Пышная неприятность для дракона

Лоес Моррен

Пышная неприятность для дракона

Глава 1

В тот день, когда я впервые увидела голого мужчину в графском подземелье, утро началось с протекающего потолка. Вода капала прямо в серебряную супницу, которую покойная графиня использовала для торжественных обедов, а я — для чрезвычайных обстоятельств. Судя по частоте звона, обстоятельства собирались наполниться до краёв ещё до завтрака.

Я стояла под лестницей в ночной сорочке, накинутом поверх платье и одном чулке, потому что второй стянул гусь. Птица сидела на нижней ступеньке, зажав моё имущество в клюве, и смотрела с таким выражением, будто имела на него наследственные права. Из северной галереи доносились удары: садовник Берн уже приступил к выбиванию ковров.

— Марта! — прокричали сверху. — Почему в моём доме грохочут с рассвета? Я только лёг!

Я подняла голову к балкону, где появился граф Северин Валькрофт в чёрном халате. Его светлые волосы были безупречно уложены даже после ночи, проведённой, по собственному выражению, в тяжких размышлениях. Пахло от тяжких размышлений дорогим вином и чужими духами.

— Потому что с полудня обещают дождь, ваша светлость. Если хотите спать под пыльным ковром, я распоряжусь принести его в спальню. Заодно наконец выясним, чем именно у вас забита голова.

Граф, не дождавшись повиновения, отступил от балюстрады, и через несколько мгновений наверху хлопнула дверь. С потолка посыпалась штукатурка, угодившая в супницу вместе с водой. Я посмотрела на белые хлопья, вспомнила недавнее распоряжение хозяина сократить расходы на молоко и решила, что у нас почти получилась каша.

Замок Валькрофт стоял на скале уже четыреста лет, и последние семь из них держался преимущественно на моём раздражении. По ведомости я числилась старшей служанкой, получала как младшая, а работала так, словно выиграла всё здание в карты и не сумела вовремя проиграть обратно. В мои обязанности входило заботиться о припасах, следить за прислугой и не давать хозяину окончательно разориться, пока он воображал себя существом выше земных нужд.

На кухне меня встретила Тильда с половником в руке и выражением женщины, которой уже довелось узнать слишком многое. На столе остывал противень с булочками, возле печи дремал мальчишка-посудомой, а кот сидел в пустой корзине из-под рыбы. Рыбы не было, что давало мне основания сомневаться в его невиновности.

— Повар пропал, — сообщила Тильда. — С вечера никто не видел. На постели только записка осталась.

Я забрала протянутый листок и развернула его над столом. Наш повар Освальд писал крупно, с нажимом, словно даже бумагу пытался нашинковать. В записке сообщалось, что он уехал к сестре спасать её честь, и отдельно подчёркивалось, что дело не терпит отлагательства.

— У него сестра шестидесяти лет, — напомнила я. — Её честь пережила трёх мужей и пожар на мельнице. Что с ней стряслось на этот раз?

Тильда оглянулась на мальчишку и придвинулась ближе. Я отломила край горячей булочки, раздумывая, сколько времени займёт спасение. Сестра у него отличалась завидной выносливостью, так что обед предстояло готовить самим.

Когда из столовой позвонили, я как раз затягивала пояс передника. На моей талии узел держался добросовестно, зато выше платье каждый день испытывало веру портнихи в прочность ниток. Я поправила лиф, взяла поднос и пошла кормить существо, которое утверждало, что не нуждается в человеческой пище, но неизменно требовало горячие тосты.

Северин сидел во главе длинного стола, облачённый в бордовый камзол. На белой скатерти возле его локтя лежали кожаные перчатки, письма и две тонкие серебряные накладки для клыков. Настоящие он берег, а эти надевал на охоту, когда хотелось выглядеть особенно внушительно перед впечатлительными гостями.

— Ваша светлость, клыки со стола уберите. Здесь едят. Для ваших принадлежностей есть шкатулка, и я не собираюсь опять вылавливать их из варенья.

Граф взял накладки двумя пальцами и опустил в карман с таким видом, будто это я нарушила приличия. Я невозмутимо расставляла посуду. По утрам Северин плохо владел лицом, зато превосходно владел искусством смотреть свысока даже на человека с кофейником.

— Ваш язык когда-нибудь вас погубит, Марта. Поразительно, что за двадцать девять лет никто не счёл нужным его укоротить. Возможно, мне следует исправить это упущение.

— Один пытался, когда звал замуж. Теперь женат на вдове трактирщика, и она не разрешает ему говорить за столом. Я бы сказала, справедливость восторжествовала.

Я поставила перед ним тосты, яйцо всмятку и маленький фарфоровый кувшин с кровью. За поставку отвечал городской цирюльник, имевший лицензию и возмутительно красивый почерк в счетах. Чья именно кровь попадала к графу, я не выясняла, но требовала печать лекарской палаты и чистую посуду.

— На ужин у нас будет селёдка, — предупредила я. Освальд изволил уехать по семейным обстоятельствам, а мясо по вашим приказам почему-то исчезает быстрее, чем я успеваю его засолить. Я как раз хотела поговорить о расходах.

— Расходами занимается Гаспар. Для того я и держу управляющего. Вам достаточно следить за порядком.

— Я и слежу. Поэтому знаю, что Тильде нечем заплатить лекарю, Берн латает сапоги верёвкой, а мне вы должны за четыре месяца. Зато вчера привезли новый камзол, в котором пуговицы стоят дороже нашего коровника.

— Это представительские расходы. Вы понятия не имеете, чего требует моё положение. Нельзя появляться при дворе в прошлогоднем бархате.

— Можно не появляться. При дворе переживут, а коровник следующую зиму может и не пережить. У него положение сложнее вашего: он хотя бы занят полезным делом.

Северин откинулся на спинку кресла и долго рассматривал меня поверх чашки. Я стояла спокойно, прижав к животу поднос. За годы службы я выучилась различать настоящую опасность и желание начальства, чтобы ему дали спокойно позавтракать.

— Однажды я всё-таки выпью вашу кровь, Марта.

— Захлебнётесь, ваша светлость. Во мне добра много, за один присест не управитесь. Придётся звать друзей и выписывать дополнительную посуду.

Он поперхнулся кофе, который пил следом за кровью, и закашлялся в салфетку. Я предусмотрительно отодвинула сахарницу. Не хватало ещё вычёрпывать из неё графское достоинство.

— Вы невозможная женщина. У вас нет ни почтительности, ни скромности. Когда-нибудь вы обнаружите, что терпение имеет предел.

— Моё уже обнаружило. В пятницу слугам нужны деньги, и я хочу получить подписанное распоряжение. Можете написать его на обороте счёта за пуговицы, бумагу сэкономим.

В столовую вошёл управляющий Гаспар, высокий сухой мужчина с лицом пережаренной воблы. Увидев меня, он остановился. Обычно присутствие прислуги мешало ему не больше, чем присутствие мебели.

В руках у него была узкая шкатулка из тёмного дерева. Я заметила на уголке свежую печать аптекаря и невольно посмотрела на графа. Северин едва заметно качнул головой, после чего Гаспар убрал шкатулку за спину с грацией мальчишки, прячущего украденную плюшку.

— По поводу поставки, ваша светлость, — начал он. — Нам желательно обсудить…

— Позже, — перебил граф. — Марта, оставьте нас. Счета передайте управляющему.

— Уже передавала. Они пропадают у него в кабинете с такой скоростью, что я подозреваю там вторую уборную. Но копии у меня имеются, и в пятницу я приду снова.

Я вышла, прикрыв дверь без хлопка, потому что ремонт петель оплачивался из тех же несчастных денег. В коридоре мне пришлось задержаться: на переднике распустился узел, и я завела руки за спину, чтобы затянуть его заново. Из столовой донёсся приглушённый голос Гаспара, и пальцы сами перестали двигаться.

— Она слишком много считает. Вчера спрашивала о мясе, сегодня о настойках. Если спустится…

Дальнейших слов я не разобрала: Северин что-то ответил тихо и резко. Потом скрипнуло кресло, и я поспешила отойти от двери. У передника оказался на удивление крепкий узел, а у меня — вполне законный повод направиться в кладовую.

До сих пор я считала Гаспара обыкновенным вором. Он завышал цену свечей, покупал дрянное мыло и имел привычку молча исчезать всякий раз, когда нужно было ответить на простой вопрос. Но вор, который боялся женщины с расходной книгой, мог оказаться куда интереснее, чем я предполагала.

В кладовой пахло сушёными яблоками, перцем и холодным камнем. Я отперла шкаф с ведомостями, села за маленький стол и раскрыла тетрадь, которую вела для себя. В официальной книге расходы выглядели благопристойно, а в моей имелись пятна муки, точные цифры и несколько слов, которые при дворе сочли бы чрезмерно выразительными.

За последние двенадцать дней из кухни унесли семь добрых кусков говядины. К ним прилагались хлеб, яйца и крепкий бульон, который Тильде велели оставлять вечером в медном котелке. По записи Гаспара всё это предназначалось караулу у северных ворот.

Я некоторое время разглядывала знакомую строчку, потом перевернула страницу. Северные ворота были заложены ещё три года назад, когда в проезде обрушился свод. Последним существом, нёсшим там караул, был барсук, и тот не подавал заявок на шесть куриных яиц ежедневно.

Следом шли настойка железницы, заживляющая мазь и дорогой состав, который лекарь прописывал после большой потери крови. На каждую покупку имелась подпись управляющего и короткая пометка: «Для нужд его светлости». Нужды его светлости, насколько я знала, предпочитали косметическое масло и средство от последствий излишнего гостеприимства.

— Тильда! — позвала я, выглянув из кладовой. — Принеси вечерние распоряжения Гаспара. И Пима захвати, если он ещё не продал душу коту за возможность поспать.

Они явились вместе, причём мальчишка заранее выглядел виноватым. Это было его обычное выражение, но сегодня к нему добавлялась надежда, что допрашивать станут кого-нибудь другого. Тильда положила на стол смятые записки, которые я велела сохранять после каждой выдачи продуктов.

— Ты куда бульон носил? — спросила я у Пима. — Только прежде чем вспоминать, подумай о пользе правды. Она заметно сокращает разговор.

— В малую переднюю, госпожа Марта. Там Гаспар забирал. Он говорил, дальше самому нельзя, потому что возле старой лестницы крысы.

— А обратно что приносил? Котелок пустой был или с остатками? И кто его мыл?

Пим ответил, что котелок всегда забирал управляющий, а утром возвращал уже чистым. Ложка была одна, большая, и однажды погнулась так, словно ею пытались отпереть дверь. Гаспар сказал, что на неё сели, но мальчишка не поверил: отпечатков подходящего места на серебре не осталось.

Я отпустила Пима и Тильду, но продолжить расследование не успела. Берн нашёл в кладовой прогрызенный мешок, одна из горничных разбила зеркало, а поставщик муки попытался объяснить недовес неблагоприятной фазой луны. Я велела поставить мешки обратно на телегу, после чего небесные светила немедленно вернули нам недостающие восемь фунтов.

Гаспар появился на кухне, когда я принимала муку заново. Он долго смотрел, как я записываю вес, затем попросил выдать ему два чистых полотенца. Просьба была самой обыкновенной, но ключ от бельевого шкафа он почему-то потребовал оставить у него.

— Зачем? — спросила я. — Простудитесь — Тильда выдаст ещё. Или у нас полотенца собираются сбежать, и вы намерены лично их охранять?

— Его светлость желает ограничить доступ к запасам. Слишком много исчезает. Вас это тоже касается, Марта.

Я положила перо на край тетради и посмотрела на него. Гаспар выдержал мой взгляд, но нижняя губа у него дрогнула, словно он пожалел, что выбрал именно такую формулировку. Возле печи перестала греметь посуда.

— Тогда начнём с ваших расписок, — сказала я. — Сегодня после ужина я буду ждать в кладовой. Объясните, куда у нас несут службу семь кусков говядины.

— Вы забываете своё место. Некоторые распоряжения хозяина не подлежат обсуждению. Советую помнить об этом ради собственного блага.

Он ушёл без полотенец, что я сочла несомненным хозяйственным успехом. Тильда посмотрела на меня, потом на дверь, но промолчала. Я снова взяла перо и обнаружила, что вывела в графе примечаний неприличное слово, не имевшее отношения к муке.

За ужином я съела две котлеты, чтобы мысли были крепче, и отложила третью под полотенце. На длинном кухонном столе уже стоял медный котелок с бульоном, рядом лежали хлеб и завёрнутый в бумагу кусок варёной говядины. Я незаметно посыпала край котелка мукой там, где за него обычно брались, и отправила Пима чистить подсвечники в другом конце кухни.

Когда Гаспар пришёл за едой, я возилась у печи с заслонкой. Он проверил свёрток, взял ложку и велел оставить посуду до утра немытой: якобы повар вернулся бы поздно и захотел поесть. Я напомнила, что для Освальда еды достаточно, и управляющий ушёл, не найдя нового объяснения старому вранью.

Я выждала немного, сняла передник, сунула в карман котлету с маленьким ножом для подрезания фитилей и переобулась в мягкие туфли. Коридоры к тому времени опустели, только внизу мерцал свет из караульной. Я миновала большую лестницу и свернула к малой передней, где Пим оставлял котелок. На тёмной дверной ручке белели следы муки, а дальше по стене тянулись знакомые потёртости на уровне плеча человека, несущего тяжёлый поднос.

Дверь вывела меня в галерею старого крыла. Здесь пахло остывшим камином и сыростью, но под стеной не было ни мышиного помёта, ни паутины. Кто-то старательно подметал проход, по которому нам запрещали ходить из заботы о здоровье.

За поворотом скрипнула подошва, и я успела юркнуть за тяжёлую портьеру. Ткань упёрлась мне в лицо запахом пыли и старых духов. Я втянула живот, мысленно попросила грудь проявить солидарность и замерла, когда совсем рядом остановились двое.

— До отъезда его светлость велел двойную дозу, — произнёс Гаспар. — Всё приготовлено? Нельзя, чтобы он снова начал буянить.

— Двойную не дам, — ответил незнакомый голос. — Он и так едва держится. Мне нужен живой, иначе можете сами объясняться с графом.

Я услышала негромкий металлический звон и узнала голос замкового лекаря Керна, приезжавшего обычно по четвергам. Сегодня была среда, и от этого простого обстоятельства у меня неприятно похолодела спина. Любовницам, насколько я знала, календарь медицинских посещений нарушали по более весёлым причинам.

— Тогда заберите хотя бы то, что обещали, — сказал управляющий. — Покупатель ждёт. И уберите следы, в прошлый раз она заметила пятна на белье.

Шаги удалились в сторону малой передней. Я стояла за портьерой, пока не перестала слышать скрип, и только потом осторожно выбралась. На камне у стены валялся кусочек тёмно-красного сургуча, а чуть дальше виднелась свежая мокрая полоса от поставленного на пол котелка.

Проход заканчивался глухой нишей с портретом давно умершего родственника Северина. Я знала этого красавца: каждую осень его приходилось снимать, чтобы протирать раму, и каждый раз он норовил упасть мне на голову. На портрете графский предок держал руку на рукояти меча, вторую положил на глобус и глядел так, словно собирался оплодотворить весь мир без предварительного знакомства.

Под рамой не было обычной ровной полоски пыли. Я провела пальцами по резьбе, нащупала выступ и нажала, приготовившись ловить ненавистного родственника. Вместо этого внутри стены щёлкнуло, и узкая часть обшивки отъехала в сторону.

Из щели потянуло холодом, лекарствами и чем-то ещё, от чего я машинально сжала ключи. За панелью уходила вниз крутая лестница, освещённая двумя тусклыми лампами. Я некоторое время смотрела на ступени и очень отчётливо понимала, что сейчас можно вернуться на кухню.

Там стоял чайник, кот наверняка занял моё кресло, а утром пришлось бы опять спорить о жалованье. За тайной дверью могло находиться что угодно, и ни один пункт моего договора не обязывал выяснять, почему граф кого-то тайком кормит и лечит. Потом снизу донёсся кашель, тяжёлый и надсадный, и я полезла в карман за ножом.

Внизу оказался короткий коридор с тремя дверями. Две стояли открытыми: за одной хранили поленья, за другой размещались стол, таз и узкая кушетка с ремнями. На столе лежали стеклянные трубки и сложенная ткань с тёмными пятнами, которую я узнала без всяких сомнений.

Я сама выдала эту простыню пять дней назад. На углу была моя грубая штопка, а теперь через неё проходил бурый развод. Мне стало противно от мысли, что всё это время я всерьёз строила догадки о прожорливой любовнице.

— Если опять принесли эту дрянь, можете выпить сами, — сказали за третьей дверью. — А Валькрофту передайте, что я ещё помню его обещание. Пусть приходит без своей своры, поговорим.

Голос оказался низким, хрипловатым и совершенно не похожим на голос человека, готового покорно ждать следующего визита лекаря. Я подошла ближе, стараясь не задеть носком камень. В толстой двери имелось маленькое зарешечённое окно, до которого мне пришлось потянуться.

— Я принесла котлету, — ответила я. — За её состав могу поручиться лично. А насчёт своры у нас пока только один гусь, но его я бы тоже не стала вам рекомендовать.

За дверью замолчали, затем по камню скользнул металл. В глубине комнаты обозначилась движущаяся тень. Я потянулась к зарешечённому окошку и разглядела мужчину у стены.

На нём были штаны, низко сидевшие на бёдрах, так что первоначальное впечатление о полной наготе оказалось преувеличенным. Всё остальное, однако, оставалось открытым, и я невольно отметила широкие плечи, сильную шею и живот, на котором даже плен не сумел уничтожить крепкие мышцы. Потом заметила синяки, кровоподтёки на сгибах локтей и перестала рассматривать то, что при иных обстоятельствах рассмотрела бы с удовольствием.

Одно его запястье охватывал широкий тёмный браслет. От него к кольцу в стене тянулась цепь, слишком короткая, чтобы добраться до двери. Волосы незнакомца падали на лицо, но глаза я увидела хорошо: светлые, внимательные, со странным золотистым ободком вокруг зрачков.

— Кто вы? — спросил он. — Где Гаспар? Отвечайте.

— Марта Вереск, старшая служанка. Гаспар ушёл, и если мне повезёт, споткнётся на лестнице. А вы, я так понимаю, тот самый караул у северных ворот, который съел недельный запас говядины.

— Откройте дверь. Ключ должен быть у управляющего, на отдельной связке. Принесите его сюда и поторопитесь.

Я посмотрела на него ещё раз, уже без всякого любопытства к плечам. Этому мужчине явно было плохо, но дурное самочувствие не мешало ему разговаривать со мной так, будто я опоздала подать карету. После утреннего завтрака запас моего почтения был израсходован до донышка.

— Сейчас вернусь, — сказала я. — Только кое-что возьму. А вы пока подумайте над последним словом.

Я отступила от двери прежде, чем он успел ответить. В комнате лекаря нашёлся кувшин с водой, чистая оловянная кружка и небольшая чашка, в которой пахло горькими травами. Чашку я оставила на месте, воду понюхала и осторожно попробовала кончиком языка.

Когда я вернулась, мужчина стоял ближе к свету. На скулах у него выступили красные пятна, а цепь натянулась так, что кольцо в кладке слегка повернулось. Я перестала двигаться и прислушалась, не послышались ли наверху шаги.

— Не дёргайтесь, — велела я вполголоса. — Тут у графа всё держится кое-как. Обрушите стену, и мне опять придётся вызывать каменщика, а ему ещё за водосток не заплатили.

— Вы понимаете, что происходит? — спросил он. — Или думаете, я здесь по собственной воле? Мне нужна помощь, а не разговоры о кладке.

— Помощь я принесла. Только до двери вы не дойдёте, а решётка узкая. Здесь внизу есть отверстие, куда ставят посуду?

Он посмотрел на меня недоверчиво, потом указал подбородком на маленькую дверцу возле пола. Я присела, придерживая юбку коленями, и обнаружила простой наружный засов. Внутри пахнуло холодом и несвежей соломой, и при виде этого низкого проёма у меня так сжало горло, что пришлось сердито втянуть воздух.

Я подала кружку, стараясь не задеть его руку. Мужчина взял воду осторожно, будто ожидал, что я в последний момент передумаю, и сделал несколько небольших глотков. Пальцы у него дрожали, хотя он явно пытался это скрыть.

— Не залпом, — сказала я. — Сначала немного, потом ещё. Если вас начнёт выворачивать, я внутрь не проберусь, дверца моих достоинств не предусматривает.

Он опустил кружку и впервые посмотрел на меня без прежней настороженной злости. Потом взгляд его скользнул по моим плечам и груди, и я от души понадеялась, что зрение у пленника в порядке. Живой интерес к окружающему миру был хорошим признаком, хотя именно сейчас мне больше хотелось узнать, кто довёл его до такого состояния.

— Вы действительно служите здесь? — спросил он. — Не у Керна? И вас никто не посылал?

— Уже семь лет здесь служу. Сегодня утром думала, что худшее в этом замке — графские счета, но теперь начинаю сомневаться. Вас как зовут?

Мужчина помедлил, затем назвался Рейнаром Арденом. Имя я узнала по гербовым конвертам, которые доставляли графу. На печати был крылатый зверь, обвивавший башню, и я невольно посмотрела на браслет пленника.

— Лорд Арден? — уточнила я. — Северный род? У вас ещё дракон на гербе и девиз такой, что его без вдоха не прочитаешь?

— Вижу, вы понимаете, с кем говорите. Мне необходимо выбраться отсюда. Если поможете, моя семья щедро вас вознаградит.

— Отлично, — сказала я, протягивая через отверстие завёрнутую котлету. — Начните со слова «пожалуйста». В вашей семье, надеюсь, знают, где его ставить.

Рейнар смотрел на свёрток так долго, что бумага успела зашуршать у меня в пальцах. Потом потянулся, принял еду и прижал свободную руку к колену. На мгновение мне показалось, что он сейчас рассмеётся, но лицо лишь болезненно дёрнулось.

— Пожалуйста, Марта, — произнёс он наконец. — Помогите мне выбраться. Пока он не вернулся.

От этих последних слов я невольно оглянулась на лестницу. Наверху было тихо, только где-то за камнем стучала вода, для которой я так и не успела поставить ведро. Я подвинула к проёму кувшин и осторожно прикрыла дверцу, оставив возможность разговаривать.

— Я посмотрю, что можно сделать. Но сначала вы расскажете, что это за браслет, почему вас держат на цепи и зачем сюда ходит лекарь. И только попробуйте соврать, я семь лет принимаю отчёты Гаспара, у меня глаз намётан.

Рейнар медленно развернул бумагу, и запах жареного мяса заполнил холодную камеру. Я поднялась, чувствуя, как затекли ноги, и оперлась ладонью о дверь. В замке над нами никто ещё не знал, что у хозяйственных неприятностей только что появилось имя, а я уже понимала: вычеркнуть его из расходной книги у меня не получится.

Глава 2

Рейнар съел котлету с таким сосредоточенным выражением, будто решал судьбу северных земель. Я смотрела через решётку, стараясь не замечать, как он подбирает пальцем крошки с бумаги, и сердилась всё сильнее. Котлеты у нас получались жёстковатыми, но до этого вечера мне и в голову не приходило стыдиться, что я съела сразу две.

— Теперь рассказывайте, — сказала я, когда он свернул пустую бумагу. — Начните с лекаря. Только без благородного «это слишком опасно для ваших нежных ушей», они у меня пережили прорванную канализацию и исповедь пьяного конюха.

Он поставил кружку на пол и провёл ладонью по лицу. Вблизи стало видно, что под глазами у него лежали тёмные тени, а на шее, чуть выше ключицы, желтел старый синяк. Браслет на запястье тихо звякнул о цепь, и Рейнар опустил руку, словно вспомнил о нежелательном свидетеле.

— Керн берёт мою кровь. Раз в несколько дней, иногда чаще. Граф говорит, что проверяет действие какого-то лекарства, но я не давал согласия ни на лечение, ни на пребывание здесь.

— Зато укрепляющую настойку выписывает на себя, — заметила я. — Вот ведь заботливый. Такого хозяина и в могилу проводить жалко, обязательно кто-нибудь выкопает по ошибке.

Рейнар посмотрел на меня внимательнее. Потом спросил, давно ли я знаю о подземелье. Я почувствовала, как неприятно кольнуло под рёбрами, и покрепче сжала решётку.

— Десять минут, — ответила я. — И поверьте, они мне не понравились. До этого считала, что здесь прячут любовницу, хотя теперь вижу: на любовницу вы слишком плохо устроены.