уже закончила работать. На дисплее светился ноль, а Елена не помнила, когда стихло гудение.

Нужно было убрать еду. Не потому, что ей хотелось порядка, а потому, что больше она не знала, чем занять руки. Она достала контейнеры, переложила салат, накрыла плёнкой оставшееся мясо. Несколько раз останавливалась посреди движения, забыв, за чем потянулась, потом продолжала.

От торта остался большой кусок с ягодами и ещё один, поменьше, почти без крема. Виктор всегда просил срезать ему крем: говорил, что любит только коржи и начинку, а потом всё равно доедал с её тарелки.

Елена положила маленький кусок в стеклянный контейнер, которым пользовалась для его завтраков. Закрыла крышку, поставила на среднюю полку холодильника и только тогда поняла, что делает.

Она так и осталась стоять перед открытой дверцей.

Утром он не придёт на кухню, не спросит, где кофе, не возьмёт вилку, чтобы есть торт прямо из контейнера. Сейчас он, наверное, уже приехал. Марина открыла ему дверь, увидела сумку, спросила, как всё прошло.

Елена попыталась не представлять, что он ответил, но мысли не слушались. Он мог сказать, что она плакала и кричала, что разговор получился тяжёлым, хотя сам он старался объяснить всё спокойно.

Она закрыла холодильник, села на ближайший стул и заплакала так, что заболело под рёбрами. Прижимала ладонь ко рту, по привычке стараясь не шуметь, потом вспомнила, что разбудить некого, и от этого стало ещё хуже.

Ей хотелось, чтобы кто-нибудь пришёл и просто побыл рядом. Не рассказывал, что всё наладится, не объяснял, какие они с Виктором взрослые люди, а посидел на кухне, пока она не сможет нормально дышать.

Первой она подумала о Даше.

Елена всё-таки сходила в гостиную за телефоном, но номер дочери не набрала. Даша знала, и теперь даже желание позвонить ей причиняло боль.

На экране несколько раз загорался свет. Приходили поздние поздравления, кто-то присылал цветы в блёстках, кто-то желал долгих счастливых лет рядом с любимыми. Елена перевернула телефон и вытерла лицо краем кухонного полотенца.

В спальню она поднялась далеко за полночь. На комоде лежала коробочка от серёг, которые Виктор подарил утром. Ей тогда понравилось, что он запомнил: в магазине она долго рассматривала именно эти, небольшие, с тёплыми светлыми камнями.

Теперь серьги мешали, тянули мочки. Елена сняла их перед зеркалом, не поднимая глаз на своё отражение, и положила рядом с коробочкой.

С его стороны кровати одеяло было отогнуто так, как осталось утром. На тумбочке лежала книга с чеком вместо закладки. Елена посмотрела на неё и вдруг вспомнила, что ещё вчера ругалась на крошки в постели. Он ел печенье, она велела хотя бы подставить ладонь, и Виктор смеялся, говорил, что она всё видит.

Елена легла поверх покрывала, не раздеваясь. Через некоторое время замёрзла, стянула с себя праздничную блузку, переоделась в ночную рубашку и забралась под одеяло, не заходя в ванную. Остатки туши стягивали кожу возле глаз, но сил смывать её не было.

Она несколько раз проваливалась в сон и сразу просыпалась, не понимая, что именно случилось. В первые секунды всё казалось обычным: темнота, окно, шкаф напротив кровати. Потом она поворачивала голову и вспоминала.

Один раз даже села, уверенная, что услышала шаги внизу. Прислушалась, узнала привычный щелчок остывающей трубы и легла обратно.

Под утро ей приснилось, что они собираются ехать к морю, а Виктор никак не может найти паспорт. Она ходила за ним по дому, открывала ящики и сердилась, потому что такси уже ждало. Когда проснулась, несколько секунд ещё пыталась вспомнить, не положила ли документы в верхний ящик комода.

На часах было без двух минут шесть. Обычно она просыпалась примерно в это время, чуть раньше его будильника, и лежала тихо, чтобы не разбудить мужа раньше положенного.

Елена посмотрела на пустую половину кровати и больше не стала закрывать глаза.

На кухне пахло вчерашней едой и цветами. Вода в вазе помутнела, одна роза опустила голову. Елена собралась подрезать стебли, но не смогла найти ножницы, хотя они лежали прямо перед ней.

Она поставила чайник и достала две чашки. Заметила это сразу, без вчерашнего запоздалого удивления, но вторую убирать не стала.

Телефон зазвонил, когда вода начала закипать.

На экране появилась фотография Даши с Соней: дочь щурилась от солнца, внучка держала перед собой мороженое и смеялась. Елена несколько секунд смотрела на них, потом ответила.