Бомж с обложки FORBES. Опасная находка

Глава 9

Сознание возвращалось медленно, словно делало одолжение, нехотя.

Первое, что я почувствовал — боль. Она была везде. В голове — глухой, пульсирующий гул. В боку — острая, дёргающая, каждый вдох отдавался стрельбой под рёбрами. В руках — саднящая, будто содрал кожу до мяса.

Внутри будто высохшая. Раскалённая на солнце пустая гулкая труба. Жгло, пекло, саднило и сводило желудок. Кажется, он сложился, как гармошка.

Второе — запах. Какой-то странный, незнакомый. Лекарства, пыль, собака... и что-то ещё. Бульон? Куриный бульон?

Я открыл глаза.

Потолок. Белый, облупившийся, с желтоватым разводом в углу. Не мой потолок. Вообще незнакомый. А мой какой?

Я повернул голову — медленно, чтобы не взорвать себе мозги окончательно. Комната. Маленькая. Очень. У стены — диван, на котором я лежу. Рядом — тумбочка, на ней пузырьки, бинты, какая-то миска. Дальше — письменный стол с маленьким допотопным монитором, заваленный одеждой, стеллаж с папками и бумагами. Шкаф, втиснутый в угол.

Тесно. Бедно. Но не камера.

В камерах не бывает книжных полок и компьютеров.

Я попытался сесть. Организм взбунтовался — застонал, заскрипел, но подчинился. Я сел, свесив ноги с дивана, и понял, что на мне только трусы. Чистые. Дорогие — это я почему-то знал, хотя больше меня ничего с этими трусами не связывало.

Бок заклеен. Кто-то поработал профессионально — ровные полоски пластыря, аккуратная повязка. Не больница — там по-другому клеят. Не тюрьма — там вообще не клеят.

Где я, чёрт возьми?

Я встал. Ноги подкосились, пришлось ухватиться за стену. Постоял, пережидая головокружение. В глазах потемнело, потом прояснилось.

Нормально. Бывало хуже.

Сделал шаг. Ещё один. Тело слушалось плохо, но слушалось.

Выйти надо. Осмотреться. И в туалет — нестерпимо.

Я двинулся к проёму в стене — там, где, видимо, выход. Коридорчик узкий, как в купе поезда. Справа — дверь. Фанерная, дешёвая, с облупившейся краской. Судя по расположению — туалет.

Я шагнул к двери, потянулся к ручке...

И наступил на что-то живое, мягкое и тёплое.

— Ах ты ж! — рявкнул я, когда это «что-то» взорвалось диким рёвом.

Из-под ног вылетело лохматое чудовище размером с небольшого медведя и с воплем, от которого заложило уши, вцепилось зубами мне в щиколотку.

— Сука! — заорал я, дёргая ногой. Пёс не отпускал, рычал и тряс башкой, явно намереваясь оторвать мне ногу по колено.

Я зашатался, пытаясь удержать равновесие. Свободной ногой попробовал отпихнуть тварь — бесполезно. Пёс висел мёртвым грузом и рычал так, что стены дрожали.

— Отвали, зараза! — заорал я, хватаясь за единственную опору — ту самую фанерную дверь.

Дверь не выдержала.

С оглушительным треском она оторвалась от петель и рухнула мне под ноги вместе с куском косяка. Я полетел назад,

Я полетел назад, понимая, что сейчас встречусь затылком с чем-то твёрдым, и в голове мелькнула странная, отстранённая мысль: «Ну вот, теперь ещё и сотрясение добавится к общему букету».

Но падать было некуда.

Спина врезалась во что-то твёрдое и острое через полсекунды. Край кухонного стола — я даже успел заметить его краем глаза — впился в поясницу, заставив меня взвыть от новой вспышки боли. Посуда жалобно звякнула где-то рядом.

Я замер в этом немыслимом положении: одна нога в зубах у пса, вторая подогнута, спина переломлена о край стола, в руках — оторванная дверь, которую я машинально продолжал сжимать, как щит.

Пёс, видимо, решил, что это идеальный момент для перегруппировки, и зарычал с новыми силами.

В этот момент из проёма, где раньше была дверь в ванную, вылетело нечто.

Мокрое, лохматое, в пижаме с зайчиками и с дикими глазами.

— А-а-а-а! — заорало это нечто, хватаясь за голову.

Голова, судя по звуку, встретилась с краном. Металлически звякнуло, я точно слышал.

— Ах ты ж! — заверещало нечто, выскакивая в коридор и с разбегу со всей дури толкая меня в грудь.

Толчок оказался неожиданно сильным для такой мелкой. Я качнулся, но стол сзади не дал упасть — только сильнее впился в поясницу. Пёс на ноге зарычал громче, явно одобряя действия хозяйки.

Девушка — а это была явно хозяйка всего этого безобразия — споткнулась о ту самую тварь, которая всё ещё терзала мою щиколотку, и полетела вперёд, прямо на меня.

Я успел подумать только одно: «Ну всё, сейчас мы все грохнемся, и этот цирк закончится переломанными шеями».

Но руки сработали быстрее мозга.

Я выпустил дверь, рванулся вперёд, поймал её за талию, рванул к себе и прижал к груди.

Мокрую. Дрожащую. Лёгкую, как пушинку.

Спина при этом снова встретилась со столом, но я уже не обратил внимания.

Пёс наконец разжал зубы и уселся рядом, с чувством выполненного долга глядя на нас обоих.

А она замерла в моих руках.

Маленькая, хрупкая, в мокрой пижаме с зайчиками. Волосы мокрыми прядями прилипли к лицу, глаза — огромные, голубые, в пол-лица — смотрели на меня с ужасом, удивлением и чем-то ещё, чему я не мог подобрать названия.

Вода из сорванного крана продолжала хлестать в стену ванной.

Пёс довольно поскуливал.

Я стоял, прижатый спиной к кухонному столу, прижимая к груди незнакомую девушку, и пытался понять, какого чёрта я вообще здесь делаю.

— Ты кто? — спросил я хрипло.

Она открыла рот. Закрыла. Снова открыла.

А потом выдала:

— Я кто?? Это тыкто, ёлки-палки?! Это моя квартира! Это моя ванна! Это моя дверь, которую ты сломал! И это моя собака, и ты её обидел!

—Я никого не обижал! — рявкнул я, ошалев от такого напора и посмотрел вниз.

Пёс, лохматый, счастливый — сидел у моих ног и улыбался во всю пасть. На моей щиколотке красовалась свежая ссадина от его зубов.

— Это он меня укусил, вообще-то!

— Значит, было за что! — огрызнулась пигалица, всё ещё вися в моих объятиях.

— Да за что?! За то, что я посс… В туалет захотел??

— Какой туалет?? Там Я, вообще-то, сплю! — взревела пигалица, расстреливая меня глазами.

— В туалете??? — пиздец, товарищи, я, может, ещё в коме и мне это бредится??

— А где мне спать, если на диване лежишь ты?!

Я моргнул.

Так.

Медленно.

— Я... лежу на диване?

— Да! — она ткнула пальцем мне в грудь. — Ты! Уже четвёртый день! Лежишь! На моём диване! То ли умираешь, то ли выздоравливаешь, нам с дядь Борей неизвестно!

— С дядь Борей? — тупо переспросил я, сильно надеясь, что я всё ещё без сознания.

— Да! С ветеринаром!

— С ветеринаром?? Так у тебя собака, что ли, больная? — я скосил глаза на псину, сидящую на полу и радостно за нами наблюдающую.

— Моя с-собак-ка з-здоров-ва, — процедила мелкая сквозь зубы, — в отличие от некоторых тут больных и ненормальных.

Это она мне??

— Это кто больной? Я больной?

— Ну не я же! — она лягнула меня по лодыжке, пытаясь вырваться из моих рук, но я почему-то сжал их покрепче. — Отпусти меня, мы сейчас соседей зальём! Она снова, довольно ощутимо, пнула меня по ногу, и я поставил её на место.

Я-то думал, у меня шум в ушах, а это, по ходу, в ванной комнате водопадом хлестала вода.

— Я здоров, как бык! — бодро заявил я, поставил ненормальную на место и в доказательство своих слов резко выпрямился, встал на обе ноги и даже развёл руками...

Последнее, что я успел отразить своим мозжечком, так это заливистый собачий лай, прежде, чем я рухнул на пол, как шпала.

Глава 10

В это раз сознание врывалось в мою болящую бедную голову с пинками: «Вставай! Приходи в себя! Надо! Срочно! АЛ-Л-Л-ЛЬЯА-А-А-АРМ!!!»

Я сделал усилие, цепляясь за реальность. Так, а что у нас из реального? Ощущения…

Мокро. Мокро, холодно, рука затекла и онемела, противно покалывая в кончиках пальцев, нога одна чугунная, вторая вообще пока не понял — где… Шея.. свёрнута, что ли?

Голоса…

— .. Ля, чем ты его так ушатала, девочка?

— Дядь Борь! Да не трогала я его, он сам… визг и ор… И вода как хлынет… голова... а потом… Ну и он и упал!

— М-да. А я думал, ты решила сделать то, что не удалось другим.

«О, а вот это уже интересно… — мысль молнией пронзила мою голову. — Кажется, начинает что-то вырисовываться. Ну, суки». Я напрягся и прислушался сквозь шум в ушах.

— Это что же??

— Добить. Ну раз сам..

— Да сам он, я не причём!

Сам. Сам??? Так это я сам себя так отмудохал, что ни рук ни ног не чую?! Кто ты, девочка Оля?

Я сделал попытку резко вскочить, напугать их, застать врасплох. Ведь явно же эта парочка не ожидает, что я сейчас их буду бить. И жёстко допрашивать.

Я дёрнулся, намереваясь вскочить в прыжке, как пружина, и…

...и ничего не произошло.

Серьёзно. Я даже не сдвинулся с места.

Тело просто проигнорировало команду. Вообще. Как будто я послал сигнал, а меня послали в ответ. Абонент не доступен.

Я напрягся сильнее. Мышцы жалобно пискнули, я почти услышал этот писк, и слегка подрагивали, но вставать категорически отказывались.

— Ты чего там дёргаешься? — раздалось откуда-то сбоку.

Я скосил глаза. Сухой мужичок в возрасте, явно пьющий, сидел на корточках рядом и смотрел на меня с выражением глубокого профессионального интереса.

— Ничего, — прохрипел я, пытаясь сделать вид, что просто разминаюсь. — Зарядка.

— Зарядка, — повторил он скептически. — Лежа на полу, мокрый, после четырёх дней комы. И как? Помогает? Новая методика?

— Самая лучшая, — выдавил я, делая ещё одну отчаянную попытку приподняться хотя бы на локтях.

Локти подогнулись, и я снова шмякнулся лицом в мокрый пол.

— Ой, — сказал дядь Боря.

— Не ой, а помогите встать, — простонал я в линолеум.

— А может, не надо? — философски заметил он. — Полежишь ещё, подумаешь о жизни. Полезно иногда. А ты ходячий — проблемный. Квартиру вон девочке разнёс.

— Мне полезно будет, когда я до туалета дойду, — рявкнул я в пол.

Ну мне показалось, может, что я рявкнул, а мужичок точно хмыкнул в ответ на это. Я что? Мяукнул, что ли?

— Что смешного? — я с трудом повернул голову на бок и уставился одним глазом на мужичка.

— Если бы мы были у тебя, я бы тебе порекомендовал сходить в туалет прям тут, не вставая, так сказать, с места. Но мы в гостях у девочки. Так что…

Он выпрямился, подхватил меня подмышки и с недюжинной силой, рывком, поднял меня в горизонтальное положение.

Я ухватился за его руку и, с третьей попытки, всё-таки удержал вертикальное положение. Мир качнулся, поплыл, но устоял.

— Стоишь? — уточнил, по всей видимости, дядь Боря.

— Стою, — выдохнул я.

— Идти сможешь?

Я посмотрел на дверь ванной. От неё остались только жалкие обломки под ногами и зияющий проём, из которого всё ещё капало.

— А туда зачем? — кивнул я.

— А ты куда хотел?

Я задумался. А действительно, куда я хотел? Я же собирался их бить. Жёстко допрашивать. А они... А где, кстати, обладательница женского голоса?

Едва удерживая равновесие, я повернул голову и увидел её...

Она стояла в проёме кухни, вжавшись плечом в косяк, обхватив себя руками и смотрела на меня так, будто я привидение. Маленькая, хрупкая, почти невесомая. Светлые волосы мокрыми прядями падали на плечи и, кажется, светились сами по себе в полумраке этого крошечного помещения.

А глаза...

Огромные, голубые, распахнутые настежь. В них плескалось что-то такое, от чего у меня внутри кольнуло. Жалость? Сочувствие? Страх за меня? Она смотрела так, будто я — самое дорогое, что у неё есть, и она боится, что я сейчас рассыплюсь.

Губы приоткрыты, пухлые, дрожащие.

Красивая.

Совершенно, до одури красивая, хотя и мокрая, и лохматая, и в этом дурацком растянутом... чём-то? А что на ней?

Я мотнул головой, и внутри что-то ёкнуло. Что-то древнее, глубинное, что не спрашивает разрешения и не зависит от памяти. Моё тело отреагировало раньше, чем мозг сообразил, что происходит. Мои боксеры спереди стали натягиваться, как в замедленной съёмке: медленно, но неотвратимо.

Цепко держащий меня мужчинка вдруг подобрался, рывком развернул меня в сторону дыры в стене и буквально впихнул меня туда, одним пинком.

Там он практически уронил меня на унитаз, на который я с трудом даже поместился! Это что, карцер??

— Дядь Боря! — взревел я, чуть не падая со своего трона, хотя зря боялся — упасть с него было не-ре-аль-но. Просто тупо некуда. По обеим сторонам от унитаза было не больше десяти сантиметров расстояния.

— Полина, детка, будь добра — сгоняй до ларька на углу, купи минеральной воды, на вот денег, — держа меня одной рукой, второй он покопался в кармане брюк, выудил видавшую виды сотенную, вручил в руки девушке и добавил: — и Бакса с собой забери! — и выпихнул её из бывшего дверного проёма.

«Полина, значит», — сделал я себе отметку на память.

— Но дядь Боря… — начала она и была тут же перебита резким окриком:

— Сходи, я сказал!

Буквально через две секунды хлопнула входная дверь, и он повернулся ко мне.

— Значит, слушай сюда, сынок. У нас ровно две минуты, ларек тут действительно на углу. Тронешь её хоть пальцем — я тебя собственными руками кастрирую, понял? — процедил он, склонясь надо мной, гордо сидящем на унитазе. — И никакой я тебе не дядя Боря! Для тебя я — Борис Михалыч, понял? Повтори!

Я ахреневал с каждой секундой всё больше и больше. Да что бы со мной? Да так?? Да он бессмертный, что ли????

Я молчал, и он дёрнул меня за руку.

— Ауч! Больно же! Да понял я, да нахрен она мне вообще упало-то?

— Ну раз не упала, то урони свою палатку, хрен моржовый!

— Да я… — начал я, и осёкся — хлопнула входная дверь.

— Писай, писай сынок, — ласково пропел Борис Михалыч и вышел из карцера, встав в дыре спиной ко мне.

А хы ж, сучёных какой. Ну и на этом спасибо.

Я выдохнул, встал, аккуратно, чтобы не доломать стены, развернулся и облегчился. Дальше что?

Я аккуратно покашлял ему над макушкой, и он обернулся. Меня снова мутило и шатало, и я уцепился за кусок оставшейся стены.

— Пошли, — скомандовал Борис Михалыч и обнял меня, довольно крепко, надо сказать, для его сухонького телосложения.

Вдвоём мы дошли до дивана, а чего там идти-то было — пять шагов, и он осторожно усадил меня на него. Потом приподнял мою руку и куда-то уставился мне в бок. Я уставился туда тоже.

Глава 11

Повязка была мокрая. Красная. И, кажется, прямо на глазах стремительно становилась всё краснее и мокрее.

— Ложись, — коротко приказал он.

Я лёг. Без споров, без вопросов, без геройства. Потому что стоять уже не мог, а сидеть — только чудом. Организм исчерпал лимит вертикального положения на сегодня.

Борис Михалыч работал быстро и молча. Отклеил старую повязку, осмотрел рану, хмыкнул, достал из своего чемоданчика какие-то пузырьки, бинты, начал колдовать.

Я молчал и терпел.

Бок горел, дёргался и пульсировал в такт сердцебиению. Когда он прижигал края раны чем-то жгучим, я стиснул зубы и уставился в потолок. Тот самый, с жёлтым разводом в углу. Интересно, откуда там развод? Крыша течёт? Или соседи залили? Или…

Затем он быстро и профессионально обработал мою потерзанную ненормальной псиной ногу, щедро ливанув на рану перекиси водорода, и перебинтовал её.

— Готово, — сказал он, накладывая последнюю полоску пластыря. — Жить будешь. Наверное. Полежи пока. Минут двадцать. Если кровь снова пойдёт — будем думать дальше.

Я моргнул, досматривая остатки искр в глазах.

Он выпрямился, отряхнул руки и повернулся к Полине. Она стояла напротив меня, в ногах, и смотрела на нас обоих с одинаковым выражением тревоги.

— Воды принесла? — спросил Борис Михалыч.

— Ага, — она протянула бутылку.

Он взял, открутил крышку, сунул мне в руку:

— Пей. Маленькими глотками. Не залпом, я сказал!

Я послушно сделал глоток. Вода была холодная, живая, и, кажется, единственное, что сейчас держало меня в этом мире.

Борис Михалыч стоял надо мной, расплывшийся в мареве, скрестив руки на груди, и смотрел сверху вниз. Полина притулилась рядом, теребя край своего дурацкого свитера.

Я сделал ещё глоток. Потом ещё. Потом оторвал бутылку от губ и посмотрел на четверых людей, стоявших прямо напротив меня. Моргнул, людей стало в два раза меньше.

— Вы кто? — спросил я хрипло.

Борис Михалыч усмехнулся уголком рта, без улыбки.

— Ты сам-то кто, любезный? — ответил он вопросом на вопрос.

Я открыл рот.

И замер.

Кто?

Я?

А кто я?

Я — это... я. Мужчина.

А точнее?

Имя? Нет.

Возраст? Чувствую, что не двадцать. И не пятьдесят. Где-то посередине. Тридцать пять? Сорок?

Откуда я? Нет.

Кем работаю? Тоже нет.

Есть ли у меня семья? Жена? Дети? Мама? Друзья?

Ничего.

Пустота.

Абсолютная, звенящая, гулкая пустота.

Я так и лежал с открытым ртом, глядя на них двоих, и чувствовал, как внутри нарастает злость. Кто я, чёрт возьми? Почему я ничего не помню? Как можно не помнить себя?

— Ну? — поторопил Борис Михалыч. — Мы слушаем.

Я закрыл рот. Сглотнул. Снова открыл.

— Я... — голос сел. Пришлось прочищать горло. — Я... не знаю.

— В смысле — не знаешь? — он приподнял бровь.

— В прямом. Не знаю. Я... — я перевёл взгляд на Полину. Она смотрела на меня с такой болью в глазах, будто это у неё память отшибло. — Я не помню. Вообще ничего. Имени не помню. Откуда я — не помню. Кто я — не помню. Всё пусто.

Борис Михалыч посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. Потом перевёл его на Полину. Потом снова на меня.

— Анекдот, — сказал он без тени улыбки. — Девка подбирает мужика в кустах, тащит домой, выхаживает четвёртые сутки, а он не помнит даже, как его зовут.

— Четвёртые сутки? — ахренел я сказочно, надо сказать, на это заявление.

Борис Михалыч только молча кивнул в ответ.

Я перевёл взгляд на Полину, та тоже, кивком головы, молча подтвердила.

Я задумался.

— А число какое сегодня?

Ответ не привнёс никакой конкретики.

— Год какой, помнишь? — Борис Михалыч вдруг задал вопрос, я наморщил лоб и ответил. — Правильно. Но ясности это не привносит.

— А-а-а… А вы новости не смотрели? Может, — я облизнул пересохшие губы, — меня ищут?

— Ну может и ищут, — пожал он плечами, — но нам это неведомо.

— Почему? Телевизор же смотрите? — я обвёл глазами помещение… телевизора не наблюдалось. — Ну интернет же есть?

— И телевизор смотрим, и интернетом пользоваться умеем, и вообще — не лаптем щи хлебаем и не лопухами задницы подтираем. Да только это всё бесполезно. Не местный ты.

Я, может, и потерял память, но на идиота точно не тяну.

— В каком смысле не местный? — процедил, сдерживая желание встать и набить морду этому старикану. — С Луны, что ли?

— С Луны или нет — не знаю, — отрезал он в ответ не менее резко, — но не с Берёзовки точно!

Берёзовка… Я морщил лоб, морщился весь сам, морщил свою память, но мне это слово ничего не сказало.

— Берёзовка?

— Берёзовка. Она маленькая. Тут, считай, все друг друга если не знают, то видели точно. А ты особа колоритная. Уж я-то тебя бы точно знал, хоть и шапочно.

— А вы кто?

— Я-то? — он улыбнулся, счастливо, можно сказать, расправил плечи и чуть задрал подбородок.

Я уже приготовился к какому угодно ответу, но то, что он сказал, снова повергло меня в шок:

— Я — ветеринар!

Мои брови поползли на лоб, я даже приподнялся, на что тут же получил грозный окрик на два голоса:

— Лежать!

Я плюхнулся обратно и, судя по синхронно повернувшимся головам Бориса Михалыча и девушки, лёг не один я. Я скосил глаза — сбоку от дивана лежала собака, и таращила на них обоих глаза.

Понятно.

— Не понял…

— А чего тут понимать? Ты же животное, так что — в половине случаев штопал бы тебя я.

— Я… Животное?!

— Бешеное, я бы добавил, на тебе шрамов, как на Барбоске блох.

Зашибись… я кто? Я … БОМЖ??

— Ну я бы так не сказал, — задумчиво протянул ветеринар.

Я что, вслух это сказал?

— Почему?

— Ну… — он почесал затылок, — … Поля нашла тебя в кустах, грязного, избитого, но на бомжа ты не похож. Уж больно профессионально тебя били. Да и траванули тебя грамотно.

— Траванули? Профессионально избили? — я вообще не понимал, кто я такой, что ко мне такое пристальное внимание было уделено… Интерес-с-сна...

— Так может… Может я бомж, просто стал случайным свидетелем чего-то? Грязный… Под кустами… Не в себе… Мож технаря хапнул?

— Точно не технарь, там симптомы другие. И точно не бомж! — отрезал Михалыч. — Бомжи такое не носят, энто я тебе, голуба, говорю, как краевед! — Михалыч поднял указательный палец и ткнул им в потолок.

— Так а что, в чём дело-то? Чего не носят? Я был одет, всё же? — я еле ворочал языком, мне дико хотелось спать и пить. Пить даже больше. Нет, спать, только сначала попить.

— Ну… Ты голодранец — это точно могу сказать.

Час от часу не легче.

— Это ещё почему?

— Так на тебе, окромя трусов и, — тут он поднял указательный палец, — с трусами как раз заковыка и вышла, ничего больше и не было. Грязный, как боров, избитый, весь в крови.

— Какая ещё, нахрен, ковыка?! — уже рычал я, срывая и так отсутствующий голос.

— Да недешёвое бельишко-то у тебя.

Я афигевше перевёл взгляд на свои трусы… Ну… Не семейники. Да. А что дальше? И тут меня осенило!

Глава 12

— А что-то не сходится у вас, уважаемые, — я снова начал приподниматься, и ветеринар пригвоздил меня к дивану своей обманчиво сухонькой рукой.

И откуда у такого тщедушного дедули, явно пьющего, такая силища в руках? Я же должен его был размазать одной левой! Почему? Не знаю, но я так чувствую!

— Я не знаю, чего там у тебя не сходится, но если ты будешь так прыгать — вот шов у тебя точно разойдётся! Лежи, сказал! Что там у тебя не сходится, болезный?

— Так если я был грязный, как свинья..

— Как боров, — перебил меня он.

— Да похрену! Грязный и весь в крови, вы говорите, так? — ветеринар и Полина переглянулись между собой, потом уставились на меня, как на идиота, и кивнули. — Так трусы-то на мне чистые! Девственно!

И если Борис Михалыч явно не отдуплял, о чём я говорю, то вот девчонка стала стремительно краснеть.

Я смотрел на это превращение с искренним любопытством. Вот только что была бледная, как стена, с синяками под глазами и трясущимися губами. А теперь — бац! — и щёки заполыхали таким румянцем, что хоть прикуривай.

Борис Михалыч перевёл взгляд с меня на неё. Потом снова на меня. Потом снова на неё. Потом уставился на мои трусы.

Я тоже уставился на свои трусы.

Трусы как трусы. Чистые. Сухие. Дорогие, да. Наверное. Но чистые.

— А-а-а, — протянул Борис Михалыч с таким выражением, будто только что защитил докторскую диссертацию на тему «Почему у мужика в кустах чистое бельё». — Вот оно что.

Полина, судя по всему, готова была провалиться сквозь пол, сквозь фундамент и дальше, до самого центра Земли.

— Я... ну... там... — залепетала она, теребя край свитера так, будто хотела оторвать его и съесть. — Он же был грязный... весь в крови... и я... ну... не могла же я его в таком... и вообще... денег нет на новые... а Бакса стираю... ну и...

— Полина, — перебил Борис Михалыч тоном, каким говорят «заткнись, ты роешь себе яму». — Я всё понял. Всё. Можешь не продолжать.

Она заткнулась. Но краснеть не перестала. Наоборот, кажется, добавила ещё пару оттенков.

Борис Михалыч крякнул, зачем-то почесал затылок, потом поднял указательный палец и изрёк:

— Так. Я вспомнил. Мне срочно надо. Хомячка заштопать.

— Какого хомячка? — удивилась Полина.

— Который... ну... там... у соседей. Очень срочно. Прям бегом.

— Дядь Борь, у нас в доме нет хомячков, — сказала Полина с подозрением.

— Значит, у соседей с улицы! — отрезал он, нашаривая свой чемоданчик. — Я пошёл.

Он уже был в дверях, когда обернулся и в упор посмотрел на меня. Взгляд у него был такой, что я невольно подобрался. Хотя куда уж подобраннее — я и так лежал пластом, как бревно.

— Все рекомендации я дал, — сказал он медленно, с нажимом. — Да, сынок?

Я тупо моргнул. Какие рекомендации? Он что-то говорил? Про воду? Про лежать? Или про что-то ещё? А! Да, дал. Предельно ясно дал. Это кастрирует — пикнуть не успеешь.

— Да, — кивнул я.

— Услышал меня?

— Услышал, — снова кивнул я.

Он хмыкнул, бросил странный взгляд на Полину, которая готова была испепелить его этим взглядом, и вышел, насвистывая какую-то старую мелодию.

Дверь хлопнула.

Мы остались одни.

Ну, втроём — Бакс посапывал в ногах, дрыгая лапой во сне.

Полина стояла у стены и смотрела куда угодно, только не на меня. Потолок, пол, стена, Бакс, снова потолок — всё было интереснее, чем я.