Бомж с обложки FORBES. Опасная находка

Я ждал, что он побежит. Нормальные люди, видя, как одного ломают, а второго вырубают, бегут. Но этот стоял. И улыбался. А потом я увидел, куда он смотрит.

Полина.

Она стояла слишком близко, замерев от ужаса, держа велосипед за руль, и смотрела на меня огромными глазами. Бакс, падлюка бестолковая, где-то скакал, радуясь свободе. Ну пусть скачет, сейчас он лишний.

— Не дёргайся, фраер, — сказал третий спокойно, и шагнул к ней.

Я рванул. Но расстояние было слишком большим, а тело ещё не слушалось идеально. Он успел.

Он схватил её за волосы, рванул на себя, и в ту же секунду в его руке блеснула заточка — длинная, остро заточенная, та, что делают из напильника в зоне. Он приставил её к её горлу.

— Стоять, сказал.

Полина замерла. Только глаза — огромные, синие, полные ужаса — смотрели на меня.

— Не делай глупостей, отпусти её, — мой голос звучал глухо и сипло.

— Стоять, я сказал! — лезвие вжалось в шею Полины, и тонкая полоска крови потекла по бледной коже.

Я свистнул. Не знаю, зачем, но резко, громко и мой свист разнёсся по округе, как звук хлыста в полной тишине.

Ублюдок, который держал Полину недоумённо приподнял брови и оглянулся. В эту секунду послышался оглушительный, захлёбывающийся лай. Бакс, ты идиот! Ну кто же предупреждает о нападении?!

Бакс увидел, что его хозяйку кто-то держит, и он летел на всех парах, спотыкаясь на своих трёх лапах, падая, зарываясь мордой в землю вставая и снова летя. На его морде был написано ужас и звериная злоба.

Я внимательно следил за тем, как он приближается, периферийным зрением отслеживая Полину и ублюдка. Вот Бакс уже взлетает в прыжке, но толчка одной лапы явно не хватает для такого броска, он сдаёт обороты, и тут нога ублюдка, обутая в тяжёлый ботинок, врезается в грудину пса, и тот с воем отлетает на несколько метров.

Мне этой секунды хватило, бросок, хватаю его за запястье, выворачивая. Хруст на этот раз получился особо смачный и громкий, прям услада для моих ушей. Спустя секунду округу огласил душераздирающий вопль, наполненный болью.

Одно движение, снова хруст, рука ломается и заточка падает на землю. Жалко что не вместе с рукой, но это дело поправимое.

— Смотри на меня, — сказал я, поднимая его, как котёнка, за шкирку на ноги. — Смотри, мразь.

Он смотрел. В его глазах плескался такой дикий ужас, что я почти наслаждался.

— Что вы со мной сделали? Кто вы? Меня заказали? Кто я? — спрашивал я, сжимая пальцы.

— Не... не знаю... — прохрипел он, болтая ногами. — Я ничего не знаю, правда. Ты… Ты вышел откуда-то из кустов, неделю назад, обдолбанный весь, шатаешься. Грех было не воспользоваться…

— Дальше!

— Да ничего мы не делали! — он уже почти рыдал, размазывая сопли по хлебалу. — Так, по голове разок вдарили, да и то не сильно! Ты и упал! Но ты и так не жилец был! — уже визжал он фальцетом.

Он утёр нос рукой и сверкнул часами. Дорогими. Непростыми. Вряд ли такие мог себе позволить эта гнида.

«У него колы были...»

Я перехватил запястье, поднёс к его лицу его руку:

— Эти котлы на мне были?

— Что? А…. Н-нет… не эти, эти мои, отвечаю, брат!

Я ажно поперхнулся. Брат. Брат???

Рывок. Хруст суставов зазвучал музыкально, когда второе запястье сложилось пополам. Он зашёлся в визге, я тряханул его руку и часы упали в мою ладонь. Тяжёлые. Дорогие. С наградной гравировкой на обороте.

Я перевернул их к уцелевшему фонарю.

«Волку. Другу. Товарищу. Брату».

Мир качнулся.

Удар. Яркий свет софитов, ровная шеренга за мое спиной, генерал жмёт руку, вкладывает в ладонь коробочку. Рядом свои. Улыбаются. Хлопают по плечу. Голоса: «Волк, красава!»

Волк. Моё прозвище. Моё. Моё!

Кадр рвётся, как киноплёнка и снова темнота. Треск автоматной очереди. Крики. Песок в зубах, чья-то рука тащит за бронежилет, орёт: «Волк, вставай, сука! Медика!»

Сознание шарахнуло градом картинок, каждая бьёт по черепу изнутри. Горящая техника. Чьё-то лицо в крови, но живое, смеётся. Рукопожатие у трапа самолёта. Женщина в белом халате, протягивает бумажку: «Дмитрий, вы свободны». Дмитрий. Моё имя.

Дмитрий Волков.

Волк.

Я мотнул головой, разрывая вязкую пелену. Часы сжаты в кулаке так, что корпус врезается в ладонь. Ублюдок валяется у ног, скулит, баюкает сломанные руки.

А Полина...

Полина сидит на корточках у обочины, в кустах, обеими руками прижимает к себе Бакса и плачет. Громко, навзрыд, не стесняясь. Пёс лежит на боку, тяжело дышит, из пасти тянется тонкая ниточка крови.

Глава 17

Охн